В субботу девятнадцатого января мы с Гореловым приехали в отдел в восемь.

Суббота — рабочий день, но короткий. До часу. Мы сели за свои столы, разложили папки.

— Сегодня, — сказал Горелов, — поднимаем дело Потапова заново. Полностью. И — начнём составлять план следственных действий. Совместно с прокуратурой. Ирина обещала зайти к десяти.

— Хорошо.

Я открыл свой блокнот — тот, в котором уже за последнюю неделю накопилось много. Терентьев. Ставровский. Маевский (Свердловск, убит). Карсавин (Тула, жив). Сторожев. Хохлов. Алексеев. Гинзбург. Имена, имена.

— Юр.

— Что?

— Я хочу начать с двух направлений. Первое — водитель Потапова, тот, кого мы нашли в областном центре. Едем к нему на следующей неделе, опросим заново — теперь у нас есть имена, можно показать фотографии. Второе — переписка Потапова. Если он звонил в ЦК Терентьеву — где-то остался след. Через коммутаторы, через журналы переговоров. Это можно поднять.

— Это можно. Через знакомых на телефонной станции — попрошу. Только тихо.

— И — третье. Тело. Эксгумация.

Горелов посмотрел на меня.

— Это решает прокуратура.

— Знаю. Спрошу у Ирины.

В десять Ирина пришла в отдел. В пальто, с папкой под мышкой. Здоровались сдержанно — мы оба знали, что в коридорах слышно. Но я видел — она светится тихо. Что-то изменилось после пятницы.

Сели у нас в кабинете. Я закрыл дверь.

— Я говорила с Иваном Михайловичем, — сказала Ирина. — С нашим прокурором района. Он подписал постановление о проведении следственных действий по делу Потапова в полном объёме. Пока — без эксгумации, эту часть надо обосновывать отдельно.

— Понял.

— Допрос Громова — на той неделе. Я еду с тобой.

— Хорошо.

— Свидетели — водитель в областном центре, плюс кого ещё подберём. С Лапшиным — отдельный вопрос, он в Ростове. Когда едешь?

— Думаю — в феврале. Сейчас ещё не время.

Горелов кивнул.

— И — Ирина, — сказал он, — мы тут думаем над переписью звонков Потапова за осень семьдесят четвёртого. Возможно ли получить?

— Архив телефонной станции. Это запрос — через прокуратуру, по моей подписи. Сделаю.

Я смотрел на неё. Она была — собранная, рабочая. Не та, что в пятницу в ресторане. Сейчас — прокурор. Это нравилось мне обеим сторонами: и тем, как она работает, и тем, что вечером может стать другой.

К одиннадцати мы расписали план. Ирина ушла. Мы с Гореловым сели разбирать архив.

В одиннадцать тридцать в кабинет ворвался Петрухин — не своим обычным тоном, а взволнованно.

— Воронов!

— Что?

— На Лесной — драка ночью. Сторожа со второй базы избили. Тяжело.

Я замер.

— Сторожева?

— Виктора Сторожева. В Заречной больнице. Жена утром нашла, не пришёл со смены. Прибежала на базу — там его в углу, без сознания. Скорая увезла, доложили нам.

Я встал.

— Поехали.

— Куда?

— В больницу.

Заречная больница — небольшое двухэтажное здание на окраине, серые стены, скрипучие коридоры. Сторожев был в палате на четверых, у окна. На лице — синяки, повязки. Сломаны рёбра, сотрясение. Левая рука в гипсе.

Он спал. Жена сидела рядом — маленькая женщина, в шерстяной кофте, с заплаканным лицом.

Я представился. Она кивнула.

— Когда привезли?

— Утром, в восемь. Скорая ехала минут двадцать. Хирург сказал — рёбра, сотрясение, гематомы. Жить будет, но — побои тяжёлые. Месяц в больнице, минимум.

— Кто его нашёл?

