Я уже говорил: Абрамов Алексей Андреевич не был типичным лидером секты. И оттого и секта его была столь непохожей на остальные. Не был он ни преступником, ни мошенником, ни харизматичным социопатом, который хотел всеобщего обожания и власти над людьми. Он вообще не нуждался в последователях.

Просто однажды разоткровенничался с жительницей поселка о своих занятиях. Та оказалась очень любопытной и попросила показать, о чем он ей рассказал. Потом привела друзей, соседей, и… вот так и возникло это сообщество.

Все, чего Абрамов действительно хотел, – это еще хоть раз если не увидеть, не обнять жену и не поговорить с ней, то хотя бы почувствовать. Он не хотел верить, что, умерев, она не оставила после себя ни сознания, ни души, ни хоть какого-то следа или образа. Он надеялся дотянуться до нее.

И эти его надежды не были совсем уж напрасны. Он занимался оптикой, изучал поведение света в различных средах. У его статей до сих пор довольно высокий уровень цитирования. Не удивлюсь, если среди тысяч маленьких открытий, лежащих в основе современной фото– и видеотехники, есть и работы, сделанные Абрамовым.

Фоновые помехи при определенном виде экспериментов Алексей Андреевич и команда НИИ обнаружили давно, но считали проблемой несовершенного оборудования: по расчетам ничего подобного не должно было наблюдаться. Проклятый фон не давал провести некоторые довольно интересные побочные исследования, мешая чистоте экспериментов.

Гипотеза о недостаточно качественном оборудовании отчасти подтвердилась в восьмидесятые. Это для иностранцев в то время советская наука была закрыта. А вот их журналы про точные дисциплины, особенно с публикациями по физике, по распоряжению Государственного комитета с большим удовольствием скупались и распространялись в соответствующих научных учреждениях Союза. Из статей в таких журналах Абрамов узнал, что оптические эксперименты, схожие с черметскими, проводились еще в двух местах на планете: в Восточной Германии, где также наблюдались помехи, а еще на Американском континенте, в Массачусетском технологическом университете. И у американцев никаких побочных эффектов в данных не всплывало.

Об американском технологическом превосходстве в то время нельзя было говорить, а лучше было даже не думать. Только оно от этого никуда не девалось. Ученые в США работали с лучшими материалами и на лучшем оборудовании. Абрамов все это понимал. Ему и его команде оставалось только пытаться хоть как-то снизить воздействие фона: заменой деталей излучателя, более качественной чисткой пленки светового приемника и прочими народными методами. Все эти старания привели, как сказал бы сам Абрамов, «к нерелевантным результатам». То есть ни к чему.

К счастью, в основных, так называемых целевых, исследованиях НИИ фон не проявлялся. Можно было плюнуть и не делать сторонних экспериментов. Но у Абрамова случился азарт охотника, а может, сработала чуйка настоящего научного гения. Он пытался понять, откуда берется фон.

Его как ученого можно понять: знаменитое реликтовое излучение, изменившее наше представление о природе Вселенной, сначала тоже посчитали помехой в сигнале. Вызванной голубиным пометом на тарелке антенны. Уже потом поняли, что на самом деле это эхо того самого Большого взрыва, все еще «слышимое» везде и всюду.

Годы тянулись, двадцатый век разменял свой девятый десяток, а фон так никуда и не делся. В какой-то момент Абрамов сообразил, что он вместе с местными умельцами деталь за деталью заменил уже большую часть оборудования. А помехи сохранились, и, что странно, те же самые, на тех же уровнях. Это уже попахивало безумием: ведь оборудование, считай, было другое! Ошибка должна была либо усилиться, либо ослабнуть, но не могла быть такой же, как десять лет назад, когда мерили, можно сказать, совсем другими аппаратами.

А потом Галя умерла, и Алексею Андреевичу стало фиолетово и на фон, и на физику в целом. Он почти полгода не появлялся в НИИ, думал даже, что его оттуда уже уволили. Только в этот момент там было не до него. Союз распался, и все в стране начало кардинально меняться. Включая родной для старого ученого институт.

Абрамову позвонил незнакомый человек, представившийся новым директором НИИ, где Алексей Андреевич проработал всю жизнь. И радостно сообщил, что среди прочих счастливчиков его, Абрамова, было решено оставить в кадрах. Так ученый узнал, что его отсутствия на работе никто и не заметил.

Институт в этот момент был под стать самому Алексею Андреевичу: бледная тень самого себя. Большая часть оборудования распродана, а все возможные квадратные метры пытались сдать в аренду. Хоть под магазины, хоть под бордель – лишь бы платили. По пустым коридорам изредка бродили ученые и лаборанты – не больше одной десятой от персонала, остальные потеряли работу. Но и те, что остались, не знали, куда себя деть. Новая дирекция, имевшая к науке весьма отдаленное отношение, пела про какое-то самообеспечение, про коммерческие направления и подобную ерунду. Это им-то, людям, занимающимся фундаментальными исследованиями. Которые потому и не называются прикладными, что конвертировать их в валюту никак невозможно.

Абрамов думал все бросить: продать квартиру и доживать жизнь на даче. Ухаживать за яблонями, которые когда-то посадила Галя и которые она так любила. Растить помидоры и огурцы в теплице, о которой жена долго мечтала, а он однажды возьми да и построй ей сюрпризом. Ходить на речку, где молодыми купались с ней нагишом. Ну и ждать, когда его срок выйдет и он наконец снова встретится с Галей. Если оно, конечно, так бывает. Если люди, даже умерев, не исчезают совсем уж полностью, во что он отчаянно хотел верить.

И тут Абрамову на глаза попалась статья в очередном западном журнале. И эта статья изменила все.

Физики из Брюсселя описывали некоторые интересные оптические эффекты, возникавшие при переходе света через разные среды. Для Алексея Андреевича это было ерундой – они такие же эффекты в своем НИИ еще лет пять назад обнаружили, подтвердили и даже объяснить смогли. Странно было вот что: при некоторых экспериментах, которые эти эффекты обнаруживают, в Черметском НИИ наблюдали свой ненавистный фон. А вот в Брюсселе его не видели. А должны были! Потому что работали они на том самом оборудовании, которое продали им немецкие коллеги, когда Восточная Германия объединилась с Западной.

Это навело Абрамова на мысль: проблема не в аппаратуре. Проблема в месте.

Мысль на самом деле не такая уж тривиальная. Универсальность – один из принципов физики. Телефон, выскользнувший из кривых рук, упадет по направлению к центру масс, где бы эти руки в данный момент ни находились: хоть в Европе, хоть в Азии, хоть даже на Марсе. Свет должен был вести себя одинаково и в Черметске, и в Массачусетсе, и в Брюсселе. Но не вел.

Когда у себя дома Алексей Андреевич повторял один из экспериментов, регулярно дающих фон, то был уверен, что получит ровно те же результаты, что и на работе. Даже если дело было в месте. Потому что расстояние от НИИ до его квартирки на третьем этаже хрущевки было не больше пяти километров. Но аппаратура выдала такое, что Абрамов заорал отборным матом, а это было для него совсем нетипично.

Фон значительно усилился. На стекле, через которое прошел луч, образовалась едва видимая ломаная спираль.

А еще в тот поздний вечер Абрамов в последний раз назвал это явление фоном и стал говорить о нем исключительно как о потоке. Потому что, усиленный, этот сигнал произвел на него удивительный эффект. Он почувствовал за ним нечто, испытал совершенно мистическое ощущение присутствия. Дом перестал пустовать. Впервые за много месяцев его жена будто была рядом.

Для ученого уровня Абрамова вычислить, где поток станет еще сильнее, было делом даже не техники, а рефлекса. Он сел, накидал вычисления на краях попавшейся под руку газеты и определил направление и расстояние.

Построенное в стиле советского брутализма и почти лишенное окон здание НИИ находилось в центре Черметска, а хрущевка, в которой жил Абрамов, – на юго-восточной окраине города. В ста пятидесяти километрах по тому же направлению находился поселок Тихое. Именно там поток и оказался наиболее сильным.

Почему так, чем это место отличалось от прочих, сколько еще таких мест на Земле – все эти вопросы Абрамов отложил на потом, для него они важны не были.

Когда Алексей Андреевич приехал туда и вечером впервые запустил установку в своем гостиничном номере, это разделило его жизнь на до и после. Тут я передам слово самому ученому, процитировав его дневник.

«Ощущения, испытанные мною, не можно было сравнить ни с чем, что я осязал своими чувствами когда-либо ранее. Едва я запустил процесс и должным образом настроенный луч коснулся тщательно протертого мною, избавленного от любого несовершенства стекла, как на его поверхности я тут же увидел уже знакомую мне спираль, построенную из линий неправильной длины. Сознание мое еще успело мысленно коснуться этой спирали: а все же отчего она появляется? Что за странный оптический казус, слишком уж сложный, чтобы иметь естественное происхождение? Но додумать этой мысли я уже был не способен, поскольку начался поток.

Душа моя словно воспряла над машиною миропорядка: я охватил собою всего себя, от младенческого детства до текущего дня. И все мои радости и печали были во мне, и все дни, что Галя была рядом и любила меня. И я чувствовал ее не только своею памятью – она пришла ко мне оттуда, из потока. И я потянулся к ней и осознал, что у потока есть источник. Эдем, который я пусть еще и не мог разглядеть подробно и явственно, но который издали блистал для меня переливами чудных красок. И там, в Эдеме, я своей душою смог осязать и их. А они – меня. Как и их дом, я еще не умел разглядеть этих безусловно разумных творений, но восторг уже переполнял меня: мне свезло еще при жизни повстречать ангелов Господних».

