В четверг тридцать первого января на планёрке Нечаев распределял дела.

— В Заречном — серия угонов. Третий мотоцикл за две недели. Вчера ночью — четвёртый. Хозяин утром заявил.

Петрухин фыркнул:

— Молодёжь балуется.

— Балуется или нет — но статья есть. Кому?

Горелов посмотрел на меня.

— Возьмём с Вороновым.

— Берите.

После планёрки мы остались в кабинете. Горелов разворачивал карту Заречного — тонкую схему, выщипанную из общей карты района.

— Четыре мотоцикла, — сказал он. — Все — в одном радиусе, два километра. Все — за две недели, ночью. Кто-то местный, знает дворы.

— Молодые?

— Возможно. Старики так не делают.

— Оставляют где?

— Один нашли — на пустыре за бараками, разобранный. Снимали запчасти. Двух не нашли — увезли куда-то. Четвёртый — заявление вчера, ещё не искали.

Я смотрел на карту. Заречный — окраина, деревянные дома, бараки, новостройки на дальнем краю. Два километра — это десять-пятнадцать домов, из которых нужно выкопать пацанов.

— Хорь?

— Хорь, — кивнул Горелов. — Он там не часто бывает, но связи есть. Спрошу.

— Я к нему сейчас.

— Иди.

К Хорю я пришёл к одиннадцати. Сторожка, печка, чай. Ковпак на полу — поднял голову, опустил. Привык уже.

— Воронов.

— Хорь. Угоны в Заречном слышал?

— Слышал.

— Кто?

Он подумал.

— Молодёжь. Точно. Знаю человека, через которого сбывают запчасти. Скупщик в Заречном — Севастьянов, дом тридцать четыре по Береговой. Он не блатной, обычный жулик. Лет пятидесяти. Принимает у пацанов, перепродаёт через свой канал.

— Кто пацаны?

— Не знаю поимённо. Но — слышал, что компания. Четверо или пятеро. Ходят вместе. Главного зовут Жгут — настоящего имени не знаю. Лет восемнадцати, отсидел уже один раз малолетку за хулиганство.

— Севастьянов скажет?

— Если правильно подойти — скажет. Деньгами не подкупишь, прижать надо. У него самого статья за скупку — если сядет, полтора года минимум.

— Понятно.

Я записал.

— Хорь.

— Да?

— Спасибо.

— Не за что.

В пятницу мы с Гореловым пошли к Севастьянову. Без формы, в гражданском. В обед — он дома, я знал из утреннего опроса соседей.

Дом тридцать четыре — обычная деревянная пятистенка, с забором, с собакой во дворе. Я постучал.

Открыл крупный мужчина с обвисшим лицом. В свитере, в тапочках.

— Чего?

— Севастьянов? Угрозыск. Поговорить.

Он замер на секунду.

— Заходите.

Мы вошли. Жена его сидела на кухне — чистила картошку. Поглядела на нас, ничего не сказала.

В горнице сели за стол. Севастьянов — напротив, мы с Гореловым — рядом.

— Слушаю, — сказал он.

— Севастьянов, — Горелов начал без предисловий, — мы знаем, что вы скупщик. Что принимаете запчасти от пацанов с угнанных мотоциклов. Доказательства — собирали несколько недель. Сейчас — вопрос: пойдёте под статью один или сдадите тех, кто угоняет?

Он посмотрел на нас. Не возмутился, не отрицал. Подумал.

— Если сдам — мне что?

— Скупка — статья, но мы не открываем дело сегодня. Если сдадите — оставим скупку в стороне. Если не сдадите — берём по полному.

Он смотрел на стол. Долго.

— Жгут.

— Кто такой Жгут?

— Сорокин Андрей. Восемнадцать лет. Живёт на Береговой, шесть. С ним — четверо, все с одной улицы. Угоняют по очереди.

— Имена.

— Сорокин — главный. Костыль — это Костин Олег, ему семнадцать. Жбан — Жбанков Сергей, восемнадцать. Тимка — Тимохин Вася, шестнадцать. И ещё один новый — недавно прибился. Его не знаю. Молодой, лет шестнадцать. Запчасти приносят они вчетвером, новый — нет.