— Я. Не пришёл со смены — он всегда в семь возвращается. В восемь я пошла на базу. Сторожка пустая. Я — за неё, в дворик. Лежал в углу, у забора. Без сознания.

— Вы видели — кто?

— Никого. Двор — пустой. Только следы на снегу — троих. Уходили в сторону переулка.

— Сейчас он говорит?

— Говорит — но плохо. То в сознании, то нет. Хирург сказал — приходить в себя будет день-два.

Я кивнул. Мы с Горелов отошли в коридор.

— Юр. Это они.

— Почти точно. Ставровский — приезжал в декабре, проверял. Сторожев молчал, но Ставровский его «отметил». В январе — прислали группу.

— Не убили.

— Не успели. Или — не хотели. Возможно — это предупреждение. Сторожеву и через него — нам.

Я подумал.

— Юр. Его нужно перевести.

— Куда?

— К родственникам — у него же кто-то должен быть. В другом городе.

— Сестра у него в Ярославле, я видел в личном деле.

— Когда выпишут — отправим. До этого — охрана у палаты.

— Как организуем?

— Через Нечаева. Скажу — нужна охрана для свидетеля по делу Потапова.

— Сделаем.

В отделе я зашёл к Нечаеву. Объяснил ситуацию. Нечаев слушал, не перебивал.

— Сторожев — твой источник?

— Был. Источник, не агент. Я с ним разговаривал в пивной на прошлой неделе — без протокола.

— Понятно. — Он вздохнул. — Воронов, это плохо. Это значит — система реагирует. Они показывают, что могут.

— Знаю.

— Охрану — обеспечу. У дежурного посту — два человека на смену, до выписки. Это два месяца, минимум. Это будет видно — что мы охраняем. Это будет давление на ту сторону — что свидетель под защитой.

— Спасибо.

— И — Воронов. Ты понимаешь, что после этого они на тебя могут пойти прямо.

— Понимаю.

— Не один ходи по тёмным улицам. Особенно вечером.

— Принял.

К двум часам мы организовали охрану — два постовых на сутки в больничном коридоре, у двери палаты. Жене сказали — никаких посетителей без согласования с нами. Жена, испуганная, согласилась.

Я вернулся в отдел. Сел за стол.

В голове — Сторожев. Я с ним поговорил один раз, он был мне информатором — на одну встречу. И — за это его избили. Он лежит сейчас с переломанными рёбрами, и его жена плачет в коридоре больницы. Это — на моей совести.

И — я не мог обещать, что больше такого не будет. Я только мог обещать защитить его дальше.

Горелов подошёл, сел напротив.

— Не казнись.

— Не казнюсь.

— Казнишь.

Я посмотрел на него.

— Юр. Я просил его помочь. Он помог. И — теперь.

— Он помог, потому что хотел. Ты ему предложил защиту — он подумал, согласился. Это его выбор. Не твой.

— Я знаю.

— Знаешь, но — внутри всё равно тяжело.

— Тяжело.

Мы посидели молча.

— Алёша.

— Что?

— В этой работе — иногда так. Не всегда выходит спасти. Но — всегда нужно стараться.

Я кивнул.

В выходные я был дома. Воскресенье — Нина Васильевна испекла пироги, мы поели вдвоём, она рассказала, что Геннадий с Пашкой сходили на каток вместе, впервые за несколько лет.

— Геннадий хороший человек, когда не пьёт, — сказала она. — Жалко, что много лет потерял.

— Пашка простит?

— Пашка молод. Простит, если Геннадий продержится.

К вечеру я лёг рано — выходной, можно было.

В понедельник работали с Гореловым над архивом. Ирина прислала по внутренней связи: запрос на телефонную станцию — отправлен, ждём ответа, возможно, через неделю. Эксгумация — обоснование готовлю.

К вечеру Хорь позвонил мне через дежурного:

— Воронов?

— Слышу.

— Знаешь про Сторожева?

— Знаю.

