Сообщение для Паши: часть 1 из 2.

Привет, Паш. Как говорят в таких случаях, если ты читаешь это сообщение, значит, меня уже нет. Я не умер в привычном смысле, но я там, где до меня не добраться. Это сообщение я написал заранее и поставил в отложенную отправку. Поэтому сейчас ты его и читаешь.

У тебя много вопросов, еще больше будет у Михалыча. Я не советую ему врать: расскажи ему обо всем. Он скажет, что ты дурак, что ты, напившись в край, выдумал всю эту байку. Но ты тогда покажи ему этот текст и его вторую часть: уж нам двоим он поверит.

Возможно, среди всех этих событий у тебя остались белые пятна, тем более должен признать, я не всем с тобой поделился.

Итак, после смерти жены Абрамов приехал в Тихое, где продолжил свои эксперименты со светом. Эти эксперименты вызывали поток – невероятное ощущение близости иного, как думал сам Абрамов, высшего, небесного мира. И его ангельских обитателей.

В тот вечер, когда Игорь Богданов сбил меня на машине, мои родители, мама Ирины, сам Абрамов и десяток других последователей впервые увидели своих «ангелов». И ужаснулись. Тварь из стекла напоила меня своей кровью, и, как ни странно, это не превратило меня в ее подобие. Вот уж чему бы я не удивился. Но вместо этого я выздоровел, хотя совершенно не помнил того вечера. С ним стерлись и многие более ранние воспоминания, и частично поздние. Видимо, восстановление моего сломанного черепа далось непросто даже этому едва ли не волшебному лекарству.

У того августовского вечера 1996 года, помимо кучки едва не сошедших от ужаса с ума людей, были и иные последствия. Во-первых, что важно для нашей поездки, Игорь Богданов увидел самое настоящее чудо и, конечно, догадался, что оно каким-то образом связано с Абрамовым. Богданов, может, и обратился бы к старому ученому с вопросами, вот только той же ночью твари добрались до Абрамова. Они привязываются к людям. И к местам.

Из-за этого на следующий день мой отец не смог увезти меня из Тихого. И вечером твари пришли уже за мной, и я открыл одной из них проход. Моя мама… закрыла дверь в дом, и отец пожертвовал собой, давая нам возможность сбежать. Жертва. То, до чего додумался Богданов. Он притащил младшего Залепина в надежде, что его кровь и плоть насытят тварей, те не станут сразу охотиться за его сыном. Жертва должна была дать ему время.

Не знаю, как он все объяснил жене, забрав в ночь на работу больного сынишку, а утром привезя здорового. Впрочем, полагаю, она была так рада, что и не думала о том, как именно ее муж это сделал. Тот, впрочем, как мы теперь уже знаем, осознавал опасность мерзостней. И отправил жену с сыном подальше от Тихого, надеясь, что твари привяжутся к Залепину. Так и вышло. Твари искали и вынюхивали, сводили Залепина с ума, пока тот не уговорил брата сбежать. Но едва они забрались в Коттедж, мерзостни тут же воспользовались валяющимися там повсюду осколками стекла.

«Руки! Это с ним руки сделали!» – кричал старший брат Василия, когда его нашли охранники колонии. Они думали, что он говорит о своих руках. Думали, он сошел с ума. Только вот говорил Андрей о тех жутких лапах, что лезли из осколков стекол и раздирали его брата на части.

Увидев меня, Богданов испугался. Он, конечно, не мог поверить, что я случайно явился в Тихое, чтобы расспросить про Залепина. Что он там себе напридумывал? Что чудовища из стекол отправили меня за ним? Но я не думаю, что застрелился он, потому что боялся за себя. Мне кажется, он испугался, что я смогу как-то добраться до его сына. И, случайно или нет, приведу тварей к нему. Он убил себя, надеясь, что ни мы, ни кто-нибудь другой никогда не найдет его жену и ребенка и не подвергнет их опасности. Он сволочь был… но семью свою, видимо, любил безо всяких оговорок.

Эту историю не рассказать в новостях. Я вообще не хотел бы, чтобы о ней узнал хоть кто-то, кроме шефа. Как говорила мать Ирины, этих тварей слишком легко вызвать случайно. А уж если знать… Нет, каждый, кто знает о мерзостнях, уже в опасности. И, Господь всемогущий, хоть бы больше никому не пришло в голову призвать их.

Пашка, уезжайте… Как можно быстрее!

Я не знаю, где еще поток так же силен, как в Тихом, но заклинаю тебя: если когда-нибудь в сумерках или ночью ты услышишь, как что-то коснулось стекла… кто-то провел по нему мокрым пальцем или острым когтем, если почувствуешь в воздухе странный химический запах… беги.

* * *

Воздух был тяжелым и тошнотворным. Он щекотал ноздри, царапал горло, раздражал легкие. Он пронзал все тело и молотом бился в мозг, обещая в недалеком будущем невыносимую мигрень. Описать его не представлялось возможным – обонянию просто не удавалось разложить его на части: он тек от спектра разложившейся органики к самым невероятным химическим сочетаниям, наваливался жуткой, отвратительной вонью.