Я записывал. Внутри что-то замерло — «новый, лет шестнадцать». Пашка, сын Геннадия, — семнадцать. Он мог быть.

— Когда последний раз приходили?

— Вчера. Привезли двигатель и колёса — с того, четвёртого. Я заплатил.

— Деньги где?

— Уже разнесли. Спрятать не успели.

— Часто приходят?

— Раз в неделю в среднем. Зависит от того, как угнали.

Горелов кивнул.

— Севастьянов. С завтра — наблюдаем за вами и за ними. Если появятся — сообщите дежурному в отдел. Ваше слово — оставим скупку.

— Понятно.

— Подтвердите письменно?

Он подумал. Кивнул.

— Подтвержу.

Мы взяли его объяснительную — без давления, без угроз. Он подписал. Мы вышли.

На улице Горелов сказал:

— Новый, шестнадцать лет. Жалеешь, что я его взял?

— Не знаю.

— Думаешь — сын Геннадия?

Я посмотрел на него.

— Возможно.

— Тогда — ты с ним сам разберёшься. Я не лезу.

— Спасибо.

В субботу я думал о Пашке весь день. Видел его несколько раз — мельком, на лестнице, во дворе. Рослый, худой, с тёмной чёлкой, с угрюмым взглядом подростка. Я никогда не разговаривал с ним больше, чем «здравствуй».

Геннадий — да. С Геннадием я говорил часто, особенно с тех пор, как он перестал пить. Они начали восстанавливать отношения — Нина Васильевна об этом говорила. Каток, рыбалка вместе. Это было хрупко, новое.

Если Пашка в банде — это сломает всё. Геннадий снова сорвётся. Я знал — по своей жизни, по таким же случаям.

Вечером я вышел во двор. Пашка был там — сидел на скамейке у подъезда, курил. Зимой, без шапки.

Я подошёл.

— Привет.

Он поднял глаза. Кивнул.

— Холодно.

— Ничего.

Сидел молча. Я тоже сел рядом — на другой край скамейки.

— Курить вредно, — сказал я.

— Знаю.

Молчание.

— Пашка. Школу заканчиваешь?

— В мае.

— Что дальше?

— Не знаю.

— Отец говорит — техникум.

— Отец всё говорит. Мне не туда.

— А куда тебе?

Он посмотрел на меня. Угрюмо.

— Не знаю. Куда-то — не сюда.

— В армию?

— Может быть.

Он погасил папиросу о скамейку. Встал.

— Пойду.

— Пашка.

— Что?

Я смотрел на него. Хотел сказать что-то — но не нашёл слов. Просто:

— Береги себя.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

Ушёл в подъезд.

Я остался на скамейке. Сидел минуту.

Потом — пошёл к Геннадию.

Я постучал в его комнату. Геннадий открыл — в свитере, с книгой в руке. Удивился.

— Алёша?

— Можно поговорить?

— Заходи.

Комната у него была маленькая, проходная — он тут жил один с тех пор, как Тамара ушла лет пять назад. Кровать, шкаф, стол, две полки с книгами. Чисто, аккуратно.

Я сел на стул. Он — на кровать.

— Геннадий.

— Слушаю.

— Это — серьёзный разговор. И — может быть тяжёлый.

— Понимаю.

Я подумал, как сказать. Решил — прямо.

— У меня в работе сейчас — серия угонов мотоциклов в Заречном. Молодёжная банда. Один из информаторов сегодня сказал — у банды есть «новый», молодой парень, лет шестнадцати. Имя пока не названо. Я подумал — спросить вас.

Геннадий смотрел на меня. Лицо не двигалось.

— Пашка?

— Я не знаю. Возможно. Хочу узнать у вас.

Он закрыл глаза. Долго сидел так. Потом открыл.

— Алёша, — сказал он тихо. — Я думал, что ошибаюсь.

— В чём?

— В нём. Последние два месяца — он стал поздно приходить. Иногда — с деньгами в кармане. Я спрашивал — где? Он говорил — друг дал, на временно. Я не лез. Хотел — верить.

— И?

— Сейчас понимаю — нет. Это — банда. Я знаю эту компанию. Сорокин — Жгут — он у нас в подъезде вырос, я его знаю с детства. Плохой парень. Сидел уже. Если Пашка с ним — это вопрос времени, когда тоже сядет.