— Это они. Я по своим каналам — узнал. В декабре приезжал не сам Ставровский, а его человек, бывший зэк, кличка Чуня. Сторожева в декабре «пометил». В январе — прислали троих. Чуня среди них.

— Имя Чуни — настоящее?

— Чёрнышев Виктор. Сейчас в Москве, прописан в Капотне. Сидел в семидесятых. После отсидки — работает на Ставровского.

Я записал.

— Хорь. Через тебя — можно его взять?

— Не знаю. Если он в Москве — другая территория. Здесь — он бывает наездами.

— Если приедет ещё — узнаешь?

— Узнаю. Ленин из Заречной мне сказал. У него глаза везде.

— Спасибо.

— И — Воронов. — Голос Хоря стал суше. — Будь осторожен. Они могут к тебе сами прийти.

— Знаю.

Я повесил трубку.

В блокноте — новое имя. Чёрнышев Виктор, кличка Чуня. Капотня, Москва. Бывший зэк, сейчас на Ставровского.

Это — исполнитель. Этого можно взять, если приедет.

Во вторник утром мы выехали с Гореловым в областной центр — к водителю Потапова. Дорога — около ста двадцати километров, на «уазике». Петрухин — за рулём, мы с Гореловым в кабине рядом.

Областной центр — Заволжск, побольше Краснозаводска, серый промышленный город. Водителя — Степана Игнатьевича Кулибина — нашли через автопредприятие. Он работал водителем такси, шестьдесят семь лет, в семьдесят четвёртом служил у Потапова на заводе.

В таксопарке мы его нашли в обеденный перерыв. Старик в свитере, на лбу резинка от очков — он чинил какую-то деталь. Поднял голову, увидел нас.

— Опять про Потапова?

— Да.

— Знал, что вернётесь. — Он отложил деталь. — Пойдёмте, поговорим.

Мы прошли в маленький закуток между гаражами — не служебная комната, просто место. Кулибин закурил.

— Слушаю.

Я открыл папку. Достал две фотографии — одну Ставровского, через знакомого Горелова в министерстве (это его снимок, парадный, в очках), другую — Терентьева (его снимок я нашёл в архиве местной газеты, где он давал интервью в шестьдесят пятом году, перед уходом в Москву).

— Степан Игнатьевич, посмотрите. Узнаёте?

Он посмотрел внимательно. Долго.

На Терентьева — покачал головой.

— Не знаю. Молодой какой-то на снимке. Не помню.

На Ставровского — кивнул.

— Этот — да. Был у Потапова в кабинете несколько раз. Я его возил один раз, до гостиницы и обратно, в семьдесят втором или семьдесят третьем. Он тогда в министерстве уже работал, приезжал в командировку.

— А Терентьева вы не возили?

— Терентьев — не уверен. Может быть. Я многих возил, лица — забываю. Имени не слышал.

Я записывал.

— Степан Игнатьевич. В семьдесят четвёртом, осенью, Потапов с кем-то говорил по телефону — подолгу, нервно. Вы помните?

— Помню.

— С кем?

— Не знаю. Он один раз попросил меня выйти из кабинета — неудобно, мол, говорить при тебе. Я вышел. Слышал из коридора — кричал. На «вы», но кричал. Потом — звал меня обратно, бледный. Сказал — «домой, к жене».

— Когда это было?

— В октябре, кажется. До ноября — точно. Может, и в сентябре. Точнее не скажу.

— Несколько раз?

— Один раз так — где он попросил меня выйти. Но звонил он много в те месяцы, и не только в Москву. В Свердловск тоже, в Тулу — это я слышал, потому что он громко вызывал по коммутатору.

Мы с Гореловым переглянулись.

— Свердловск и Тулу — кому?

— Не знаю. В Свердловск — он просил соединить с заводом «Уралмаш». В Тулу — с каким-то «Тяжтехпромом». Я вне разговоров был, в коридоре или в машине.