Саня и тварь расцепились и покатились по земле. Его разум наконец закричал в панике: «Что же ты наделал, идиот? Зачем ты потащился в их проклятый мир? Чтобы спасти Ирину и ее дочь? Да кто они тебе вообще?»

Саня знал, что этот момент наступит, потому и торопился сюда, протискиваясь сквозь стекло, прижимая к себе мерзостня. Понимал, что стоит лишь на секунду дать себе задуматься, и вся его смелость мигом сбежит, оставив за собой мокрый пол. А теперь-то уж поздно.

Когда Саня поднялся на колени, стараясь дышать неглубоко и отчаянно борясь с приступом тошноты, «ангел» Абрамова уже встал на задние лапы и пристально смотрел на него, открыв глазные щели на голове. Затем плавно открылся рот, будто расстегивалась застежка-молния, которая делила голову твари на две части – так широко существо разинуло пасть. Мелкие острые клыки сочились слюной, и тварь издала протяжный вой, в котором Саня ощутил не только злость, но и отчаяние. Существо было расстроено – у него был шанс поохотиться в нашем мире, и его этого шанса лишили. Тварь продолжала выть, высоко задрав голову, жалуясь небесам… И Саня сам невольно посмотрел вверх.

Вот откуда взялись те удивительные краски, что сыпались из стекол, над которыми проводил свои эксперименты старый ученый. Поразительный свет, что видели люди, источало небо этого мира. Его сплошь закрывали тяжелые бугристые тучи. Они плыли быстро, текли реками, вихрились там, где меняли направления и схлестывались, но никогда не разрывались и были настолько густыми, что невозможно было увидеть ни солнца, ни звезд этого проклятого мира. И они все время светились неестественными цветами. Будто пролитый в луже бензин, тучи переливались тысячами оттенков всех цветов, но всегда тяготели к самым кислотным и раздражающим глаза. Периодически в небе вспыхивали странные бледно-зеленые и желтые молнии, и вслед за этим ближайшие тучи отвечали переливами химических градиентов. Но не было в этом никакой красоты, поскольку эта пляска света ощущалась мертвой и даже вредной. Если бы радиацию можно было увидеть – выглядела бы она именно так.

Неудивительно, что мир под таким небом казался безжизненным. При каждом шаге Сани поднимались протуберанцы пыли, настолько земля была лишена влаги. Бледно-серая почва была мертва так же, как и весь этот отвратительный мир.

В свете очередной вспышки молнии что-то блеснуло на земле метрах в пяти от Сани, и он заметил крупный осколок стекла. Похоже, того самого, из которого они с тварью «вынырнули» сюда.

Мерзостень прекратил вой и снова уставился на человека. И если до этого адреналин вытеснял ужас, то теперь Саня испугался по-настоящему. Так сильно, что он бы и рад побежать, но только и шага сделать не может. Ноги подкашивались, и все усилия заставить их двигаться уходили просто на то, чтобы не упасть.

Саня хотел закричать, но в этот самый момент тварь бросилась на него.

* * *

Ирина лихорадочно соображала. Первое, что пришло ей в голову, – побежать на улицу. Там, на ночной площади Тихого, с той стороны окна, Саня сейчас отчаянно борется с мерзостнем. Ведь они… Они же через стекло на улицу попали, верно? Только почему тогда окно не разбито, почему оно не… До Ирины начало доходить, что именно произошло. Сашка – не с той стороны окна. Нет его там. Его вообще нигде нет в этом мире. Он там. В мире мерзостней.

Его друг-здоровяк смотрел на стекло и был пугающе бледным. Губы у этого крупного парня дрожали совсем по-детски, еще чуть-чуть, и разревется.

Ирина вспомнила, как в камере он держал Маришку, старался не навредить ей, но при этом и не пустить к лапе, тянущейся из окна. Как потом уже здесь, в кабинете, Пашка прикрывал ее с дочкой и Саню от ожившего мерзостня, старался спрятать за своим массивным телом. И, может, в интеллектуальном плане здоровяк звезд с неба не хватает, но сердце у него такое же огромное, как и он сам. Ей даже стало жаль его, захотелось вдруг утешить Пашку, но тот как раз пришел в себя, отвернулся от окна, в котором исчез Саня, и осмотрелся. Скользнул глазами по недоеденному трупу мужчины в выцветшей рубашке. Последняя была теперь залита кровью и внутренностями хозяина.

А потом повернулся к Ирине и серьезно сказал:

– Уезжаем!

– Чего? – растерялась она.

А тот неожиданно выдал вполне себе разумную мысль и заставил Ирину снова подкорректировать свой образ в ее глазах.

– На улице их бобик стоит, вот на нем, – сказал он. – Ключи где-то тут должны быть, пойду проверю у сержанта в камере.

И он правда пошел. Только…

– В смысле, уехать? – спросила Ирина.