Я молчал. Геннадий смотрел в стену.

— Алёша. Я не пил полгода. Сейчас — хочется так, как никогда. Мне нужно — что-нибудь делать, иначе я сорвусь.

— Не срывайтесь.

— Алёша. Скажите мне — что делать.

Я подумал.

— Геннадий. Слушайте. У меня есть план.

— Слушаю.

— Завтра — я сам поговорю с Пашкой. Не как мент — как сосед. Узнаю — действительно ли он там. Если да — у меня будет один шанс его вытащить, до того как Горелов и я возьмём банду.

— Какой шанс?

— Я закрою глаза на один эпизод. Если Пашка завязывает — я его не оформляю. Это нарушение для меня. Но — если он завяжет, отойдёт от компании, не пойдёт с ними дальше — я закрою глаза. Один раз.

Геннадий смотрел на меня.

— Это — ваш риск.

— Мой риск.

— Вы — для нас?

— Для Пашки. Чтобы не сел в шестнадцать.

Геннадий молчал минуту. Потом кивнул.

— Спасибо, Алёша.

— Не благодарите. Сначала — поговорю с ним.

— Когда?

— Завтра. Утром. Скажите ему — соседушка хочет с ним поговорить. Серьёзно. Чтоб пришёл в мою комнату в десять.

— Скажу.

— И — Геннадий. Не пейте сегодня. Прошу.

— Не буду.

Я вышел из его комнаты.

В воскресенье в десять Пашка постучал в мою дверь.

Я открыл. Он стоял — в свитере, в спортивных штанах, с угрюмым лицом, как всегда. Но — настороженный. Понял, что отец говорил серьёзно.

— Зайди.

Он зашёл. Я закрыл дверь.

Сел за стол, показал ему — «садись напротив». Он сел.

— Курить будешь?

— Нет.

Молчали. Он смотрел в стол.

— Пашка. Я знаю, что ты в банде Жгута.

Он замер. Поднял глаза.

— Кто сказал?

— Не важно. Я знаю. Скупщик ваш сдал. У меня — имена твоих друзей: Костыль, Жбан, Тимка. И «новый, шестнадцать лет, недавно прибился». Это — ты.

Он молчал.

— Сколько эпизодов на тебе?

— Один, — сказал он тихо.

— Один?

— Я был на одном — с ними. Они угоняли, я стоял рядом, на дозоре. Запчасти не носил, денег не получил. Жгут сказал — следующий раз получишь. Я — не пошёл.

— Когда был?

— На прошлой неделе, в среду.

— И больше — нет?

— Больше — нет.

— Почему не пошёл?

Он посмотрел в сторону.

— Думал. Дома — отец, последние месяцы — нормально живёт, не пьёт. Я с ним стал ходить — на каток, разговаривать. Если меня посадят — он сорвётся. Это я знаю.

Я смотрел на него. Это говорил мальчишка — не мужчина, не вор. Мальчишка.

— Пашка.

— Что?

— У тебя — один эпизод. Доказать его — у меня сложнее, чем эпизоды Жгута и других. На допросе скупщик не назвал тебя по имени — только «новый, не знаю». Если ты — отойдёшь сейчас, не пойдёшь с ними, я могу закрыть глаза. Один раз. На тебя.

Он смотрел на меня. Глаза начали блестеть — не плакать ещё, но близко.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Но условия — жёсткие. Первое — с компанией завязываешь. Сегодня. Не приходишь к ним, не отвечаешь на звонок, не идёшь на их встречи. Если позвонят — скажешь «больше не могу, мать узнала, отец прибьёт».

— Понятно.

— Второе — об этом — никому. Ни матери, ни друзьям, ни Жгуту. Только отец знает, и я. Если хоть кто-то ещё узнает — я не смогу тебя защитить. Я нарушаю служебный долг — и если это всплывёт, у меня будут проблемы.

— Никому.

— Третье — ты идёшь учиться. Куда — твой выбор, но идёшь. Не сидишь дома. Техникум, профучилище, армия — куда угодно, но в марте определись.

— Понял.