— Сколько раз?

— В октябре-ноябре — раз пять-шесть точно. Это много, обычно он так часто не звонил.

Я записал. Маевский — Свердловск, «Уралмаш». Карсавин — Тула, «Тяжтехпром». Это уточняло картину: не просто города, а конкретные предприятия. Заводы.

— Степан Игнатьевич. Спасибо.

— Не за что. — Он погасил папиросу. — Воронов. Ты его в этот раз доделаешь?

— Постараюсь.

— Постарайся. Он был хороший мужик, Потапов. Не должен был так уйти.

— Не должен.

Возвращались домой. На обратной дороге Горелов молчал. Я тоже.

В Краснозаводске были к шести. В отделе я записал в блокнот — «Уралмаш» Свердловск, «Тяжтехпром» Тула. Через Зимина — можно проверить, кто на этих заводах в семьдесят четвёртом был руководителем, замом. Может, найдём связь с Маевским и Карсавиным.

Вечером — пошёл к Ирине. Не договариваясь — просто пошёл. Хотелось.

Она открыла. В домашнем — свитер, джинсы.

— Алексей.

— Зашёл.

— Проходи.

Я прошёл. Снял пальто, сапоги. Она поставила чайник.

— Голодный?

— Не очень. У вас ужинал?

— Сама не ужинала. Сейчас — что-нибудь.

Я сел на кухне. Она доставала продукты. Я смотрел.

— Ира.

— М?

— Сторожева вчера избили. Тяжело. В больнице.

Она остановилась.

— Знаю. Юра по телефону мне сказал.

— Это они. Ставровский прислал.

— Я думала об этом весь день. Алексей — это будет на нас тоже. Раньше или позже.

— Да.

Она поставила сковородку. Посмотрела на меня.

— Я не отступлю. Уже сказала. Не повторяю.

— Знаю.

— Но — я хочу, чтобы ты знал: я готова. Если надавят — выдержу. Если попросят отступить — не отступлю. Если будут грозить лично — это уже моё личное, я отвечу.

— Ира.

— Что?

— Спасибо.

Она кивнула. Включила плиту.

Мы поели — простой ужин, картошка с яйцами, селёдка, чай. Сидели на кухне, говорили — про водителя Потапова, про новые имена, про работу. Она внимательно слушала, спрашивала, делала пометки.

К десяти посуда была убрана.

— Останешься? — спросила она.

Я подумал. Сказал то, что думал:

— Останусь — но не сегодня. Сегодня — я ещё не отошёл от Сторожева. Это не правильное время.

Она кивнула.

— В воскресенье?

— В воскресенье.

Я поцеловал её — в губы, коротко, без напора. Она ответила. Я ушёл.

На улице — мороз, минус двадцать. Я шёл домой, и в голове было тепло. Не от мороза — от того, что мы с ней оба понимали, чего ждём. И не торопились.

В среду и четверг — рутина. Архив, оформление протокола поездки в Заволжск, ждём ответ телефонной станции по запросу.

В пятницу пришёл ответ — из больницы. Сторожев в сознании. Просит видеть Воронова.

В пятницу вечером я был в больнице. Один — без Горелова, без Петрухина. Постовой пропустил. Жена сторожа сидела в коридоре, прижав платок к губам.

В палате я сел у его кровати. Он лежал — лицо с синяками, бледный, но смотрел.

— Воронов.

— Виктор.

— Пришли.

— Пришёл. Как самочувствие?

— Болит. Но — буду жить.

— Будете.

Он смотрел на меня. Долго.

— Я их видел. Перед тем как ударили.

— Кого?

— Троих. Один — высокий, светловолосый, без шапки несмотря на мороз. Кличка — слышал, как назвали — Чуня.

— Чёрнышев?

— Имени не знал. Кличка — да, слышал, как один сказал «Чуня, кончай его». Меня били втроём.

— Узнаете на фотографии?

— Узнаю.