Пашка, похоже, совсем неверно ее понял. Он взял ее за плечи, аккуратно, потому что она все еще держала на руках спящую дочку, посмотрел на Ирину и уверенно заявил:

– Все хорошо будет. Я не дам Сашке просто так собой пожертвовать. Он это ради нас сделал. Понимаешь? Ради меня и ради вас с дочкой. Чтобы мы выбрались отсюда. Мы чего-нибудь придумаем, у меня пока поживете…

Ирина дернула плечом. Не потому, что предложение ей не нравилось. А именно потому, что понравилось оно ей очень сильно. Это же буквально то, о чем она мечтала, разве нет?

– Мам? – Маришка проснулась и удивленно осматривалась, не понимая, где она и как тут оказалась.

Прежде чем она увидела труп, Ирина поспешила выйти в коридор.

– Мам, мы где?

Ирина поставила дочь на ноги и присела, чтобы посмотреть на нее внимательнее. Маришка выглядела сонной, уставшей, но, похоже, была в порядке. По крайней мере, не кричала не своим голосом, не рвалась к лапам из окон, отчаянно сопротивляясь всем, кто пытался ей помешать.

– Как ты себя чувствуешь, Марин?

– Не знаю… устала. А сколько сейчас времени?

Пашка успел сходить в камеру и возвращался оттуда, показывая ключи. Ирина глянула на него и снова на дочь. Да, это именно то, чего она и хотела. Уехать отсюда наконец, выбраться из этого места. И потому, когда Пашка это предложил, ей стало радостно, но всего на мгновение. Потому что вслед за этим пришло другое, совсем неприятное чувство. Она так не может. Она много лет использовала мужчин, чтобы добиться своего. Потому что – а почему бы и нет? Сами же идиоты. Но вот один, самый большой, видимо, идиот сделал ради нее и дочери такое… И она просто не может этим воспользоваться.

Ирина посмотрела на Пашку, и по ее взгляду стало ясно: просто так уехать не получится.

– Ирин, ты чего?

– Нельзя так, Паш. Надо вернуть его.

– Ве… – Он буквально проглотил слово, настолько оно ему не далось. И попытался еще раз, надеясь, что она вовсе не то сказала: – Вернуть?!

– Вдруг он жив еще. Может, моя мама что-то…

Ирина сделала пару шагов, чтобы направиться в дом матери, но тут Пашка схватил ее за руку, и она увидела его печальное лицо. И как он отрицательно качает головой. И до нее дошло. Вот оно что… Вот что она сделала. Вот почему осталась. Сказала, что задержит их… Ирина тогда подумала, что мерзостни еще попробуют к ней в дом через окна залезть, да потом поймут, что Маришки там нет, и отстанут. Но ее мать задумала совсем другое… То, до чего догадался Богданов.

Ирина заплакала.

– Мам? Ты чего, мам? – Маришка обняла ее за ноги и тянула наклониться к себе.

А Пашка положил руку ей на плечо, как-то очень естественно. Видно было, что не в первый раз женщину успокаивает.

Надо же, столько лет она ненавидела свою мать, а когда наконец между ними наступил мир… почему так несправедливо-то все? Твари эти… мерзостни…

– Она ведь это тоже не просто так сделала, – осторожно начал Пашка. – Как и Саня. Они хотели, чтобы вы с Мариной выжили.

Пашка увел Ирину из участка, усадил в машину, помогая держать Маришку. Где Ирина инстинктивно осмотрелась, но ни одно из стекол не подернулось дымкой в присутствии дочери. Нигде не проступили отпечатки отвратительных лап.

Пашка завел двигатель и проехал до гостиницы. Сбегал туда, вернувшись с сумками, среди прочего Ирина узнала и Сашкину.

– Ну все, теперь можем ехать! – сказал фотограф, когда снова поворачивал ключ зажигания в замке.

И вот тогда она повернулась к нему и пристально на него посмотрела. Знала, что поступает некрасиво, знала, что опять манипулирует мужиком. Но на этот раз ради благого дела, правильно?

– Паш, – произнесла она, положив свою руку на его, – у меня есть идея. Помоги мне, пожалуйста.

* * *

Если бы был хоть один шанс, пусть даже из миллиона, спасти Саню, он, конечно, им бы воспользовался. Но только какие тут на фиг шансы? Саня вместе с тварью этой улетел через стекло в их мир. Там, надо думать, тварь эта такая не одна, их там много. Нет, Саня точно мертв, спасать уже некого – Пашка был в этом абсолютно уверен. Ну и самому хотелось свалить отсюда побыстрее. Черт его знает, что случится, когда все эти трупы в участке всплывут. Надо, пока еще ночь, хотя бы до Черметска добраться, а еще лучше – быть уже в поезде на Москву. Там Михалыч поможет выплыть.

Да и мерзостни эти – вдруг опять полезут? Уезжать надо как можно быстрее, вот прямо сейчас: педаль газа в пол, и погнали отсюда!