— Четвёртое — если я узнаю, что ты ещё раз связался с такими — оформляю по всем эпизодам. И этому, и тем, что ты не делал. Это будет жёстко.

Он смотрел на меня. Кивнул.

— Не свяжусь.

— Точно?

— Точно.

— Поклянись.

Он молчал секунду. Потом тихо:

— Клянусь. Матерью.

— Хорошо.

Молчали.

— Пашка. Пойди сейчас к отцу. Скажи ему — что говорил со мной, что обещал. Без подробностей. Скажи: «соседушка дал шанс, я взял». Этого достаточно.

— Скажу.

— И — Пашка.

— Что?

— Это — большой подарок, который ты получил. Не каждому в твоём возрасте такой даётся. Не растрать.

— Не растрачу.

Он встал. Стоял минуту, не зная что сказать. Потом тихо:

— Спасибо.

— Иди.

Он вышел. Я остался сидеть за столом.

В понедельник я работал с Гореловым по делу. Севастьянов сообщил — Жгут с компанией собираются ночью, в среду шестого, на угон пятого мотоцикла. Уже выбрали жертву. Севастьянов — будет дома, ждёт запчасти.

Мы планировали — засаду в среду ночью.

Во вторник пришла информация от Хоря — Чуня снова появился в Краснозаводске. Ездит по тем же бывшим связям Громова. Видимо, продолжает работу, начатую в декабре.

— Брать? — спросил Горелов.

Я подумал. Решил — нет.

— Не брать. Он — мелочь. Возьмём — получим только его. Если оставим под наблюдением — может вывести на следующее звено.

— Согласен.

— Передам Зимину через Валю — пусть он решает, как с ним поступить.

— Хорошо.

Я написал короткую записку. Без имён — только: «Чуня в городе, продолжает». Запечатал. В обед зашёл к Вале — отдал. Она кивнула, спрятала в карман.

— Передам.

— Спасибо, Валя.

В среду шестого февраля ночью мы взяли банду.

Засаду организовал Горелов — у дома потенциальной жертвы, в Заречном. Я был в группе — двое со мной и постовой. Жгут пришёл с двумя — Костылем и Жбаном. Тимка с ними не пошёл — заболел. «Нового» — Пашки — тоже не было.

Пацаны начали возиться у мотоцикла на улице. Жгут — за рулём, заводил. Костыль — открывал замок цепи. Жбан — стоял на дозоре.

Мы вышли из засады. Три человека. Жбан крикнул — «менты!». Жгут попытался уехать — не успел, мотоцикл не завёлся. Костыль побежал — его взяли через пятьдесят метров.

Через двадцать минут все трое — в наших руках. Никто не сопротивлялся всерьёз — Жгут пытался ударить, но Горелов перехватил.

В отделе оформили. Жгут молчал. Костыль и Жбан — заговорили. Назвали схему, скупщика, эпизоды. Подтвердили — вчетвером. Без «нового».

— А кто пятый? — спросил Горелов на допросе. — Севастьянов сказал — «новый, шестнадцать лет».

Костыль пожал плечами.

— Был один. На прошлой неделе. Один раз. Парень с нашего района. Передумал, не пошёл больше.

— Имя?

— Не помню.

— Кличка?

— Не было клички. Просто — пацан.

Горелов посмотрел на меня — мельком. Я не дрогнул.

— Хорошо. Один раз — без клички — отдельно искать не будем, — сказал Горелов. — Главное — главную банду взяли.

Костыль пожал плечом.

— Как хотите.

В четверг и пятницу мы оформляли дело. Всё прошло чисто. Никакого «нового шестнадцатилетнего» в материалах не появилось.

В пятницу вечером, когда выходили из отдела, Горелов сказал тихо:

— Алёша.

— Что?

— Ты в форме. Что бы ты ни сделал — это твоё дело, я не лезу. Но — будь осторожен. Один раз — можно. Регулярно — нельзя.

Я посмотрел на него.

— Один раз.

— Хорошо.

Мы шли к остановке. Снег под ногами скрипел. Молчали.

В субботу я сидел дома. Открыл матрас — достал папку Митрича. Положил на стол.

Сидел, смотрел.