Я записал. Завтра — попрошу Хоря добыть фотографию Чуни. Через своих, тихо.

— Виктор. Когда выпишут — мы вас отправим к сестре в Ярославль. Безопаснее.

— Согласен.

— До тех пор — охрана у двери.

— Видел.

— Жене скажете — никому ничего не рассказывать про вас. Ни друзьям, ни родственникам, никому. Даже что в Ярославль уезжаете — только когда уедете.

— Скажу.

Он помолчал.

— Воронов.

— Что?

— Я подумал, пока лежал. Если бы я с вами тогда не разговорился в пивной — меня бы это всё равно настигло. Чуня бы пришёл, отметил, прибил тихо. Я бы не знал — кто и почему. Сейчас — знаю. И — ваши люди защищают.

— Спасибо.

— Не за что.

Я попрощался. Вышел.

В субботу и воскресенье я был дома. В воскресенье вечером пошёл к Ирине.

Она ждала — горел свет на кухне, она готовила. Открыла, не удивилась.

— Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги. Она вернулась к плите. Я сел на кухне.

— Алексей.

— М?

— Сегодня — оставайся.

— Я знаю.

Она повернулась, посмотрела на меня. Подошла. Я встал, обнял её.

Мы стояли долго. Не двигались. Просто — стояли близко, и я чувствовал её дыхание под свитером, и она моё. Это было — простое и тёплое.

— Я готовила куриный суп, — сказала она тихо.

— Поедим.

— Поедим.

Мы поужинали. Тихо, без лишних слов. Она рассказывала — про мать в Сочи, та звонила в субботу, простужена. Я — про Нину Васильевну, которая в выходные впервые за два месяца выходила в городской парк, гулять.

После ужина — мыли посуду. Я мыл, она сушила. Это было — обычное дело, но я делал его в первый раз с ней, и от этого — не обычное.

К одиннадцати — пошли в комнату.

Я не буду описывать ночь.

Скажу только — было хорошо. И — было правильно. Мы оба знали это, не словами.

Утром я проснулся первый — она ещё спала, лицом к окну, волосы рассыпаны по подушке. Я смотрел на неё минуту. Потом тихо встал, оделся. Дошёл до кухни — поставил чайник.

Она пришла через десять минут — в халате, заспанная.

— Кофе сделаешь?

— Уже сделал.

— Спасибо.

Мы пили кофе. Молча. Иногда — улыбались друг другу, через стол.

— Алексей.

— Что?

— Это — хорошо.

— Это — хорошо.

В семь тридцать я ушёл. До отдела пешком — двадцать минут. По дороге — снег, мороз, обычный понедельник. Я шёл и думал — что это было. И — что это есть.

Я не нашёл слов. Просто — было.

В отделе всё было по-обычному. Горелов сидел за столом, кивнул мне. Петрухин что-то делал на коммутаторе. Я повесил пальто, сел.

— Доброе утро.

— Доброе.

Никто ничего не сказал. Никто ничего не показал. Но я знал — Горелов всё видит. Возможно, видел уже неделю — видел по тому, как мы с Ириной обмениваемся взглядами. Сейчас — увидел окончательно.

И не сказал.

Это было — за нас, не от нас. Краснозаводский этикет: знаешь — молчишь, пока не спрашивают.

К десяти Ирина пришла в отдел — по делу, по запросу телефонной станции. Сидели у нас в кабинете втроём, разбирали ответ.

Архив телефонной станции прислал — журнал переговоров с заводского коммутатора Савченко за октябрь-ноябрь семьдесят четвёртого. Там были звонки в Москву — несколько, пометки «ЦК», «Министерство», «Управление». Ирина проверила — в одном из звонков Терентьев обозначен по фамилии. Связь подтверждена документально: Потапов звонил Терентьеву в октябре семьдесят четвёртого, шестнадцатого числа, продолжительность семнадцать минут.

Это был — документ. Не свидетельские показания, не догадки, а — официальная запись.