Только почему-то он согласился. Не смог отказать Ирине. Хотел думать, что из жалости: она все-таки мать только что потеряла, да и Саню… Но тут, кроме жалости, была еще и вот эта ее рука на его руке, и этот взгляд, и тон. А еще она губу так закусила…

Короче, хрен с ним, за попробовать с него денег не возьмут. Все равно ничего не получится. Их прямо сейчас пошлют, так что Пашка ничего не теряет: уедут, как он и хотел, просто на десять минут позже.

Ирина показала дом, выбежала, прихватив дочку и едва не силой вытащив из машины Пашку, – так она торопилась. Стучать пришлось долго, владелец дома давно спал. А когда открыл, фотограф сразу его узнал. Заспанный Генка удивленно посмотрел на них:

– Ирин?

– Привет, Ген, прости, что среди ночи.

Охранник из колонии спросонья переводил взгляд с Ирины на ее дочь, потом на Пашку. Выглянул, как будто искал еще кого-то. И фотограф понял: увидев его, Гена, конечно, ожидал увидеть и Саню.

Ирина, внаглую сделав шаг вперед, оказалась в доме и тем самым не дала хозяину сказать что-либо, кроме:

– Ну проходите, ага…

В зале стоял старый диван, с грязной подушкой и пледом, сплошь в прожженных дырках и пятнах. Генка, прихрамывая, одновременно пытался надеть спортивные штаны и спрятать хоть какую-то часть бардака и разбросанных по полу вещей. В конце концов он махнул рукой в сторону: идем, мол, на кухню лучше.

– Мариш, посмотри телевизор пока, – распорядилась Ирина.

На кухонном столе валялась пустая бутылка из-под коньяка, которую, судя по виду хозяина, Гена выпил перед сном. Пашка присмотрелся к этикетке: не коньяк, а одно название, таким только травиться.

– Так и чего вы… – начал было Генка, когда уселись.

Но Иринка сразу перехватила инициативу:

– Гена, нам надо в колонию попасть.

Генка посмотрел на нее, потом на Пашку. Открыл было рот, но Ирина и тут его опередила:

– Ты если сейчас пошутишь, чтобы для этого мы убили кого-нибудь или ограбили, я клянусь, я возьму вон ту сковородку и залуплю тебе посильнее, чем Маришкиному отцу.

Пашка удивленно посмотрел на нее, не понимая, о чем речь, но решил, что сейчас не время для вопросов. Можно и самому сковородкой огрести.

Гена закрыл рот; видимо, именно что-то такое он как раз и собирался сказать.

– Кхм. – Он явно отчаянно пытался понять, чего от него хотят. – Ты имеешь в виду… в нашу колонию? Типа… к зэку какому-то?

– Не к зэку, – ответила Ирина, – в подвал. Куда Богданов Залепина водил.

– На хрена вам…

– А вот это тебе лучше не знать, Ген.

Генка усмехнулся. Покачал головой:

– Не, Ирин, извини, у нас там не музей, экскурсии не водят.

Пашка обрадовался: это именно то, чего он ожидал. Когда Ирина предложила отправиться в тот подвал, чтобы попытаться вытащить «из того мира» Саню, он это посчитал чистым безумием. Даже если бы Саня был жив, с чего вообще такая уверенность, что получится его вытащить? Ирина возражала: твари привязываются к людям и к местам. И там, в том подвале, их последний раз призвали специально. И если где-то и остался шаткий мостик между тем миром и нашим, то вот именно там.

Ну и черт с ним, решил тогда Пашка, может, оно и так. Но какова вероятность, что, даже оказавшись в подвале, они притащат оттуда не новую тварь, а именно Саню? С чего вообще уверенность, что можно вот так, по желанию, кого-то оттуда вытащить? Это опять же если бы Саня был жив, не «если», а именно «если бы»!

Ответ Ирины был прост: она не знает. Но попробовать они обязаны. Она сказала, что он собой ради них рискнул. А Пашка тогда еще подумал: «Не рискнул, а пожертвовал, ну как же ты не понимаешь, дуреха, ну не мог он там выжить…»

Но вот тогда-то, в тот самый момент, Ирина и провернула этот свой фокус: закусила губу и сжала его руку на коробке передач, и откуда-то, из идиотской части мозга видимо, Пашке прилетела мысль: «Ну давай попробуем! Все равно же ничего не выйдет. Даже в колонию не пустят».

И вот оно – Пашка был прав. Можно идти за Маринкой, усаживаться в машину и валить из Тихого. Пашка уже вставать начал, когда Ирина заговорила. И от ее слов у фотографа волосы на затылке зашевелились. А Генка и вовсе выглядел, как будто его сейчас то ли стошнит, то ли удар хватит.

Ирина говорила холодно – роботом, который пришел на исповедь, и, не таясь Пашки, выкладывала, с кем из мужиков Тихого и что именно у нее было, и кто из них женат или боится огласки о своих предпочтениях, а значит – у нее под каблуком. Перечисляя их всех, не забывала упомянуть, кто какую должность в поселке или районе занимает. А потом как бы между прочим сообщила, что каждый из них готов сделать с Генкой, если она попросит. Поклялась всем, что у нее есть: она на все пойдет, чтобы испортить Гене жизнь окончательно и бесповоротно. Пообещала, что работу он потеряет еще до конца недели, безо всякой пенсии естественно, и пусть даже не пытается найти другую – никто ему ничего не предложит, она ради этого хоть с дьяволом переспит.