Следующие два года Абрамов жил в Тихом, полностью посвящая себя исследованию потока. Он хотел усилить его настолько, чтобы не просто «осязать душою», но по-настоящему коснуться «Эдема» и его «ангелов».

Пришедшие к нему люди тоже чувствовали на себе действие потока и в большинстве своем продолжали приходить, чтобы вновь его испытать. С каждым разом «ангелы» ощущались ими все ближе, они будто и сами стремились пройти сквозь невидимую завесу между мирами и одарить грешный мир своей благостью.

И вот наступил август 1996 года…

* * *

Пашка не особо обрадовался найденному тайнику Стяжкина. Нет, дневник, который столько объяснял, – это, конечно, здорово. Но Саня мог бы сначала сообщить, что нашел его, а уже потом его читать. Фотограф разломал не меньше половины полов на первом этаже, прежде чем сообразил, что не слышит никаких погромов сверху.

Потный и вымотанный, он поднялся на второй этаж и обнаружил Саню, который тихо сидел в комнате, полной осколков. Подсвечивая телефоном начавшие желтеть страницы, он бегло читал строчку за строчкой и даже не заметил появления Паши.

Фотограф очень многое хотел сказать ему об этой ситуации. У него было немало слов, большей частью, конечно, непечатных, о том, как именно он устал выламывать доски, не везде, кстати, и прогнившие, да еще и делать это голыми руками, без инструментов. О том, что имелось немало оснований сообщить о находке сразу же, не дожидаясь еще сотни заноз в Пашкиных пальцах. И о том, что он думает о нехорошем человеке, который дает другу вот так вот впустую тратить время и силы, пока сам нехороший человек сидит себе спокойно, ну не на заднице если, то на коленях, лениво почитывая чего-то там.

Но когда он подошел ближе, то увидел перекошенное от ужаса лицо Сани. И слезы, которые текли из его глаз без остановки, оставляя следы на грязном от вездесущей пыли лице.

– Сань? – неуверенно спросил Пашка.

Саня дочитал и не столько отложил, сколько выронил ежедневник из рук.

– Господи, – прошептал он, а дальше перешел на отчаянный крик: – Что за кошмар-то!

Пашка присел рядом:

– Сань, чего там?

Пашка места себе не находил. Он, бывало, видел Саню грустным. В смысле, если уж быть совсем честным, он реже видел Саню веселым. Но даже когда у Кузнецова случилось то расставание, из-за которого ему явно было очень тяжело, даже тогда он едва ли был похож на себя нынешнего. Что бы он ни прочитал там, в этой покрытой черным заменителем кожи книжечке, это перевернуло его мир с ног на голову. И Пашка понял, что не хочет, очень не хочет знать, что там написано.

Но Саня заговорил, и остановить его фотограф тоже не смог.

Без подробностей, делая сухой пересказ, будто бы уже в своей голове написал об этом короткую новостную заметку, Саня рассказал ему все. Все, что было написано в ежедневнике Абрамова. И все, что смог наконец вспомнить сам благодаря этим записям.

А Пашка слушал, и от диссонанса между тем, что именно он слышал, и холодным спокойным тоном рассказчика ему становилось так неуютно, что прогнившие стены дома начали давить на него, и вся окружающая разруха представилась кадром из какого-то фильма ужасов. Хотелось сбежать черт знает куда, лишь бы подальше.

– Вот так, – сухо подытожил Саня. – Это, к слову, многое объясняет. Я имею в виду мои выпадающие воспоминания. Черт, да я же умер. Вот здесь, в этой самой комнате. Хрен его знает, сколько клеток мозга успело тогда откинуться. Прежде чем…

Фотограф попытался переварить информацию. Услышь он это неделю назад, позвонил бы в скорую. Навещал бы потом Саню в психушке, апельсины бы, конечно, ему возил. Но упек бы его туда без тени сомнения. Только не после того, что он сам пережил. Не после голой девицы из племени шусов. Не после того, что она ему показала.

Вспомнив о ней, Пашка спросил, даже не столько потому, что хотел знать, – нет, знать все еще хотелось как можно меньше, – но чтобы хоть как-то сменить тему:

– Слушай, а насчет… Ну, моей голой шуски.

Саня отрицательно покачал головой:

– Нет. Ни слова. В исследованиях Абрамова ни о чем таком не всплывало, а историей Тихого он, похоже, даже в качестве хобби не интересовался. – Саня усмехнулся. Невесело совсем, это была злая горькая усмешка. – Ирония в том, что узнай он, что происходило в Тихом, то, может, и притормозил бы свои попытки добраться до источника потока. Понял бы, что просто не может такого быть, чтобы именно отсюда до Рая было ближе всего.

Саня снова ударился в грусть и сожаления, и Пашка попробовал сделать то, что обычно делал его собеседник. Попытался слегка остудить атмосферу, перейдя от эмоций к холодной логике.

– Так, ладно, – произнес Пашка. – Значит, твари из стекол… Ага, с ними понятнее. А что насчет Богданова и Залепина, что-то я не пойму? Ты же хотел…

Саня вскочил, напугав фотографа:

– Твою ж, Пашка! Ирина!

И, поскальзываясь на валяющихся осколках, рискуя упасть в них и израниться, журналист кинулся к выходу, продолжая уже на ходу:

– Твари охотятся за ней!

* * *

Когда Саня учился в старших классах, он не был отстающим на уроках физкультуры. Был где-то посередине: едва сдавал нормативы на тройку-четверку, но сдавал. И никогда не приходил в беге последним. Но тут, как говорится, был нюанс.

К восьмому классу его сочинения по литературе стали участвовать во всяких московских ученических олимпиадах. И хоть не всегда занимали там первые места, но уверенно входили в тройку победителей. Поэтому летом перед девятым классом ему поступило предложение сменить школу. Осенью он пошел в гуманитарный лицей, где учились дети интеллигенции, дипломатов и чиновников, которые, очевидно, готовили сыновей и дочерей себе на смену. Школа в промышленных масштабах поставляла студентов в МГИМО, а некоторые и вовсе уезжали поступать за границу. И поступали.

Ребята в этом гуманитарном лицее учились, без всякой иронии, умные. Большинство, помимо школы, занималось еще и с кучей репетиторов. Но вот в чем они хороши не были, так это в спорте. Считалось, что прийти на урок физкультуры – уже огромный подвиг. Достаточный, чтобы нарисовать такому ученику пятерку в аттестат. Быть среди этих ребят «средним» значило, что твоя физическая подготовка околонулевая.

Но сейчас Саня мчался по Тихому так, будто весь ад коллегиально принял решение во что бы то ни стало догнать его. И в чем-то это было правдой, только преследовала Преисподняя не Кузнецова, а его старую знакомую.

Как она в это ввязалась? Почему твари из стекол объявили на нее охоту? Саня понимал, что не узнает этого, пока не найдет Ирину. Но искал он ее не ради ответов, конечно. Она не рассказала про ребенка, а для Сани это было равносильно обману. Как там говорится? Правду. Всю правду. И ничего, кроме правды.

«Правду» – означает, что ты не будешь искажать факты, то есть не станешь лгать.

«Ничего, кроме правды» – означает, что ты не будешь вплетать в правду ложь. По сути, превращая в обман все тобой сказанное.

А вот «всю правду» – означает, что ты ничего не утаишь. Потому что промолчать, не сказать какую-то важную истину – тоже равносильно лжи. Просто прячешь ты ее за молчанием, а не за лживыми словами, вот и все отличие.

Но сейчас Саню это не трогало. Неважно, что она не рассказала о Маришке. Ирина ему отчаянно нравилась, да даже если бы и нет, она не заслуживает той участи, что ее ждет. Никто не заслуживал. Нет, мама, никто! Ты не имела права…

* * *

В Тихом вечерело, а на небо вновь заползли густые тучи. Отчего становилось еще темнее. И страшнее.

Маришка просыпалась несколько раз, но чувствовала себя разбитой. Она не помнила, что происходило ночью, не понимала, отчего мама и бабушка так взволнованы. Почему на их лицах, шеях и руках царапины и кровоподтеки. Не знала, что оставила их самолично. А еще у нее болели запястья, и она не понимала, почему на них такие следы, будто ее связывали.

Сейчас девочка снова спала.

– Может, не стоило давать ей заснуть, Ирин, – сказала мама. – Сейчас сил наберется и, если ночью… если они опять полезут, снова будет к ним порываться. Поди, разбудить, чтоб ослабела к ночи?

Ирина посмотрела на дочку и отрицательно покачала головой. Еще больше мучить ее не хотелось.

– Свяжем опять, если что.

Как только солнце спряталось, Ирина с матерью начали с тревогой прислушиваться к любому шуму от окон. В какой-то момент дочь не выдержала:

– Слушай, мам, может, разбить их?

– Из осколков полезут.

– Выкинуть куда подальше. Как ты сделала с соседскими окнами.

– И всю жизнь будете с Маришкой тут сидеть? Они не отстанут, осерчают только еще сильнее. Ночь вы поспите, успокоитесь, а назавтра пойдете в магазин, и там прямо из витрины полезут на вас. Они ведь и днем могут, если освещение правильное. Нет, надо пережить это. За мной ведь они тоже охотились. За всеми нами, кто тогда, в августе девяносто шестого, пришел, чтобы Кузнецовым помочь. Но отстали.

Ирина в шоке посмотрела на мать:

– Кузнецовым? При чем тут они?