— Этого достаточно для протокола, — сказала Ирина. — Я его приобщаю к делу.

— Хорошо.

К вечеру Горелов сказал:

— Завтра — едем в исправительное к Громову. На допрос.

— Кто едет?

— Я, ты, Ирина. Громова — туда переводят сейчас на спецкорпус, ближе к Москве, для какой-то экспертизы. Если не успеем сейчас — потом будет дольше.

— Когда?

— В среду утром. Я заказал транспорт.

В среду в семь утра мы выехали на «уазике». Петрухин за рулём. Я с Гореловым в кабине, Ирина сзади. Дорога — два часа до колонии-поселения, где сейчас Громов. Это была не строгая зона — пока дело шло, его держали на свободном режиме. После приговора — отправят на строгую.

Я смотрел в окно. Поля заснеженные. Я думал — Громов. Я его арестовал в августе. Сейчас — январь, прошло пять месяцев. Он — за решёткой. Я — копаю выше него.

Что он мне скажет? Скорее всего — ничего. Громов — не из тех, кто колется. Он будет молчать или говорить ничего значащее. Адвокат — другой теперь, прежний отказался. Молодой, новый, плохо подготовленный.

Но — иногда взгляд говорит больше, чем слова. Я хотел увидеть.

Колония-поселение была в лесу — за посёлком, в бывших пионерских лагерях, переоборудованных. Нас пропустили после проверки документов. Ввели в комнату для допросов — с зарешёченным окном, столом, тремя стульями, ничего лишнего.

Громова привели через десять минут.

Он изменился. Постарел — за пять месяцев. Лицо сухое, серое, морщины глубже. В тюремной форме — серой, мешковатой. Но смотрел — прямо. Глаза не потухшие.

Адвокат с ним — молодой, лет двадцати восьми, в костюме, с папкой. Видно — не работал по крупным делам, нервничает.

— Громов Александр Петрович, — сказала Ирина. — Помощник прокурора Савельева. Со мной — старший лейтенант Воронов и капитан Горелов из угрозыска. Допрос по делу об убийстве Потапова Алексея Ильича в ноябре тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.

— Знаком, — сказал Громов.

— С делом?

— С Воронов. — Он посмотрел на меня. — Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Адвокат влез:

— Александр Петрович, вы не обязаны…

— Молчите, — сказал Громов, не оборачиваясь. — Я говорю что хочу, и не говорю что хочу.

Адвокат замолк.

Ирина начала допрос. Спрашивала по обычному порядку — где Громов был в ноябре семьдесят четвёртого, что знал про Потапова, про его «несчастный случай», про его звонки в Москву. Громов отвечал коротко, нейтрально: не помню, не знаю, был на работе, Потапова знал по службе, никаких личных отношений, что он умер — узнал из газеты.

Стандартный отказ. Я и не ожидал другого.

Но — он смотрел на меня. Каждый раз, когда говорил.

Через час Ирина закончила официальную часть. Сделали перерыв.

Адвокат вышел с конвоиром — покурить. Ирина с Гореловым — за бумагами в коридор. Громов и я — остались в комнате. Минута тишины. Конвоир — за дверью.

— Воронов.

— Да?

— Подойди ближе.

Я подошёл, стал у стола.

Он смотрел на меня. Глаза тяжёлые, ясные.

— Ты копаешь выше меня, — сказал он тихо.

— Копаю.

— Терентьева?

Я не ответил. Не подтвердил, не отрицал.

— Я знаю, что копаешь. Они мне сказали — на той неделе кто-то приезжал, расспрашивал. От Ставровского.

— И?

— Я молчу. Не потому, что верный. А потому, что у меня жена и дочь. Дочь — в Ленинграде учится. Если я начну говорить — её достанут раньше, чем меня. Это они умеют.

Я молчал. Он смотрел на меня.