– Ты знаешь меня, Ген, я сделаю. Но главное – ты же догадываешься, что Сани с нами не просто так нет. Он в опасности. Я хочу попасть в тот ваш подвал, чтобы его спасти.

В охраннике сейчас явно боролись гнев и ужас, по лицу было видно, что он, может, и набросился бы на Ирину с кулаками, но его сдерживает вид Пашки… А еще возможные последствия. С Ириной лучше было не связываться, если ты хочешь в Тихом хотя бы на этот фиговый коньяк зарабатывать.

– Ирин… – Генка прочистил горло. – Я… слушай, понимаю, для тебя это очень важно, иначе бы ты такое мне не сказала. Но…

И прежде чем он сказал это свое «но», Пашка выпалил:

– Если поможешь, мы заплатим. У меня в тачке фотик лежит, пол-ляма стоит. За четыреста у тебя его с руками оторвут, завтра же приедут и заберут. Проведешь – твой будет.

Генка открыл рот от удивления. Пашка и сам бы открыл, так его поразили собственные слетевшие с языка слова. Он вот еще пять минут назад радовался, что Гена им отказывает. Но после того, что сказала Ирина… В смысле, это жесть, конечно, с одной стороны, а с другой… Она вот так при нем призналась в таких вещах – насколько же сильно она хочет Саню вытащить. А она ведь его только в детстве, считай, знала. Последние пару дней – не в счет. И как-то вдруг стало неправильно, что он, Санин друг, не готов ни на какую жертву, чтобы хотя бы попробовать его оттуда достать. Ладно, фиг с ним, фотик этот ему на конкурсе подарили, он все равно уже получше присмотрел.

Генка встал из-за стола, буркнув, что ему надо звонок сделать.

– Ничего не обещаю. Я попробую, но, скорее всего, не выйдет, – сказал он, набирая номер.

К удивлению даже самого Гены, трубку взяли. Он вышел за дверь, но часть разговора все же долетела до ушей Пашки. И потому, когда охранник колонии вернулся, фотограф удивленно спросил его:

– Так это ты, что ли, на Данилу Красноармейца работаешь? Саня говорил, что в колонии у того свой человек есть, который и фотки им из Коттеджа слил. Вот уж не думал, что это ты.

Генка открыл рот, потом закрыл. Покраснел. Чем выдал себя с потрохами.

* * *

Генку завербовали, хотя он это так не называл, прямо в момент приема на работу. Потому что вообще-то его на нее не принимали. Он стучался во все двери, пытаясь обжаловать отказ, потому что знал – это его последний шанс хоть какого-то нормального трудоустройства. И однажды дверь наконец приоткрыли.

Сам Моряков в большой политике не разбирался, но знал, что всегда есть серьезные люди со своими интересами, а вокруг них собираются те, кто им обязан или хочет от них что-то получить. Так образуются всякие клики, внутренние фракции, лояльные в первую очередь своим верхам, а уже во вторую – конторе в целом.

Кому-то с высоких этажей нужен был свой человек в колонии номер шестьсот тринадцать. Причем именно из простых охранников, что разумно: у начальников, конечно, побольше власти и влияния, но только охранники знают все сплетни, видят, что творится «в поле», и иногда… могут это даже тихонько сфотографировать.

Никакого Данилу Красноармейца Генка, впрочем, не знал. Он работал на совсем другого человека. Но тот, надо думать, тоже на кого-то работал.

Вот оно как получилось. Он-то считал, какое это невероятное совпадение, что Саню прислали в Тихое. А получается, что он сам все это совпадение и создал, когда сфотографировал мертвого Залепина в Коттедже и отправил снимки человеку из Черметска.

Пашка с Ириной ушли в зал и о чем-то спорили. Оживленно, но не слишком громко. Генка выбрал думать, что это они – чтобы Маринку от телевизора не отвлекать, а не чтобы он не услышал.

Перед уходом здоровяк-фотограф доверительно спросил:

– Слушай, просто интересно, а тебе за это как-то доплачивают или чего?

Генка помедлил и кивнул с таинственным видом. И таким образом соврал. Ни черта ему не платили. Вся его награда – это то, что его просто взяли на работу. За что он обязан был сливать информацию, выполнять мелкие поручения: пару раз анонимки строчил, например. А когда по их поводу приезжала проверка, делал круглые глаза: «Как узнали про косяки в колонии, сволочи? Вот ведь зараза, кто-то сдал!» На Генку, впрочем, никто не смотрел – все в такие моменты косились на лопоухого Конана.