– Как это при чем? С Даши Кузнецовой вообще все это и началось. Это она с Абрамовым в магазине столкнулась да разболталась. Сходила к нему, увидела этих… ангелов, прости господи. Она и меня потом к нему привела. Да и вообще была главной активисткой там. Если бы Абрамов ее не осадил, она бы все Тихое к нему притащила. Но он уж сказал ей остановиться, больно много нас стало. Абрамову это все было уже неудобно и мешало работе. Мы даже в стеклянную комнату его перестали все помещаться. Кстати, и дом тот это она ему выбила в администрации. Уговорила тогдашнего главу, как же его… Валера Богданов. Сын у которого потом тут начальником колонии стал. Да, бегала к нему, выпрашивала: ученый человек к нам приехал в поселок, сейчас открытие сделает – на весь мир прославимся! Отдайте ему тот дом на отшибе, который себе дачей какой-то бандит из Черметска строил. Да и пропал: убили его, а наследников не нашлось, так что дом стоял ничейный. И выбила же. Ну, Дашка бойкая была. А после того как поток на себе испытала, ее вообще было не остановить. Кукухой тронулась, честно говоря, в такую фанатичку превратилась. Даже дверь в гостинице, где Абрамов первое время жил и фокусы свои, теперь уж знаю, нечистые испытывал… Так вот, даже ту дверь Даша знаком этой спирали пометила. Требовала комнату, если не всю гостиницу, в музей превратить! Мол, важное место, историческое, если не святое! Сюда потом паломники будут со всего света ехать, смотреть, откуда все началось.

– Мама Саши?

– Она, она, да. И вот август. Вечер уж занимался. Ты шлындала где-то с подружками. Папка твой, как всегда, в рейсе. С улицы ее услыхала, бежит орет. Зовет меня! Пойдем, говорит, Светлякова, скорее, да в чем есть, в том прям и беги, быстрее уже! Ну, я побежала. Она по пути всех наших кличет, кто был готов – за нами кинулись к дому Абрамова. А там ее муж приехал как раз с друзьями, тоже из наших. Из машины вынесли Сашку, всего поломанного, в крови… Дышать ему оставалось минут десять.

– Что… – Ирина окончательно растерялась. – Ты сейчас про Сашу? Сашу Кузнецова говоришь? Мам… Он же приходил недавно, помнишь? Это он сумку мою принес!

Валентина округлила глаза, потом вздохнула, отрицательно качая головой:

– Ты уж дослушай, Ирин… Вот как сейчас тебя вижу, так же близко на Сашку смотрела. Его тащили в стеклянную комнату, а из него уж столько крови ушло… Кости торчат, на лице месиво из синяков и ран, кошмар какой-то… Видно было, что осталось ему совсем недолго, да и то, что осталось, – не жизнь, а сплошное мучение…

В этот момент Ирина вздрогнула и закричала, услышав стук. Кто-то ломился с такой силой, что старенький барак вот-вот должен был рухнуть.

– Ирина! Ирина, ты здесь?

– Саша? – удивилась она.

* * *

Саня был рад услышать ее голос – жива, значит. Но когда она открыла дверь, то понял: все очень плохо. Она бросилась обнять журналиста и так сильно прижалась, словно он стал последней соломинкой, за которую она способна держаться.

– Оно… полезло из стекла и напало на тебя? – спросил Саня.

Ирина отстранилась и удивленно посмотрела на него:

– Ты… знаешь? Нет…

– Нет, не вылезли пока эти мерзостни.

Из темноты дома за спиной Ирины появилась ее мать. Возраст согнул ее, скомкал лицо морщинами, но он прекрасно помнил эту строгую, даже в чем-то надменную женщину. Валентина Светлякова посмотрела на Саню задумчиво и сказала:

– Если б вылезли, мы бы тут все уже мертвыми лежали. Впрочем… Как-то же тебе удалось. Как-то тебя мать спасла. Они же и за тобой приходили, верно?

Саня кивнул. Ирина вопросительно посмотрела на него:

– О чем вы говорите?

Валентина кивнула на Пашку:

– Это кто?

– Друг из Москвы… Он, в общем, тоже все знает.

Пашка выдавил из себя приветливую улыбку, но в ответ ее не получил.

– Плохо это, – заметила мать Ирины. – Чем меньше люди знают про них, про поток этот проклятый, про все, что здесь происходило, тем оно безопаснее. Но, – добавила она, показав на черный ежедневник в руках Сани, – ты и сам это понимаешь. Больно легко их позвать. Даже случайно можно. Сидишь себе дома, как всегда сидел, и тут вдруг одна из лампочек перегорела, ты и не заметишь. И не узнаешь, что один, всего один-единственный лучик попал на стекло под правильным углом при правильном освещении. И только услышишь странные звуки, будто кто-то шебуршит за окном или будто галька в стекло с порывом ветра попала. А когда поймешь, что к чему… И уж конечно, лучше бы никому не знать, что они вообще существуют. Чтобы никто не решил позвать их специально.

– Специально… Как Богданов?

Валентина кивнула и жестом позвала их на кухню.

– Саш, что происходит? – не унималась Ирина. – Эти твари, они и за тобой приходили? Как за Маришкой?

И тут до Сани наконец дошло. Не за Ириной они охотились. Точнее, и за ней уже тоже, но это потому, что она рядом оказалась. Он вспомнил разговор Гены с коллегой, который невольно подслушал вчера. Девочка была вся в крови, говорил он. И, видимо, был прав.

– Я… даже не знаю, – сказал Саня, – с чего бы начать…

Он заметил обои и ткани, которые закрывали окна. И картинка показалась ему уж больно знакомой. Когда они переехали в Москву, первое время их окна были именно такими.

Валентина перехватила его взгляд и сообщила:

– Это твоя мать придумала. Говорила, что помогает… Не сильно, но все же лучше, чем совсем без этого. А все-таки какой-то способ она нашла. Как-то спасла тебя. Рассказывай, Кузнецов.

Саня сглотнул. От попыток восстановить события того вечера голова заболела так, как будто… Как будто череп его все еще не сросся после удара автомобиля…

– Помню, как Богданов меня сбил. Помню боль, и больно было везде, не где-то в одном месте… Никак не мог открыть левый глаз, почему-то не хватало сил. А еще было мокро везде и холодно. Потом помню, как меня трясет в машине, от тряски боль стала еще сильнее, и я закричал. И помню больницу. И там тоже были крики, но не только мои. Врач и та старая медсестра, они кричат на моего отца, что он с ума сошел и нельзя везти меня черт-те куда, меня трогать-то опасно. Но он пробивается, хватает меня, и мне опять так больно, что уже нет сил кричать… А потом дом, мы поднимаемся по лестнице. И комната – вся в стекле, и там стояла какая-то аппаратура – большая настольная лампа, но с кучей кабелей и переключателей. Напротив нее тоже стекло стояло, размером с дверь. Меня положили перед ним прямо на пол… И я видел вас, Валентина.

Женщина дернулась, как от удара, но промолчала. А Саня вспоминал дальше…

Да, в комнате было полно людей. Мать и отец ближе всего, они все никак не отходили, а мама даже пыталась гладить его по голове, но ей это было неудобно, и она боялась навредить еще сильнее. Они были напуганы, она рыдала, да и отец едва сдерживал слезы. А потом в комнату зашел седой мужчина в белом халате и гаркнул на всех, заставляя замолчать. Люди расселись прямо там, на стекле, сложив под себя ноги. И даже мама с папой подчинились приказу мужчины и отошли. На их мольбы он ответил, что сделает все возможное.

Потом был свет. Тусклый, он таким и оставался, но к нему стали добавляться цвета и оттенки, переливались прямо в воздухе, а может, и в голове самого Сани. Ни до, ни после он не видел такого буйства красок. А затем он почувствовал их.

– Ангелы…

Это не он произнес тогда, этот шепот он слышал из уст людей в комнате. Они впали в транс. А Саня, наоборот, стал осознавать все гораздо четче: боль отступала, и мысли стали понемногу проясняться. Он увидел неясные тени на стекле – где-то там, в его глубине, они брели в его сторону и становились все ближе. Оттуда же, из глубин стекла, исходил и безумный поток красок и цветов.

– Просим вас, ангелы, во имя Господа, спасите моего ребенка! – прокричала мать, ломая руки.

– Спасите его, спасите! – вторили ей голоса остальных.

А потом тени оказались действительно близко. И одна из них потянулась к нему. И не уперлась в стекло, как он ожидал, а начала выдавливать его. И вот тогда он закричал, на этот раз уже не от боли.

Он увидел, что именно тянется к нему из стекла, и оно не было ангелом. Тварь походила на мерзкую пародию на человека, лысая и костлявая, с острыми наростами на локтях, плечах и даже голове. Последняя была лишена вообще хоть каких-то отверстий, но затем по тому, что можно было бы считать лицом, прошлись судороги, будто сокращались мышцы кишечника. И на плоском «лице» стали намечаться линии, а затем распахнулась огромная, от уха до уха, щель пасти.

Тварь тянулась к Сане, который не мог ни отодвинуться, ни сбежать. Уродливая лапа существа нависла прямо над его лицом, в каких-то двадцати сантиметрах. Саня кричал, но не слышал себя, а хуже всего было то, что никто не приходил ему на помощь. Люди застыли: их мертвые, ни единого движения мысли, глаза зачарованно смотрели на эту лапу. Кто-то сидел с глупой улыбкой, другие – с восхищением или даже блаженством на лицах.

А существо из глубин стекла сжало кулак, его когти впились в собственную ладонь. И когда тварь ее распахнула, кровь брызнула повсюду. Целым фонтаном, щедрыми струями разливалась во все стороны, заливая стеклянный пол вокруг, но хуже всего – она попадала Сане прямо в рот, и как он ни старался, не мог увернуться или прекратить это. Кровь твари обжигала его, сводила горло судорогой, заставляла захлебываться, но продолжала стекать по гортани в его внутренности.