— Воронов. Я скажу одну вещь — без протокола, без свидетелей. Запоминай или не запоминай — твой выбор.

— Слушаю.

— Терентьев — старший. Над ним — никого в нашей структуре. Но — над структурой есть кто-то. Не партийный — другой. Они работают через КГБ, через какой-то отдел, который формально не существует. Я их не знаю — но Ставровский раз обмолвился, давно, в семидесятые, что «контора нас прикрывает». Не вся контора — отдельные люди. Имени не знаю.

Я смотрел на него.

— Зачем мне это говорите?

— Потому что ты — не остановишься. Я вижу. И — ты не такой, как обычные мы. Ты — другой. Иногда — мне хочется, чтобы кто-то прошёл выше нас и разорвал. Не я — я не смогу. А ты — может.

— А вашу дочь — это не подвергнет опасности?

— Я тебе сказал — без протокола. Если ты используешь это — я всё опровергну. Скажу — Громов в бреду нёс бред, Воронов клевещет. Я устою на этом. А ты — будешь искать дальше.

Я кивнул.

Дверь открылась. Ирина и Горелов вернулись.

— Продолжим, — сказала Ирина.

Громов посмотрел на меня. Я — на него. Между нами — секундная пауза. Потом он сел прямо, лицо стало нейтральным.

— Продолжим, — сказал Громов.

Допрос пошёл дальше. Громов снова отвечал — не помню, не знаю.

К обеду закончили. Громова увели. Мы — поехали обратно.

В машине я молчал. Горелов и Ирина переговаривались о деталях допроса. Я смотрел в окно.

«Контора нас прикрывает. Не вся — отдельные люди. Имени не знаю».

Это было — третье измерение. Терентьев — Ставровский — Громов — это партийно-хозяйственная вертикаль. А над ней — отдельные люди в КГБ. Не обязательно высоко. Но — конкретные.

Зимин знает кого-то. Зимин сам — в КГБ. Он на чьей стороне?

«Я не хочу зла вам», — сказал он тогда на набережной.

Возможно — правда. Возможно — да, но с оговорками. Возможно — он работает против другой группы внутри своей структуры. Внутренняя война.

Я подумал — это всё для тома, который ещё впереди. Для другого года, для других сцен. Сейчас — у меня есть Краснозаводск, Ирина, дело Потапова, материалы, имена. Я работаю с тем, что у меня есть.

К Краснозаводску подъехали к четырём. Высадили Ирину у прокуратуры. С Гореловым приехали в отдел.

В отделе я сел за стол. Открыл блокнот. Не записывал того, что Громов сказал — это было «без протокола». Записал в памяти: «КГБ, отдельные люди, прикрытие». И — закрыл блокнот.

В среду тридцатого января был обычный рабочий день. Я писал отчёт по допросу Громова — официальная часть, ничего из «без протокола». Горелов — то же самое со своей стороны.

К обеду в кабинет зашла Маша-машинистка.

— Воронов. Тебя — внизу. Какой-то старик.

— Старик?

— В пиджаке потёртом, с папкой. Говорит — «к Воронову от Митрича».

— Митрич?

Я спустился.

В вестибюле стоял пожилой мужчина — лет шестидесяти, в потёртом пиджаке, в фуражке. С коричневой папкой под мышкой. Я его не знал.

— Воронов?

— Я.

— Меня Митрич прислал. Сказал — «передайте лично». — Он протянул папку. — Не открывайте здесь. Дома.

— Что это?

— Он сказал — это вам надо. Больше — не знаю.

— Кто вы?

— Сотрудник ЖЭКа. Митрич — со мной поделил коридор. Он попросил утром — «отнеси Воронову, лично, в руки». Я отнёс.

Он развернулся, ушёл.

Я держал папку. Тонкую, не тяжёлую. В руках — ощущение. Не знаю какое. Что-то.

Поднялся в кабинет. Положил на стол, не открывая.

Горелов посмотрел.

— Что это?