Тот самый человек из Черметска, которому позвонил Гена, сначала послал его куда подальше. А потом услышал про деньги – и приказ пойти в такую-то задницу отменил. Судя по женскому смеху и визгам, плеску воды и пьяным выкрикам, был этот человек в какой-то сауне и очень приятно проводил время. Похоже, алкоголь и веселье помогли ему быть не таким категоричным в отношении легкого заработка.

– Двести тысяч, говоришь? Ну а чего, деньги неплохие! – бодро отозвался он. – Эта парочка, они извращенцы, что ли, какие? Пошпилиться в колонии думают?

– Да нет… Не знаю… Сказали, на полчаса им всего, максимум час, и только в подвал.

– Ну а чего, раз за двести готовы, то согласятся и за больше. Давай за четыреста, Ген. Если не уломаются – шли лесом!

Генка вздохнул. Выходило, что его прибыль с этой истории – ноль. Ну а хрен ли он ожидал, со своим-то везением?

– Они согласны, – сдался Моряков и услышал, как собеседник радостно хлопнул по столу рукой.

– Ща, наберу человечка, он заедет за тобой. С ним точно пропустят. Скатайте их, только смотри, чтобы без косяков. Если что, я не при делах – все шишки на тебя.

– Угу, – буркнул Гена и положил трубку.

Вот так, теперь он еще и рискует бесплатно. Очень хотелось все отменить, но уж больно загорелся его наниматель. Очень похоже, что одна из девиц в сауне сейчас сидит, прижатая его пузом, и слушает, какой он крутой чувак: вот так, по щелчку пальцев, за пять минут почти пол-ляма из ничего сделал. Нет, расстраивать его, что ни черта он не получит, уже нельзя.

Ждать машину пришлось дольше часа. Но когда она наконец приехала, Генка понял почему. Из машины вышел худой, уже давно лысый мужчина в очках с карикатурно огромными линзами. Генка так удивился, что даже не сразу сообразил, кто перед ним.

– Привет, Ген.

– Аркадий Семеныч? – удивился охранник, невольно взяв под козырек.

Бессменный замначальника колонии отвечал за всю бухгалтерию еще со времен, когда сам Генка под стол пешком бегал. И сколько у него шефов сменилось, а сам он так тихонько и сидел в своей бухгалтерии. Неразговорчивый, почти не общался с коллегами, всегда сторонился Тихого. Даже жить сюда не стал переезжать – ежедневно тратил час на дорогу из города и обратно. Но и не переводился никуда. И, насколько Генка слышал, никогда и не пытался.

– Так вы, выходит, тоже знакомы с…

– Ты помолчи лучше, Ген, – отрезал собеседник.

Пашка и Ирина вышли из дома, все еще о чем-то споря. Наконец Генке удалось расслышать и понять суть конфликта.

– Ты не знаешь, что делать! – сказала Ирина, строго глядя на Пашку.

– Ты тоже, Ирин, – отозвался он. – Тем более если получится, но оттуда полезет не Саня, а… – Фотограф коротко глянул на охранника и заместителя начальника колонии, продолжил, сбавив тон: – Ирин, у меня всяко будет больше шансов.

Ирина пристально смотрела на него, а потом бросилась и порывисто обняла. Гена отвернулся, ожидая, что сейчас случится поцелуй, смотреть на который ему совсем не хотелось. Вместо этого услышал, как Ирина что-то тихо говорит, вроде как «вытащи его оттуда, Паш». А за этим – удаляющиеся шаги – Иринка вернулась в дом.

– Один, что ли, едешь? – удивился Гена.

– Да, пускай она с дочерью побудет. Там… Короче, долго рассказывать, – ответил Пашка, пока открывал полицейский бобик и шарил в сумке на заднем сиденье.

Аркадий Семеныч, наблюдая за ним, вопросительно поднял бровь. Генка, прикинув, что ситуация с полицейской тачкой нуждается хоть в каком-то объяснении, стал что-то блеять, но замначальника только махнул рукой:

– Да пофиг. Чем меньше знаю, тем лучше. Давайте в машину.

Пока ехали, молчали. Пашка выглядел отрешенным, будто на казнь ехал. Генке вспомнились слова Ирины, что это как-то Саню спасет. Она их так просто, лишь бы убедить его, сказала? Или… Не, на фиг. Аркадий Семенович разумную политику незнания выбрал, и Генка решил ее же придерживаться.

Сам Аркадий Семеныч выглядел раздраженным, постоянно зевал. Понятно было, что сорвали его ночным звонком, и делает он это все не то чтобы по своей воле. Но с ним, конечно, провести Пашку в колонию будет проще.

Удача Генки если и начиналась, то сразу кончилась, едва они зашли на проходную. Дежурил там не кто-нибудь, а самый гнусный гад из всех возможных.

– Чего приперся, сержант? – сказал Конан с едкой улыбкой, а заметив Пашку, аж привстал. – Не понял, ты нафига его притащил, придурошный…

– Отставить, Кононов, – спокойно сказал входящий последним Аркадий Семеныч.

Лейтенант инстинктивно взял под козырек и пожелал полковнику здравия. Генка мысленно усмехнулся, увидев этот рефлекс, хотя сам двадцать минут назад повел себя так же.