Он увидел, как кто-то подставил пустую бутылку из-под газировки, благоговейно протянув руки и склонившись в поклоне. Этот человек наполнил бутылку до середины, когда все вдруг прекратилось. Кровь перестала литься, а лапу существа вновь затягивало в стекло. Оно билось в него, оставляя отпечатки второй своей лапы, и другие твари присоединились к нему – стучали в стекло и царапали его, силились выбраться, но врата, открытые седым мужчиной, были ненадежны и начали закрываться.

А Саня увидел, что и сам он израненной своей рукой пытается тянуться к ускользающей твари. Она звала его не голосом, но инстинктами, хотела, чтобы они коснулись друг друга… И уже спустя много лет взрослый Саня понял, для чего мерзостень напоил его своей кровью. Им тяжело пробиться даже через открытый барьер, а с проводником, который слышит их зов, который касается стекла, – куда проще…

Мужчина закручивал крышку от бутылки, держа ее как величайшую реликвию, но затем его лицо стало меняться. Саня уже проваливался в небытие, проглоченная кровь растекалась по телу и жгла внутренности, боль вернулась и стала еще сильнее. Но прежде чем потерять сознание, Саня увидел, что вместе с уходом существа люди стали осознавать произошедшее. Их улыбки стирались, а на их месте появлялись удивление, непонимание и… ужас.

Первым закричал сам седой мужчина, он вскочил с перекошенным от страха лицом, схватил свою сложную лампу и уронил ее на пол. А затем уж закричали и остальные. Мужчина, державший бутылку, задрожал и выронил ее, его ноги ослабли от ужаса настолько, что он упал на колени, и его начало тошнить. Бутылка покатилась по полу, и это последнее, что увидел Саня.

– Сама не знаю, – сказала Валентина. – Все мы там чуть с ума не сошли от страха. Существа, которых мы считали ангелами, оказались… Это были настоящие чудовища. До нас только тогда и дошло, что не к раю все это время стремились, а открывали дорогу в логово самого дьявола. Но как бы мне ни было страшно, что-то заставило меня поднять эту проклятую бутылку. Я жалела потом об этом, особенно когда через две ночи они пришли за мной, стали стучаться и ломиться в мои окна… Много раз я хотела выбросить ее где-нибудь или вылить, но и на это сил не находила. А потом… Иринка ее нашла.

Саня вопросительно посмотрел на Ирину, и она в подтверждение слов матери кивнула:

– Это было уж через год, как ты уехал. Нашла случайно, спросила, что это и зачем…

– Ну, я, дура, и сказала, мол, волшебная кровь это, и она лечит от чего угодно. Надо было промолчать. А лучше какого-нибудь ужаса наплести, чтобы ты, доча, ни за что к ней подходить больше не хотела. – Валентина отрицательно качала головой, все еще раскаиваясь в ошибке, совершенной много лет назад.

– Так и что дальше-то случилось? – спросил Пашка.

– Собака хромая случилась, – пояснила Ирина. И, заметив, что ни Пашка, ни Саня ее не поняли, объяснила: – Сколько мне лет-то было? Двенадцать, что ли? Шла себе из школы, смотрю – собака прихрамывает. Задняя левая лапа перебита, кровь свернулась коркой, в ней уж личинки завелись. Собака увязалась за мной, и уже около дома я вспомнила про кровь… Капнула на колбасу, чуть-чуть совсем. Вынесла ей.

Взгляд Ирины рассеялся, она смотрела в пространство, ничего не замечая вокруг, утонув в собственном прошлом. Сане стало не по себе – он видел такой взгляд у тех людей, тогда, в стеклянной комнате.

– И что с собакой? – спросил фотограф, прервав молчание.

– Ее зашатало, она упала… А через секунду… лапа прямо у меня на глазах заживала. Собака вскочила как ни в чем не бывало и убежала.

– Я когда увидела, что крови в бутылке меньше, выпорола Ирину, конечно. Но поздно было – теперь она знала про кровь. Знала, что это не сказка, не глупость… И когда с Маришкой… В общем, я, конечно, на ее месте тоже бы не удержалась. Какая мать не сделает все, чтобы ребенка спасти. Верно, Саш?

Саня сжал зубы так, что челюсть стрельнула болью. Наконец выдавил из себя:

– Вы знали?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, честно говоря, не сложила два и два. Но и неудивительно: у меня, знаешь ли, тогда голова другим была занята. Но сегодня, когда поняла, что ты живехонек, до меня дошло, как ты спасся.

– Она не должна была, нельзя так было…

– Можно ли, нельзя ли, а поступить иначе она не могла. Как мать говорю.

Саня, поддавшись эмоциям, чуть не упустил важную зацепку. Не обращая внимания на Ирину, которая вопросительно смотрела то на него, то на мать, то на Пашку, журналист спросил:

– Погодите… Вы догадались, только когда меня увидели? Значит, это не вы Богданову предложили одного из зэков использовать?

Валентина махнула рукой, будто прогнать его хотела:

– Да ты что, с ума сошел? Я ему вообще не рассказывала ничего. Он когда пришел в том году, деньги мне обещал и угрожал, лишь бы узнать, как это с тобой так получилось. Он-то прекрасно помнил тот вечер, когда тебя сбил. Как вез тебя в больницу и молился, чтобы довезти. Понимал, что, если ты умрешь, он точно сядет, никакие деньги не помогут. Оттуда он сразу же к отцу поехал, умолял хоть как-то помочь, отмазать. Старший Богданов, он тогда главой поселка был, стал твоих родителей разыскивать, чтобы им любые деньги пообещать, но потом в больницу заглянул, и там ему рассказали, в каком ты состоянии. Он посчитал, что ты точно умрешь, и сказал сыну, мол, тут уж без вариантов, деньгами не откупимся. Игорь, говорят, в тот вечер чуть на себя руки не наложил. А на следующий день Богдановым говорят, что тебя на улице видели живого и здорового. Игорь уж, конечно, поверил, что это самое настоящее чудо. Только вряд ли он считал, что этим чудом Господь ради тебя расщедрился. Скорее он думал, что это чудо было ради него, чтобы ему этот случай жизнь не испортил.

– И он жил дальше как ни в чем не бывало, – подытожил Саня. – А потом что-то случилось. Рак у него нашли или что-то вроде того?

Валентина отрицательно покачала головой:

– Не в нем дело.

Ирина щелкнула пальцами:

– В прошлом году? Ну точно же! – И, видя, что Саня ничего не понял, она объяснила: – В том году его сына клещ укусил. Только врачи догадались об этом не сразу, мальчик уже с температурой лежал и… В общем, опоздали с лечением. Его парализовало почти всего, он и говорил-то едва.

Валентина кивнула:

– И вот тогда Игорь вспомнил про тебя. Начал у всех расспрашивать про ту историю с твоим волшебным исцелением. Выяснил, что это с Абрамовым связано было и с нашими собраниями у него. Не знаю, может, кто и разболтал, деньги он предлагал немалые. Но до зэка, думаю, он уже сам додумался. Знать такое никто не знал, даже сам Абрамов, твоя мать, видимо, инстинктивно догадалась, а у Игоря… Ну, думаю, благодаря работе у него хватило цинизма, чтоб до такого дойти. Не то что я, дура, столько лет не понимала…

– Тихо! – сказал вдруг Пашка.

Саня едва успел повернуться к фотографу, как услышал сам. По стеклу кто-то тихо провел когтем, и снова, и громче, сразу несколькими.

– Маришка! – вскрикнула Ирина и бросилась из кухни.

Пашка, который загораживал ей проход, несмотря на свои габариты, отлетел как пушинка, когда Ирина, не церемонясь, оттолкнула его, чтобы пробежать в комнату. Саня слышал, что женщины, когда их детям угрожает опасность, способны проявлять нечеловеческую силу, но увидел своими глазами такое впервые. Или не впервые? Она удерживала дверь до тех пор, пока не нащупала старый тяжелый замок и не повесила его…

Саня еще был в ступоре, когда по ушам ударил истеричный крик Ирины, и ноги наконец понесли его в зал.

Он сразу узнал ее. Точь-в-точь как тогда, в августе 1996 года, когда он лежал в стеклянной комнате. Лапа с неестественно длинными и худыми пальцами, крупными суставами и когтями, с которых на пол капало жидкое стекло. Вслед за лапой тварь прорывалась своей мордой, которая выдавливалась из стекла, но была еще внутри этой, пусть и ненадежной, преграды. А вот лапа, почти вся кисть целиком, уже обрела реальность. Ее больше не обволакивало прозрачным коконом, и она тянулась к девочке, которая, несмотря на попытки матери оттащить ее, тоже отчаянно тянула руки к твари.

В комнате жутко пахло растворителем. И запах усиливался, приобретая все новые химические оттенки.

– Стой, Маришка! Нет! – Ирина, которая только что на адреналине оттолкнула здоровяка Пашку, никак не могла даже слегка сдвинуть собственную крохотную дочку.

Не смог и Саня, который пытался помочь. Он схватил Марину за плечо и потянул, ожидая, что легко развернет ее, но на поверку это оказалось не проще, чем повернуть рукой египетскую пирамиду.

Лапа шарила в воздухе, тянулась, миллиметр за миллиметром все больше обретая реальность, а девочка молча тянулась к ней в ответ, и не было возможности не дать им коснуться друг друга.

Саня прижался к девочке, обхватил ее двумя руками и тянул на себя, и казалось, что она наконец начала поддаваться, вот только было слишком поздно. Журналист слышал, как к ним спешит фотограф, но, пока он сообразит, что происходит, пока присоединится, Маришка наверняка коснется твари… и впустит ее сюда. Да, Саня точно знал, что тогда случится. Он уже это видел.