В этой папке — протокол вскрытия Воронова Алексея Михайловича. Девятнадцатый год его жизни закончился в Москве, на заводе имени Орджоникидзе, семнадцатого марта семьдесят пятого года. Внутренний врач написал — удушение. Внешний акт — несчастный случай. Кто-то заменил.

Кому показать первой? Я думал об этом всю неделю.

Ирина — она увидит юридическую сторону, скажет «материал для дела». Это правильно — но это не главное в папке.

Митрич — он передал её. Он знает, что в ней. С ним нужно поговорить о другом — где он взял.

Зимин — скорее всего, он уже знает. Или — не знает, но узнает быстро. Показывать ему смысла нет.

Никому. Сначала — самому пожить с этим. Понять.

Я закрыл папку. Спрятал в тетрадь. Тетрадь — под матрас.

Сел.

Воронов А. М. был — реальный человек. Девятнадцать лет, рабочий завода. Я ничего о нём не знал — кроме фамилии и даты смерти. Сейчас — знаю чуть больше. Его — задушили. Кто-то — подменил протокол. Это значит — это было организовано. Не случайная драка, не пьяная разборка.

Двадцатидвухлетний рабочий — что он мог знать или видеть? Что-то — на заводе. Может быть — про схему. Завод имени Орджоникидзе в Москве — производит оборонное оборудование. Возможно — туда же тянулась связь, что и через Громова в Краснозаводске. Если так — Воронов А. М. видел что-то, и его убрали.

И — я живу в его теле. Сначала — случайно. Сейчас — уже не случайно. Я начал работу, которую не закончил он. Может быть — его последняя мысль перед смертью была: «как жалко, что не успею всё рассказать». А — я успеваю.

Это была странная мысль. Не утешительная — но какая-то. Связь через тело, которое я не выбирал.

Я лёг на кровать. Лежал, смотрел в потолок.

Завтра — воскресенье. У Ирины. Может быть — расскажу про папку. Или — нет.

В воскресенье я был у Ирины.

Она готовила ужин. Я сидел на кухне, наблюдал. Она резала овощи, ставила воду на плиту. В уютном свитере, волосы распущены, как дома.

— Алексей.

— М?

— Ты уже неделю — не здесь.

— В смысле?

— Думаешь о чём-то. Молчишь больше.

Я смотрел на неё. Решил.

— Ира.

— Что?

— Я тебе кое-что покажу. После ужина. В другой раз я бы не стал — но хочу, чтобы ты знала.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо.

Мы поужинали. Молча, спокойно. Потом помыли посуду. Потом я сказал:

— Подожди.

Я пошёл в прихожую. В кармане пальто лежала папка — я её взял с собой, в свернутом виде. Принёс в комнату, положил на стол.

Ирина села на диван. Я — рядом.

— Что это?

— Папка из Москвы. Получил в среду на прошлой неделе. Через Митрича.

— Митрича?

— Старый сосед. У него — связи в МУРе. Через своих — достал.

Я открыл первый лист. Она наклонилась, читала. Долго.

Потом — посмотрела на меня.

— Воронов А. М. Это — твой родственник?

Я подумал. Решил — наполовину правду.

— Это — человек, чья смерть имеет отношение к моему делу. К Громову, к Терентьеву. Воронов А. М. работал на московском заводе. В семьдесят пятом — нашёл что-то. Его убрали. Подменили протокол вскрытия.

Она перечитала листок. Изучала.

— Удушение.

— Да.

— И — внешний акт говорит «несчастный случай».

— Да.

— Это уже доказано документально?

— Это — копия внутреннего протокола, который был в архиве МУРа. Внешний акт — лежит в архиве завода и в загсе.

— Если поднять оба и сравнить — дело откроется.

— Да.

— Алексей. Это — серьёзно. Это — не один эпизод, а схема. Москва. Здесь — давление на нашу прокуратуру. В Ленинграде — Алексеев. И — этот Воронов А. М. пятилетней давности. Это — целая сеть.

— Знаю.

— Что ты с папкой будешь делать?

— Хочу — поднять дело Воронова А. М. в Москве. Через прокуратуру. Через Зимина — проще, через тебя — медленнее, но чище.

Она задумалась.