– Запиши меня и сержанта, а вот его, – он указал на Пашу, – не записывай. Надо человека на полчасика по делу в колонию сводить.

Конан открыл было рот, но Аркадий Семенович тут же отсек всякие вопросы:

– Давай-давай, быстрее, времени нет.

Кононов потянулся было открыть проход, но застыл. Опустил руку, вытянулся по струнке и дрожащим голосом затараторил:

– Товарищ полковник, не имею права пускать на территорию посторонних, простите, товарищ полковник!

Как обычно, Конана аж трясло от нервов, он смотрел строго перед собой, избегая взгляда как начальника, так и Генки. Моряков мысленно выругался: ну ясно же, не могло все тихо пройти.

А затем замначальника, всегда тихий и неприметный бумагомарака с идиотскими очками, рявкнул таким голосом, что, будь рядом амбразура, Гена бросился бы на нее не раздумывая.

– Ты охренел? Ты кем себя возомнил, Кононов? – не столько говорил, сколько рычал Аркадий Семенович. – Ты, дерьма кусок, ты ничего из себя не представляешь! Думаешь, я не знаю, как ты жалобы на всех подряд строчишь, как ты свое внеочередное получил, настучав на смену? Тебя Богданов взял сюда, прикрывал и помогал продвигаться из-за дядьки твоего. Но только задница Богданова у твоего дядьки была в руках. Не моя! И как думаешь, теперь, когда Богданова нет, долго ты тут продержишься? А?

Кононова трясло так, что, вылей сейчас на него ведро воды, она бы за минуту от этой вибрации испарилась. Так же продолжая смотреть прямо перед собой, он потянулся рукой в сторону, нащупал кнопку и открыл проходную.

– И ключ от подвала дай! – скомандовал полковник, и Кононов, торопясь, разок даже уронив, все-таки ключ передал.

Гена не удержался, улыбнулся лупоглазому, проходя мимо. Тот злобно зыркнул на него, но эта его бессильная злоба даже в кайф была.

– Давно хотел все это сказать ему, уроду, – признался Аркадий Семенович, когда они вошли во внутренние помещения колонии. – Сколько раз пацанов нормальных подставлял, ты вот дважды из-за него премию годовую терял.

Моряков кивнул и неожиданно для себя зауважал нелюдимого замначальника. Тому, казалось, вообще ни до кого дела не было, а на поверку – все-то он знал и в курсе всего был. Просто не любил сам быть в центре внимания.

– А что за дядька у него такой? – решил уточнить Генка.

– Заведующий проктологией в Черметской областной, – сообщил замначальника. – Богданову геморрой вылечил.

До Генки долго доходило. То есть все эти слухи в колонии, что за плечами Кононова какие-то серьезные люди, – все это фигня? Все его прикрытие держалось вот на этом? Кажись, охрану колонии шестьсот тринадцать скоро ждет неплохая пьянка-гулянка. Он уже представлял лица мужиков, когда все это им расскажет. Не, Кононову срочно надо заявление писать о переводе. Надо же, хорошая новость! Бывает, что ли, такое?

Вход в подвальное помещение ничем не выделялся. Посреди зеленого снизу и белого сверху казенного коридора находилась очередная зеленая же стальная дверь.

– Тебе сюда, – сказал Аркадий Семенович, открывая подвал.

Пашка заглянул в темноту уходящей вниз лестницы.

– Выключатели справа на стене, внизу, у следующей двери. Вот ключ.

Фотограф взял связку и направился было по лестнице, но остановился. Начал копошиться под своим огромным свитером и, как фокусник, ей-богу, достал оттуда спрятанный фотоаппарат. Вручил Генке. Техника и вправду выглядела дорого. Генка прикинул: он столько денег в руках никогда не держал.

Пашка ушел.

– Это еще на кой? – спросил замначальника, глядя на фотоаппарат в руках Генки.

Тот решил, что секретничать смысла нет:

– Это оплата, получается. Я погуглил, пока вас не было, реально за четыре сотни продадим без проблем, хоть завтра. Но эти деньги, вы не подумайте, они не мне, это… Ну, вы знаете кому.

Аркадий Семенович усмехнулся:

– Вот он скотина жадная! Мне сказал, что половину отдаст. А договорился якобы за двести. Ну ладно, хоть за бесплатно переться в ночь не заставил, с него станется.

И Пашка окончательно убедился: Аркадий Семенович находился в таком же положении, что и он, Генка. В кабинете побольше, конечно, сидел, но все равно на цепи.

Полковник посмотрел на часы. Моряков прикинул, что если тот сейчас уедет, то хоть пару часов еще сможет поспать. Предложил это Аркадию Семеновичу, но полковник покачал головой:

– Не, Ген, смысла нет уже. Да и все равно надо дождаться, чтобы турист твой вышел…

А потом сказал:

– Моряков, а ты к коньяку как относишься? Стоит у меня в кабинете бутылочка, как-то все не до нее было… А раз уж мы тут застряли…

Генка растерялся так, что даже не знал, что ответить. Последний раз, когда кто-нибудь из начальства предлагал Генке выпить с ним, было никогда.