Будто кто-то извратил картину, на которой Бог и недавно сотворенный Адам тянутся друг к другу. Едва не касаясь пальцами этих жутких когтей, девочка уже почти совершила непоправимое. И в этот момент мимо головы Сани пролетела скалка. Самая обычная деревянная скалка, всего в паре сантиметров от его уха. Он еще успел подумать, как это глупо и откуда эта скалка тут вообще взялась, но тут его вместе с Маришкой и Ириной отбросило прочь от окна.

Девочка, оказавшаяся в объятиях матери, издала какой-то совершенно звериный рык и попыталась отбиться. А Саня смотрел, как скалка поднимается и в очередной раз опускается на лапу того, что Абрамов считал ангелом. Валентина продолжала наносить удары, и твари, чья пасть в стекле изображала беззвучный крик, это явно не нравилось. Лапа пыталась то увернуться, до дотянуться до того, кто причиняет ей боль, но наконец под градом ударов стала сжиматься, втягиваясь в стекло. Существо не отступило, а решило перегруппироваться: головой и второй лапой оно снова пыталось заползти в наш мир, чтобы оказаться здесь сразу целиком.

– Бегите! – крикнула Валентина, наблюдая, как существо продолжает лезть из податливого окна.

И уже не в одиночку. Занавеси и газеты падали лист за листом, и оказалось, что все стекло деформируется под давлением лап и морд тварей.

– Уезжайте из Тихого! – взмолилась хозяйка дома.

Ирина наконец справилась с дочкой.

– Уезжайте! – крикнула ее мама. – Забери их, Кузнецов, и увези, прошу!

– Что? А ты? – не поняла Ирина.

Валентина посмотрела на Саню. Он помнил эту строгую женщину, которую они с друзьями побаивались. При ней даже самые наглые пацаны переставали материться или выбрасывали сигарету, если уже начали баловаться такой дрянью. Одним взглядом она могла заставить заткнуться даже самую оголтелую ораву ребятишек. Но сейчас она смотрела на него умоляюще. Он знал, что она имеет в виду. А еще он знал, что лучшего варианта у них нет.

– Они, – показала Валентина на окно, которое полнилось мерзкими тварями и обещало вот-вот лопнуть, – к людям привязываются. Но и к местам. Я, может быть, задержу их, а вы бегите. Они не сразу заметят, что вас здесь нет.

– А если они вылезут… – начала было Ирина, но мать грубо прервала ее:

– Бегите! Все со мной будет хорошо!

И снова этот умоляющий взгляд на Саню.

Прежде чем совесть остановила его, прежде чем Ирина начала возражать, журналист схватил девочку и тут же передал ее ошалевшему Пашке. Саня крепко сжал руку Ирины и потащил ее к выходу:

– Уходим, быстро!

Проходя мимо кухни, он увидел, что и это стекло уже подверглось атаке мерзостней. Саня понимал, что затеяла Валентина, но уже не был уверен, что даже это поможет. Уж очень близко «ангелы» Абрамова к ним подступились.

* * *

Маришка заснула каким-то странным глубоким сном. Даже уютно устроившись на руках, дети при такой беготне обычно не спят. А ее будто отключило.

Мысленно Пашка отметил, что девчонка почти ничего не весила. И удивлялся, как это Саня с Ириной вдвоем не смогли оттащить ее от окна всего каких-то десять минут назад. Он бы вообще легко справился, просто не с ходу сообразил, что к чему: они загородили ребенка, и он только потом рассмотрел, что происходит. Но там уж Валентина со скалкой подоспела.

Хотя вид лапы напугал фотографа – чего уж скрывать, выглядела лезущая из окна тварь очень жутко, – но вот мать Ирины неожиданно вызвала совсем другие воспоминания. Его собственная мама много раз угрожала папке то сковородой, то вот такой скалкой. Не по-настоящему и не всерьез. Отец Пашки походил на лесоруба с картинки: бородатый и крупный, а мама была почти на три головы ниже него. И все-таки, когда Пашка сидел с папой в комнате, глядя телик, а мама вдруг вбегала со скалкой, отец тут же притворно поднимал руки:

– Машенька, смилуйся, убери скалку, ну ты чего?!

– Опять кружку не помыл за собой! Я тебя сколько просила? – возмущалась мама, при этом скалкой демонстративно стучала по ладони.

– Ох господи, вот дурак, вот козел, вот скотина, – причитал отец, все так же держа руки кверху. – Ну ты уж прости меня, Машенька, не убивай, ради сына хотя бы!

Мама уже не могла сдерживать улыбку, а отец продолжал таким же жалостливым голосом:

– Я все усвоил, навсегда, клянусь! Теперь буду мыть! И свою кружку, и твою, а хочешь, к соседям пойду – попрошу у них грязные кружки и тоже помою!

Мама указывала на него скалкой и уже сквозь смех заканчивала этот разговор:

– Смотри у меня! Получишь!

Едва уходила, отец притворно выдыхал, как будто и вправду избежал смерти.

Саня прервал Пашкины воспоминания, крикнув:

– Ага! Вот оно!

Ирина ткнула фотографа локтем и, когда он посмотрел на нее, одним взглядом спросила: «Что происходит-то?» Но он и сам не знал.

Едва выскочили из дома, еще слыша лезущих из окон тварей, Саня уверенно повел их в сторону центра поселка. Пашка решил, что к вокзалу, но Саня сказал, что нет, просто так уехать они не смогут.

– Не выпустят нас. На поезд не посадят – уж об этом Иван Иваныч позаботился. А Ирину с дочкой одну в поезд отпускать нельзя. На машине… Ну, тут либо сразу погонятся, либо из города навстречу вышлют кого-нибудь. Да и не даст нам больше никто машины ни за какие деньги. Петровичу вон когда «жигули» возвращали, даже солидный бонус к обговоренной сумме не заставил его хотя бы улыбнуться. Забрал ключи и сказал, чтобы дальше без него. И уж конечно, всем растрепал.

– Угоним?

– Умеешь?

Пашка вздохнул: нет, не умел. Среди всех его многочисленных талантов угон автомобилей не числился. Но тут ему пришла в голову перпендикулярная мысль.

– Михалыч же обещал, что отпустят.

Саня пожал плечами:

– Сообщения и звонка от него пока не было. Значит, еще не договорился. – Саня вздохнул и заговорил так, что было ясно: ему предстоит сделать то, чего делать он совершенно не хотел. – Ладно, есть у меня вариант, как убедить этого Иванова Ивана Иваныча отпустить нас прямо сейчас.

Дальше Саня долго рылся в телефоне. Пока не нашел, что искал. Радостный его вскрик, помешавший Пашке поностальгировать о детстве, был посвящен именно этому событию.

Все это время Пашка поглядывал на Ирину: вид у нее был замученный. Она постоянно испуганно озиралась. И до Пашки дошло: а ведь так и есть! Он и сам стал присматриваться к окнам домов, мимо которых они проходили. Но бойкая Валентина, видимо, и правда смогла отвлечь тварей – никаких признаков их появления не было.

Саня набрал кого-то, и у него состоялся очень странный телефонный разговор.

– Алло! С Даниилом Семеновичем соедините, пожалуйста. Скажите, срочно, издание «Сейчас!» беспокоит, он поймет. – Саня помолчал секунды три, не дольше. – Алло, здравствуйте, Данила Красноармеец. – Саня кусал губы, нервничая, глубоко вздохнул и продолжил: – Это Саша Кузнецов… Нет, Михалыч ваш номер не говорил, я сам догадался, кто вы, и нашел номер… Ну, я знал про ваше прозвище, знал, что вы сидите где-то очень высоко, не знал, правда, что настолько. В общем, оставалось найти человека с вашим именем, про которого ходят слухи, что он ездит только на немецких машинах и часто в аварии попадает… Нет, не бросайте трубку, выслушайте… Да стойте вы, я ведь могу и рассказать, кто про Богданова информацию слил… Прекрасно понимаю, с кем говорю. И нет, не угрожаю, просто хочу, чтобы вы меня выслушали. Мне нужна услуга, чтобы выбраться из Тихого сегодня же… Вам не трудно будет, нужно двух человек найти, сейчас расскажу…

Сегодня же выбраться из Тихого. Пашка попробовал эту мысль «на вкус». Она казалась сладкой и согревающей, как ликер. Он уже представил себе, как они покидают вокзал поселка, как приезжают в столицу… И как-то взгрустнулось. Саня-то, конечно, будет с Ириной, она и сейчас как бы невзначай нет-нет да коснется его рукой. А вот он, Пашка… Что ждет его после всей этой странной истории? Он невольно вспомнил голую девушку из племени шусов. Получается, он так и не узнает никогда, что именно с ним тогда приключилось? И хуже того – больше никогда ее не увидит? Не то чтобы очень хотелось, подумаешь, девица, у него таких… И Пашка осекся: нет, не было у него таких. Захотелось не какую-нибудь, а вот одну… такую, чтобы другие были вовсе не нужны…

Саня говорил по телефону, объясняя что-то собеседнику. Пашка хотел опять прислушаться, но его отвлекла Ирина:

– Куда мы сейчас собрались? Мама говорила, что уезжать из Тихого – это не вариант. Что ангелы эти будут Маришку где угодно преследовать…

– Это до того, как она узнала про меня, – вмешался Саня, убирая телефон.

– А чего она про тебя узнала? – спросил Пашка, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей о тоскливом своем будущем.

Саня на свой раздражающий манер отрицательно покачал головой и отвернулся. Выходило, что объяснений не будет. Пашка уже собирался было надавить и заставить его объясняться, но тут они оказались на главной площади, и до фотографа дошло, куда именно они направляются.