— Через прокуратуру — это запрос в Московскую прокуратуру. Долго, бюрократично. Они могут отказать — «дело давно закрыто, оснований возобновлять нет».

— А Зимин?

— Зимин — быстрее, но непонятно. Я бы не стала ему всё показывать. Что он сделает с материалом — мы не знаем.

— Согласен.

Молчали.

— Алексей. У меня предложение. Я через мою однокурсницу из Москвы — она работает в прокуратуре района. Я ей напишу неофициально, попрошу проверить — есть ли в архиве следы дела Воронова А. М. Если есть — она сообщит, есть ли возможность возобновления. Это — медленнее, но безопаснее.

— Хорошо.

— Когда пишу?

— На этой неделе.

— Сделаю.

Я кивнул. Закрыл папку, отложил.

Мы сидели на диване. Молчали.

— Алексей.

— Что?

— Этот Воронов А. М. — он тебе чем-то близок?

Я подумал. Сказал:

— Странно — да. Я узнал о нём недавно — но мне кажется, я ему обязан. Закрыть его дело. Узнать, кто его убил. Это — стало личным.

— Это — нормально. В нашей работе так бывает.

— Да.

Она положила руку мне на колено. Не говорила. Просто — была рядом.

Это было — то, что мне нужно. Не слова. Присутствие.

В понедельник одиннадцатого февраля Геннадий пришёл ко мне вечером. Без стука — постучал, я открыл. С бутылкой в руке. Не водки — наливки. Той самой, которая стояла у Нины Васильевны на полке.

— Алёша.

— Заходите.

Он зашёл. Поставил бутылку на стол. Сел.

Долго не говорил.

— Спасибо, — сказал наконец.

— Не за что.

— Очень за что. Пашка — другой стал. Не пьёт, не курит, ходит с книгами. На прошлой неделе сказал — буду в техникум поступать. По электротехнике, как я хотел.

— Хорошо.

— Алёша. Я знаю — ты мне жизнь сберёг. И ему. Это — больше, чем работа.

Я молчал.

— Налью? — спросил он.

— Нальёте.

Он налил. По рюмке.

— Не за бутылку, — сказал он. — За то, что Пашка живёт.

— За Пашку.

Выпили. Сидели, молчали.

— Геннадий.

— Что?

— Не пейте.

— Не буду. Это — единственная сегодня.

— Хорошо.

Он встал.

— Я пошёл. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он вышел.

Во вторник двенадцатого утром Нина Васильевна постучала в мою дверь. Это было — редкость. Обычно мы пересекались на кухне.

— Заходите.

Она зашла. Постояла у двери. Я сел за стол, она — на кровать.

— Алёша.

— Да?

— Геннадий мне сказал — спасибо тебе. Я не спрашиваю за что. Просто — молодец.

Я смотрел на неё.

— Нина Васильевна.

— М?

— Это — нарушение. Я закрыл глаза на одно. Если бы Горелов узнал прямо — он бы мог взять с меня объяснительную.

— Я не спрашиваю — что и как. Я знаю — ты сделал правильно. Это видно по Пашке — он другой стал. Это видно по Геннадию — он не пьёт. Это — твоё. Молодец.

Она встала.

— Иди работай. Не опаздывай.

Она вышла.

Я сидел за столом. Достал папку из тетради под матрасом. Положил на стол.

Воронов А. М. Девятнадцать лет. Завод Орджоникидзе. Удушен. Подменили протокол.

Я закрыл папку, спрятал обратно.

Жизнь в Краснозаводске продолжалась. Одно дело — закрыто, другое — впереди. Пашка спасён. Геннадий держится. Нина Васильевна — рядом. Ирина — со мной. Горелов — в команде. Нечаев — мягко прикрывает. Хорь — на станции. Валя — с письмами. Митрич — со своими каналами.

И — папка под матрасом. С протоколом вскрытия человека, в чьём теле я живу.

Я надел пальто, шапку, сапоги. Вышел на улицу.

Февральский мороз — двадцать. Снег под ногами скрипит. До отдела — пешком, двадцать минут.

Я шёл — в ритме, который стал привычным.

Мой город. Моя жизнь. Чужая, неожиданная — но уже моя.