— Не знаю. От Митрича.

— Открывай.

— Он сказал — «дома».

— Хорошо.

К пяти я закончил отчёт. Положил папку Митрича в портфель. Пошёл домой.

В коммуналке Нина Васильевна была на кухне — варила суп. Геннадий читал газету. Я поздоровался, прошёл в свою комнату.

Закрыл дверь.

Сел за стол. Положил папку. Раскрыл.

Внутри — первый лист. Ксерокопия документа. Я узнал шапку: «Министерство внутренних дел СССР. Отдел уголовного розыска города Москвы. Протокол вскрытия трупа».

И — фамилия: «Воронов Алексей Михайлович, 1953 года рождения, рабочий завода имени Орджоникидзе. Дата смерти — 17 марта 1975 года».

Я смотрел на лист. Долго смотрел.

Это было — про меня.

Я перевернул. Дальше — описание тела. Травмы. Внешний осмотр. Внутреннее исследование.

«На передней поверхности шеи в верхней трети — стандартная странгуляционная борозда, шириной 1,2 см, неравномерная по глубине, с образованием в области под левым углом нижней челюсти петлевого вдавления».

Я перечитал. Странгуляционная борозда. Удушение. Не падение с высоты — удушение.

Дальше: «Травмы, описанные в первичном заключении (падение с высоты 8 метров на цементный пол), не соответствуют картине, наблюдаемой при вскрытии. Дополнительные повреждения — гематомы на спине, ссадины на правой руке, синяки на запястьях, характерные для удержания. Заключение требует дополнительного расследования».

«Заключение требует дополнительного расследования». Это было — внизу, без подписи. Без печати. Кто-то составил, не закончил оформление.

Я перевернул дальше.

Лист акта смерти — официальный, с печатью. Здесь — другая формулировка: «Несчастный случай на производстве. Падение с высоты. Травмы, несовместимые с жизнью».

Между этими двумя документами — расхождение. Внутреннее заключение — удушение. Официальное — несчастный случай. Кто-то заменил.

Я закрыл папку. Сидел.

Я смотрел на неё в темноте лампы. Это было — про меня. Точнее — про человека, в чьём теле я живу. Он — был убит. Не упал. Его — задушили. Тело — выбросили на бетон, чтобы выглядело как падение. Внутренний врач написал правду. Кто-то заменил протокол.

И — Митрич мне это передал. Откуда у него это? Где он мог взять?

Я закрыл папку. Положил в тетрадь под матрасом. Закрыл матрас.

Сидел минуту в темноте.

Потом — встал. Пошёл на кухню.

Нина Васильевна была одна — Геннадий ушёл к себе.

— Алёша.

— Нина Васильевна.

Я сел за стол. Она посмотрела на меня — внимательно.

— Что-то случилось?

— Случилось.

— Серьёзное?

— Очень.

Она поставила чашку чая передо мной. Не спрашивала больше — ждала, скажу или нет.

Я не сказал. Только пил чай.

— Алёша.

— Что?

— У тебя — в этой работе — иногда такое будет. Чужое прошлое, которое к тебе цепляется. Ты этого не выбираешь. Но — оно твоё, пока ты работаешь.

Я посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете, что это про прошлое?

— Я не знаю. Я угадала. Но — по лицу.

Я кивнул.

— Завтра — пойду к Митричу.

— К Митричу?

— Он передал мне сегодня документ. Через знакомого. Хочу спросить — где он его взял.

— Митрич — знает многих.

— Знаю. Но это — другое. Это очень специфичный документ.

Она не спрашивала больше. Допила чай.

— Алёша. Поешь. Я суп сварила. Грибной.

Я поел. Молча. Она тоже не говорила.

Это была — одна из лучших черт Нины Васильевны. Знать, когда не нужно слов.

К десяти я ушёл к себе. Тетрадь под матрасом — теперь с папкой Митрича внутри.

Я лёг. Заснул не сразу.