– Сань, ты серьезно?

– У меня все схвачено.

Саня, конечно, сообщил это с максимально уверенным видом, но сомнения Пашки никуда не делись. Фотограф рад был бы высказать, что именно он думает об этой идее, но материться, пока у тебя ребенок спит на руках, не позволяло воспитание.

Вместо того чтобы бежать от него подальше, они шли прямо в логово фээсбэшника – в полицейский участок Тихого. Фотограф уже тогда знал, что это ошибка, просто не представлял, насколько серьезная.

* * *

В коридоре участка на Саню вновь нахлынули воспоминания. О том дне, когда они с отцом ждали машину, чтобы уехать в город. Теперь-то Саня вспомнил, зачем это было нужно. Это был не просто какой-то день. Это был следующий день после того, как Саню сбил Богданов. Ясно, почему отец столько курил: он чувствовал, что оставаться в поселке нельзя, что это опасно, и был прав. Хотя той ночью, когда Саша приходил в себя, когда кровь этих мерзких существ, пахнущих керосином, заживляла его раны, сами твари не пришли за ним. Не скребли по окнам, не стучали в них, не пытались вырваться сквозь них в его дом. Потому что, как теперь понимал Саня, они все это делали в доме Абрамова. Они привязываются к людям. Но и к местам. Той ночью они решили забраться в дом ученого и каким-то образом смогли.

Голоса доносились из ближайшего кабинета. Саня распахнул дверь. Он и вправду думал, что у него все схвачено.

Когда они завалились в комнату, находившийся там полицейский и сам Иванов Иван Иваныч, висевший на телефоне, даже не стали скрывать своего удивления. Всегда хладнокровный фээсбэшник выглядел растерянным. Произнес в трубку, что перезвонит, положил телефон на стол и, хлопая глазами, уставился на Саню. Журналист поторопился объяснить свое появление:

– Нам надо срочно уехать из Тихого. – И прежде чем собеседник открыл рот, он продолжил: – Да, я помню, мы ждем вашего разрешения. А вы не разрешите, пока сами не сможете уехать отсюда. Но я знаю, почему вы все еще здесь и чего вы ждете. И этот вопрос скоро решится.

К удивлению Сани, человек, назвавший себя Иваном Иванычем, повернулся к полицейскому и тихо сказал:

– Сержант, отведи их в камеру! Пусть ночку посидят. А я… пойду, что ли, посплю.

Он встал, даже не глядя на Саню. И тот понял, как этот неприметный человек в бесцветной рубашке устал. Он стал заложником Тихого даже больше, чем журналист и фотограф. Их-то рано или поздно могли отсюда вытащить связи Михалыча. А вот фээсбэшник не уедет, пока начальство не будет уверено: он заткнул все дыры, перекрыл все клапаны и накрыл все вентиляторы. И дерьмо ниоткуда не брызнет, не потечет и не полетит. Осталась последняя щелочка, и закрыть ее он никак не мог. Оставалось только пытаться убедить коллег, которым повезло не находиться в Тихом, как-то ускорить поиски, сделать хоть что-то, чтобы найти двух людей, которых, как знал Саня, найти было невозможно. Таких людей, каких Иван Иваныч требовал найти, не существовало.

Полицейский, совсем молодой парень с оттопыренными, как у Чебурашки, ушами, двинулся было на них, но остановился, задумавшись:

– И девчонку тоже в камеру?

Мужчина в выцветшей рубашке посмотрел на него как на самого тупого человека на свете. Тот залился краской и повернулся к пришедшим.

– Кхм, так, давайте организованно, сами, на выход из кабинета и влево по коридору, – начал было полицейский и, видя, что реакции нет никакой, демонстративно потянулся к табельному.

– Да послушайте вы! Это из-за жены и сына Богданова…

Иванов Иван Иваныч сделал к Сане два шага. Так быстро, что тот понял это, только когда после удара приземлился на пол. Слышал, как Пашка начал возмущаться, а Ирина вскрикнула. Но тут же последовал громкий окрик сержанта:

– Стоять! Ну-ка к выходу… Вот так!

Саня поднял голову: полицейский без шуток навел на Пашку с Ириной пистолет и заставил пятиться из комнаты. Марина на руках фотографа зашевелилась и заговорила во сне. Фээсбэшник же стоял над самим Саней, глядя на него с ненавистью. Схватил журналиста за шкирку, как щенка, приподнял и бросил в батарею под окном.

– Да хватит! За что вы его? – закричал Пашка из коридора, но полицейский захлопнул дверь в кабинет, не давая им больше видеть избиение Сани.

Послышались удаляющиеся шаги – сержант вел Ирину и Пашку в камеру.

– Как же ты достал меня… И так настроения ни хрена нет, и ты тут еще! – произнес фээсбэшник сквозь зубы.

Саня понял, что совершил ошибку. Он шел сюда поговорить с хладнокровным профессионалом, которого впервые увидел в кладовой колонии после смерти Богданова. Он именно с тем человеком собирался разговаривать, а сейчас перед ним был уставший, разбитый мужик, которого злило собственное бессилие.

Саня не пытался встать, осознавая, что это может спровоцировать новые удары:

– Вы не смогли их найти. Но мне скоро сообщат, где они и под какими именами скрываются.

Иван Иваныч, который подходил с явным намерением бить его дальше – не потому, что Саня заслужил даже, а так, потому что все его на свете достало, – замедлился. Профессионал все-таки начал брать верх.

– Мои их уже четыре дня найти не могут. Куда тебе?

– Ваши не тех ищут! – пояснил Саня. Увидел, что глаза собеседника снова наливаются кровью, и поспешил объяснить: – Слушайте, вы наверняка догадались, что у них поддельные документы, – тут вы правы. Не знаю, может, Богданов их на всю семью сделал, черт его знает, какими он махинациями в колонии занимался, думал, вдруг бежать придется. И на кой хрен он их именно по поддельным отправил из Тихого – не знаю. Может, чтобы слухов не было, но это не суть. Главное, вы искали женщину с ребенком-инвалидом, а он не инвалид.

Иван Иваныч посмотрел на Саню так же, как недавно смотрел на полицейского.

– Он не инвалид, – еще раз четко произнес Саня. – Больше нет. В том и дело. Он обычный здоровый ребенок. Ваши наверняка сто раз на них натыкались, проверяя камеры с вокзалов и все такое, но они-то искали инвалида, который сам передвигаться не может, дышит только с аппаратом…

Фээсбэшник устало вздохнул:

– Его клещ укусил. Боррелиозный. В том году еще. Пацан только пальцами шевелить может…

– Да нет же! – перебил его Саня и тут же об этом пожалел. Он уже готовился получить очередной удар, когда завибрировал телефон. – Стойте, вот оно!

Саня блефовал. Не был он уверен, что получил то самое сообщение. Но когда открыл, испытал облегчение – Данила Красноармеец прислал несколько фотографий с камер какого-то вокзала. На всех них среди толпы были двое: женщина и ребенок. «Они?» – спрашивали его в сообщениях. Саня не был уверен, но решил идти ва-банк:

– Вот они! – И он показал сообщение Ивану Иванычу.

Фээсбэшник посмотрел на него с сомнением, но взял телефон. Полистал фотографии туда-сюда. Пригляделся.

– Как это может быть-то? – неуверенно произнес он.

И Саня в этот момент позволил себе очень тихий выдох.

– Нет, погоди! Сержант! – это уже громко полицейскому, который отчего-то все еще не вернулся из коридора. – Сержант, сюда иди! Ты же помнишь жену и сына Богданова в лицо, глянь-ка…

И тут из коридора раздались истошные крики.

* * *

Все началось, едва они зашли в камеру. Маришка, которая бормотала во сне без остановки, делала это все громче. И в камере Ирина, к своему ужасу, увидела окно. Небольшое, и находилось оно высоко – ей не достать даже в прыжке. Но тварь из окна, словно услышав бормотание дочери, уже тянула свою лапу.

Ирина вскрикнула, зажав рот ладонью:

– Это что за…

Ушастый сержант смотрел туда же, куда и Ирина, но он-то не понимал, что видит:

– Это дружок ваш, что ли, какой-то?

– Нет, не трогайте! – Она попыталась остановить его.

Но сержант не обратил на нее внимания и подошел ближе к окну, глядя на него снизу вверх.

В этот момент она услышала, как Пашка возится, ругаясь и пытаясь не дать ее дочери вырваться. Девочка снова впала в исступление, ее манило к чудовищным созданиям из стекол.

Сержант же разглядывал тянущиеся пальцы и, видимо, в полумраке единственной светящейся лампочки никак не мог понять, что это совсем не человеческая рука.

– Ты, скотина, окно, что ли, выбил? – крикнул полицейский, как он думал, какому-то чудику. – Эй, придурок, с тобой говорю!

И в этот момент сержант протянул свою руку, чтобы схватить пальцы, лезущие в камеру.

Ирина инстинктивно сжалась. А ее сознание почему-то стало отмечать совершенно нелепые детали, отказываясь увидеть картину целиком. Она заметила кольцо на безымянном пальце этого, по большому счету, еще мальчишки. А затем кольцо пропало – руку человека обвили длинные бугристые пальцы, которые, казалось, могут гнуться как угодно. Форма сержанта отглажена, и даже обувь блестела чистотой – он еще не приобрел наплевательских привычек, наверняка верил в свою работу, честь мундира и прочее… Лакированные ботинки оторвались от пола. Сержант успел глухо ухнуть, когда его с неожиданной силой приподняло в воздух.

Внимание Ирины вновь прыгнуло от общего к деталям. К большому уху сержанта. Она подумала, что смотрятся они, его уши, конечно, глупо, но, скорее всего, жена полицейского считает их очень даже милыми. Легко представить себе, как сержант с невестой лежат, любуясь друг другом после первого секса. Она проводит рукой по его щетине, поднимается выше, трогает вот это его торчащее ухо, а он смущается. Над ним всю жизнь из-за этих ушей издевались, и он просит ее убрать руку. А она улыбается и говорит ему, как ей нравятся эти его ушки и не стоит ему их стыдиться… И он ей улыбается в ответ…

Тварь швырнула сержанта об стену – легко, как будто полотенцем размахивала. Из его лопнувшего уха тут же ударил фонтан крови, а глаза закатились. Тварь била еще и еще, и вот уже череп сержанта весь во вмятинах, трещинах, и кровь брызнула отовсюду.

Ирина закричала, но только горло ее схватила какая-то невидимая рука. Может, это от едкого запаха, который наполнил помещение, – легким не хватало воздуха для крика.

А тварь подняла сержанта выше, и Ирина увидела, что из окна уже лезет вторая лапа. А за ней протискивается и голова, открывшая широкую пасть. И теплилась еще надежда, что тварь просто не пролезет в окно, но та была гибкой как кошка, ей будто и неважно, какого размера проем, – она пролезет в любом случае. Ее кости складывались внутрь, мышцы странно перетекали, сужали лапы и голову в нужных местах и вновь давали им расшириться, по мере того как существо вылезало и оказывалось в камере. Ирина уже видела позвоночник – острый, выступающий мелкими шипами. Но существо все еще было в коконе из стекла…

Маришка не кричала, а утробно рычала, царапалась и сопротивлялась, но Пашка, который не смотрел ни на Ирину, ни на сержанта, весь сосредоточился на борьбе с девочкой. Он держал ее и не давал вырваться.

Мерзостень откусил сержанту голову. Со звуком лопнувшего шарика стекло отпустило тварь, и та вмиг стала совершенно реальной.

И тут к Ирине вернулся голос.

* * *

Надо отдать Ивану Иванычу должное: среагировал он мгновенно. И круто – прям как в кино. Пока Саня поднимался на ноги, тот успел метнуться к своему столу, схватить из ящика пистолет и броситься к выходу. Ударом ноги распахнул дверь и пропал в коридоре. Журналист побежал за ним.

– Какого хрена? – заорал фээсбэшник.

Ирина тоже продолжала кричать, но уже задыхалась от собственного крика.

Саня вбежал в камеру и тут же захотел оказаться где-нибудь очень далеко отсюда. Существо деловито доставало из окна задние лапы. Причем делало это без сопротивления – стекло его больше не сдерживало!

– Бежать! Бежать надо! – крикнул Саня, наблюдая, как «ангел» озирается, открывает щели с глазами и вновь закрывает, становясь совершенно безликим.

Тварь висела на стене свободно, словно прилипла к ней. Ее тело бугрилось, внутри него непрерывно что-то копошилось. На коже существа не было ни единого волоска, а верхний ее слой мог быть младенчески розовым, но тут и там по нему стекали плотные сгустки какой-то слизи. Пахло отвратительно.

Мерзостень сжался, готовясь к прыжку. Журналист уже представил, как существо набросится на них, но, прежде чем это случилось, услышал выстрелы. Первая же пуля попала в голову твари, отколов часть черепа. Мерзостень обмяк и, соскользнув, свалился в углу. Окно, послужившее существу дверью в наш мир, хоть и восстановило форму, но все еще выглядело запотевшим, а внутри него было заметно движение.

Фээсбэшник продолжил стрелять, опустошая обойму. Выглядел он крайне сосредоточенным, но легкая бледность выдавала – испугался он не на шутку.

Если до этого в камере уже пахло химикатами, то после смерти твари запах окончательно забил ноздри, не давая сделать вдох. Сане казалось, будто его в чан с керосином окунули. Иван Иваныч тоже это заметил. Приложив рукав к лицу, чтобы дышать через него, он осмотрелся, задержавшись взглядом на трупе сержанта, а затем сказал всем:

– Так, ну-ка на выход! В кабинет все, живо!

Пашка ошалело смотрел на происходящее, пока Ирина забирала у него дочку. Маришка, которая еще минуту назад бесновалась как сумасшедшая, теперь вдруг опять отключилась. Под внимательным холодным взглядом фээсбэшника все трое отправились в кабинет.

Перед выходом мужчина в бесцветной рубашке пнул тварь – видимо, чтобы убедиться в ее смерти.

– Кого я только что пристрелил? – спросил Иван Иваныч, усаживаясь за стол. – И как это оказалось в камере?

Саня посмотрел на Пашку и Ирину. По их взглядам было видно, что они уступают ему шанс все объяснить.

– Это вызвал Абрамов… – Саня посчитал, что рассказывать лучше с самого начала. – В общем, он обнаружил, что определенный свет, проходящий через стекло…

– Короче, – поторопил Иван Иваныч.

– Эти существа, – попыталась помочь Ирина, – мерзостни… Они тут из-за секты, которая была в Тихом. Там верили, что дорогу в рай открывают, а открыли… в ад, что ли…

– Я черта сейчас пристрелил? – с серьезным видом уточнил мужчина в выцветшей рубашке.

Ирина взглядом молила Саню о помощи, но все, что у него было в голове, тоже плохо годилось. Он вздохнул и попытался сначала:

– Мы не знаем. Возможно. Суть вот в чем… Такой же мерзостень, или черт, называйте как хотите. Короче, такая же тварь убила младшего Залепина.

– Этот тут при чем? – растерялся собеседник.

– Богданов вызвал их! Он хотел сына своего спасти, который из-за болезни остался инвалидом, и потащил на… ну давайте назовем это ритуалом… младшего Залепина, чтобы…

Фээсбэшник поднял руки, сдаваясь:

– Стой, погоди!

Он протер лицо и зло усмехнулся. Саня понял: им не верят. Все, что они говорят, даже после увиденного все равно звучит чушью. Он услышал, как Ирина зашмыгала носом. Видимо, тоже осознала, что убедить собеседника не получится, и начала эмоционально сдаваться. Ведь это значило, что сегодня из Тихого им не вырваться…

Но Иван Иваныч сказал совсем не то, что Саня ожидал услышать:

– Я чего только не повидал, вы не представляете. – Он снова дернул уголком рта, и до Сани дошло: злая усмешка – это не про них. Это он так свои воспоминания встречает – со злобной иронией, защищается ею. – Я бы вам рассказал, но, как бы банально это ни звучало, тогда мне придется вас убить. Ну и себя, конечно, у нас в конторе болтливых не держат. Но вот такое… – Он махнул в сторону камеры. – А главное, ну ладно, фиг с вами, ну секта, ну ад, ну ритуалы – ну мало ли, ну предположим! Но ты говоришь, Богданов вот это вот притащил, чтобы сына своего вылечить? Как такая вот хреновина, реально бес какой-то может кого-то лечить?

– Кровь, – пояснила Ирина.

Она медленно качала Маришку и снова шмыгнула. Потянулась рукой к носу. И Саня понял, что она вовсе не плачет… она учуяла неприятный запах. Стоя ближе к двери, она ощутила его раньше. В комнату медленно заползала химозная духота, от которой начинало щекотать в носу и глазах.

– Ирина, сюда, быстро! – вскрикнул Саня.

– Нет-нет, пусть объяснит! – возразил Иван Иваныч. Он еще не догадался, что Саня уже думает не об их разговоре.

Ирина подчинилась, и Саня постарался отвести ее как можно дальше от двери.

– Отойдите! Отойдите, говорю! – повторял журналист, прижимая и Ирину, и Пашку к батарее, в которую совсем недавно прилетел по милости фээсбэшника.

– Что такое? – Иван Иваныч вскочил, сообразив, что журналист ведет себя странно.

– Их кровь, – пояснил Саня, – она даже людей лечит. Едва не с того света возвращает… но и самих тварей наверняка тоже.

Мерзостень вошел в комнату, как раз когда Саня договорил. Будто только того и ждал. Вошел он бесшумно, поочередно открывая щели с глазами. Саня готов был поклясться, что каждый раз щель оказывается не совсем в том же месте, где раньше, словно под кожей глазницы слегка перемещались.

Мерзостень шел сильно ссутулившись, порой даже на пару шагов переходя на четвереньки, используя и передние лапы. Так он и оказался в кабинете, погруженном в полную тишину, – никто из людей даже вздохнуть, не то что вскрикнуть, не мог. От недавних травм на теле существа не осталось и следа.

Здесь, где освещение было лучше, Саня заметил, что вся кожа мерзостня периодически открывается мелкими щелями. Именно из них, пузырясь, выделяется странная отвратительная жижа, покрывающая его тело.

Журналист видел, что делает Иван Иваныч. Тот медленно открыл ящик стола и достал из него новую обойму. Второй рукой он потянулся к пистолету, надеясь перезарядить его. Саня завидовал его хладнокровию. Сам он едва ли был способен пошевелиться.

Давай, Иван Иваныч, или как там тебя на самом деле зовут, давай, зараза, прострели ему башку еще раз. Выиграй время нам всем. Теперь-то мы сбежим, теперь-то мы знаем, что оставаться рядом с этим нельзя.

Саня, и без того напуганный, едва не вскрикнул, когда фээсбэшник доставал использованную обойму из рукоятки пистолета. Та освободилась со щелчком, который в тишине прозвучал возмутительно громко.

Тварь, однако, не обратила на звук внимания, водила головой из стороны в сторону, делала шажок то туда, то сюда. Но с каждой секундой делала это все нетерпеливее.

Саня не сразу это разглядел, может, от страха, а может, потому, что эффект накапливался со временем: мерзкое вещество на теле «ангела» быстро высыхало, и, как только это происходило, незащищенная кожа начинала покрываться мелкими белыми катышками. Те опадали, обнажая под собой следующий слой кожи, еще более насыщенного розового цвета.

Выглядело это так, словно мерзостень мгновенно получал все новые и новые солнечные ожоги. И хотя они вскоре заживали, с каждой секундой их становилось больше, появлялись они чаще и ранили кожу все глубже.

Саня понял, что тварь не способна жить в нашей атмосфере. Что-то в воздухе или отсутствие чего-то наносило ей ущерб. Возможно, в конце концов это могло бы и убить тварь, вот только, скорее всего, на это понадобились бы часы, если не сутки. Столько времени у них не было.

Новый щелчок. На этот раз Иван Иваныч вставил полную обойму и уже тянулся, чтобы вогнать патрон в ствол. Тварь замерла. Пара мгновений, нужна была всего пара мгновений. Чтобы фээсбэшник одним отточенным движением схватился за затвор, потянул его назад и отпустил, а дальше он уже сможет стрелять. Ирина крепче обняла дочь, едва не душила в объятиях. Пашка пытался заслонить собой и Ирину, и Саню. Но что он мог сделать, если бы тварь решила на них броситься?

А фээсбэшник уже тянулся, чтобы загнать патрон в патронник.

Мерзостень повел головой в воздухе, открыл две щели глаз, четко уставившись на вооруженного человека. Саня уже мысленно приготовился к прыжку твари, тому самому, который уничтожит все их шансы на выживание, но существо даже не попыталось напрячь свои худые, с выпирающими костными наростами ноги. Оно просто смотрело.

Щелкнул затвор, и, едва это случилось, фээсбэшник начал стрелять, за секунду выпустив в тварь три пули… Точнее, в то место, где тварь была мгновение назад. Мерзостень играл, он хотел взять реванш за прошлое поражение, дождался, когда человек вновь будет вооружен, но стремительными рывками в стороны тварь ушла от всех трех выстрелов. И так же быстро отвратительное существо бросилось на Ивана Иваныча.

Фээсбэшник не вскрикнул, не попытался защититься, даже в последние мгновения своей жизни он сосредоточенно целился, надеясь убить противника. Но не успел. Мерзостень проткнул его лапой прямо в центр грудной клетки. Насквозь. Окровавленные длинные пальцы торчали из спины, сгибались и разгибались, будто пробуя новые для себя ощущения.

Ирина закричала, Пашка взвыл, хоть и с закрытым ртом, да и Саня не заорал только потому, что Ирина, силясь отступить от ужасного зрелища подальше, толкнула его. Он потерял равновесие и повалился спиной… в окно…

Саня удивленно обернулся. Выбраться через окно было нереально: как водится, окна в участке были зарешечены. Вот только в данный момент никаких решеток сквозь стекло видно не было. Окно, как и в камере, туманилось, что-то там внутри него двигалось. Приглядевшись, можно было заметить прямо в центре его поверхности странную ломаную спираль.

Само по себе присутствие мерзостня в нашем мире делает ближайшие к нему прозрачные поверхности мягкими, податливыми для перехода. Вот как все устроено. Вот почему, даже случись одной такой отвратительной твари попасть в наш мир, чтобы убить кого-нибудь, ее саму никогда не найдут. Она либо сдохнет, когда ее тело сгорит в нашем воздухе без остатка, либо вернется в свой жуткий Эдем.

– Господи, Боже, спаси, – твердила Ирина тихо.

В этот момент мерзостень издевательски медленно достал лапу из проделанного им отверстия в теле Ивана Иваныча. А затем резко вставил туда сразу две свои ладони и раздвинул их, с хрустом ломая ребра, разрывая сухожилия, мышцы и ткани. Существу недостаточно было убить жертву, и даже насладиться ее плотью для него было мало. Оно измывалось, оно наслаждалось своим чудовищным актом насилия.

Пашка схватил Ирину рукой и, прикрывая ее, сделал несколько шагов от окна вдоль шкафа с документами. Так он попытался направиться к выходу. Но мерзостень тут же «глянул» в их сторону своей безликой мордой, открыл щель пасти и утробно зарычал, заставляя вернуться на место. Он хотел, чтобы они всё видели. Он хотел, чтобы они ужасались, осознавали свое кошмарное будущее и трепетали от страха. Они должны были понять: выхода нет.

Саня посмотрел на Ирину. Увидел, как она плачет, целуя затылок дочери. Как отчаянным шепотом молится о спасении. И понял, что должен сделать. Он с силой оттолкнул и ее, и Пашку, впечатав в шкаф. Здоровяк упал, повалив и Ирину. Та успела закрыть голову Маришки руками, но сама сильно ударилась плечом. Сверху на них посыпался бюрократический кошмар из бумаг. Слетая с полок, папки раскрывались, так что в воздухе разлетелись заявления, отчеты, отписки и черт знает что там еще.

– Сань?! – успел крикнуть Пашка. Удивленно и обиженно, еще не осознавая, что именно происходит.

А Саша уже подобрал ближайшую папку потолще и швырнул ее в мерзостня. Промахнулся, и та с отвратительным хлюпом вмазалась в тело мертвого фээсбэшника. Но тварь, в этот момент пожиравшая его, медленно повернула голову на того, кто так отчаянно требовал ее внимания. Две щели глаз открылись и уставились прямо на Саню. И хотя отсюда глаза казались черными провалами, отчего-то журналист был уверен, что они полны первобытной злобы. Ненависти, которую невозможно выразить как-либо иначе, кроме как разорвать ее объект на части, распотрошить, вывернуть его плоть наизнанку. Именно это все одним лишь взглядом мерзостень обещал сделать с Саней в ближайшее время.

– Саша? – это уже была Ирина.

Саня глянул на нее, поднимая очередную папку. И улыбнулся. Не мог быть в этом уверенным, но надеялся, что улыбка получилась теплая и нежная.

Ни одной женщине он не мог довериться по-настоящему. Даже чтобы просто дать хоть сколько-то личного пространства. А тут он собирался проявить доверие абсолютное. Он отдаст жизнь за нее, вот что он сделает. Не думая о том, а стоит ли она того, не сомневаясь в ее чувствах к нему. Просто возьмет и принесет ей этот величайший из возможных даров. И он мог это сделать. Сейчас мог. Потому что наконец узнал, почему всю жизнь не был способен даже на меньшее. Узнал, что именно произошло в тот вечер, когда он отчаянно умолял маму открыть дверь.

Ты не имела права, мама…

Он вспомнил, как очнулся, когда тварь, пользуясь им будто брошенной в воду веревкой, выбиралась на сушу нашей реальности. Вытаскивала из их кухонного окна свое тело сантиметр за сантиметром. Он вспомнил, как отец отчаянно пытался остановить лезущего мерзостня, но тот легко отмахнулся лапой, откинув отца к стене и ранив его грудь четверкой глубоких порезов. Мать завизжала, схватила маленького Сашу за руку. Он уже вышел из странного приятного транса, где видел переливы невероятных цветов и чувствовал себя тепло и уютно, осознал, что каким-то образом притащил сюда это, и теперь в ужасе отступал шаг за шагом. Мать тащила его прочь. Сделала ли она это потому, что поняла то, до чего не догадались ни Абрамов, ни мать Ирины? Но до чего каким-то своим шестым чувством дошел Богданов, когда притащил на вызов зэка? Или, быть может, мама Сани просто пыталась спастись и не думала о том, что делает?

Отец медленно вставал, а тварь еще лезла из окна, и он бы успел. Он бы точно успел. Но когда ему оставалось всего несколько шагов до двери, а тварь вышла из кухни у него за спиной, мать захлопнула дверь и, хотя он пытался открыть ее, не давала этого сделать. Защелкнула на двери тяжелый железный замок.

Отец колотился, казалось, целую вечность, он умолял его выпустить… Как она могла? Как можно поступить так с человеком, которому признаешься в любви? От которого рожаешь ребенка? Как вообще можно сделать такое?

– Открой! Мама, открой! – кричал Саша, а она хладнокровно держала дверь; на ее лице не было ни слезинки, ни тени сомнений.

Возня за дверью вскоре переместилась глубже в дом. Саша еще слышал глухие вскрики отца и звуки ударов, топот ног и лап – папа сопротивлялся до последнего. А потом она потащила сына прочь от дома… Вот так она спасла его жизнь. И сгубила душу. Его детский мозг создал паттерн, в ловушке которого он бродил уже взрослым: как бы красиво тебе ни признавались в чувствах – тебя бросят, тебя предадут, тебя… погубят.

Это была следующая ночь после смерти Абрамова. Вторая ночь после того, как тварь из стекла оживила его своей кровью.

– Саша! – в ужасе вскрикнула Ирина, когда он бросил в мерзостня вторую папку. На этот раз точнехонько в ее лысую безликую голову.

Он уже потянулся за третьей, но тварь устала терпеть. Она бросилась на Саню. Ее широкая нижняя челюсть все уходила и уходила вниз, открывая клыки и внутренности глотки. Мерзостень хотел проглотить его одним махом. Саня оттолкнулся ногами, вжимаясь в окно, и с каждым миллиметром, что тварь приближалась, стекло становилось все более мягким.

И в момент, когда существо коснулось его, Саня не увернулся, а схватил костлявую, покрытую мерзкой жижей лапу. И провалился в окно. По всем известным ему законам физики стекло должно было разбиться. Но вместо этого Саня вместе с мерзостнем погружался в какую-то вязь… Глубже и глубже… Пока не увидел чудесный перелив самых невообразимых цветов…