– Слушайте, – нашелся он наконец, – я, конечно, могу долго о своем отношении к этому благородному напитку рассказывать. Но давайте я вам лучше покажу.

Полковник рассмеялся.

* * *

Молнии забили чаще, но хуже всего был поднявшийся ветер. Иной раз он едва не сбивал с ног, а еще нес в себе частички земной пыли, и те больно царапали щеки, норовили забиться в ноздри, рот и глаза. Не видно было ни зги, и возможность осмотреться появлялась, только когда ветер ненадолго стихал.

Саня понял, что бродит внутри огромного кратера. Такого большого, что тут легко поместился бы средних размеров город. Кратер вышел не гладким: был полон земляных отвалов и крутых обрывов.

Саня ожидал, что скоро хлынет дождь. И не удивился бы, если бы тот оказался едким настолько, что мигом сжег его. Но с отвратительных бензиновых небес так и не упало ни капли.

Тварь не убила его. Она им побрезговала.

Набросившись и схватив Саню так же, как в кабинете полиции Тихого, она с силой сжала его руки, притянула к себе, распахнула пасть… и остановилась. Открыла щели ноздрей и, шумно вдохнув, повела головой из стороны в сторону. Она будто рассматривала его, но не глазами, а носом. А потом тварь издала протяжный вой. В нем была не ненависть, как раньше, но невыразимые боль и тоска. Мерзостень отшвырнул от себя Саню, как ребенок надоевшую игрушку. И, продолжая принюхиваться, убежал прочь, скрывшись за земляной насыпью.

Саня стоял в полнейшем недоумении и остро ощущал свое одиночество. Он осмотрелся, осознавая, что он первый человек, чья нога коснулась этого чуждого мира. Легкие едва справлялись с местным удушливым воздухом. Его тошнило и била дрожь – это место высасывало силы, каждая секунда словно бы старила его на годы. И тем не менее по какой-то нелепой случайности и прихоти мерзостня он все еще оставался жив.

И Саня побрел вперед. Не потому, что у него была цель. А просто потому, что стоять на месте не имело смысла. Он шел, а молнии били все чаще, и ветер дул все сильнее. И до него доходил весь ужас ситуации: умереть быстро, прежде чем что-либо поймешь, может, было бы и не страшно. Но медленно умирать от удушья и голода под этим чужим тошнотворным небом в окружении мертвой земли и чудовищ…

Ветер стих так же внезапно, как и начался: очередные порывы стали слабее, пауза между ними длиннее, а затем погода вернулась к тому, что здесь, видимо, считалось нормой.

Бредя шаг за шагом к выходу из кратера, к тому далекому месту, где виднелись его края, резко падающие вниз, Саня встретил еще нескольких тварей. Как и та, с которой он оказался здесь, они не стали нападать. Мерзостни понюхали воздух, будто в его тяжелых взвесях вообще что-то возможно было унюхать, и отвернулись, потеряв к человеку всякий интерес. Саня почти уговорил себя поднять руку и коснуться ближайшего чудовища, но передумал. То, что бугрилось под их кожей, вызывало навязчивую мысль о копошащихся там неведомых паразитах.

Однако Саня убедился, что в первый раз не был сожран отнюдь не случайно. По какой-то причине местные обитатели не хотели набрасываться на него, чтобы рвать плоть, наслаждаясь его мучениями. Как они делали это со всеми людьми, когда гостили в нашем мире.

Время для Сани потеряло всякий смысл: он даже не понимал, насколько далеко ушел. Ландшафт не менялся вовсе – все те же земляные отвалы. Каждая насыпь пепельно-серой земли ничем не отличалась от предыдущей. Небо оставалось таким же темным и продолжало хаотично переливаться неприятными кислотными цветами. Все здесь было однообразным, и единственный ориентир, что был у Сани, – это далекие края этого гигантского кратера.

С досады Саня пнул попавшийся под ногу камень. И замер. Подошел, поднял его и внимательно осмотрел. Огляделся, изучая ближайшие отвалы, и понял, что один из них – это укрытая налетевшей землей груда вот таких же камней. И он их уже видел…

С той стороны, куда убежала последняя пара мерзостней, послышался вой. На этот раз – не злой и не печальный, наоборот, какой-то даже торжествующий. Саню поразила эта звенящая в ушах мажорная нота, столь диссонирующая с окружением.

К черту! Если он и стал ближе к тому, чтобы выползти из кратера, то ненамного. Ему, судя по всему, предстоит идти еще десятки километров, и небольшой крюк ничего не изменит. Он пошел на звук.

Сане пришлось преодолеть несколько высоких земляных холмов, когда он увидел группу мерзостней, столпившихся вокруг чего-то, лежащего на земле. Они нетерпеливо толкали друг друга, иной раз отпрыгивали и снова стремились к объекту своего интереса. Будто играли с чем-то.

Саня подошел ближе и увидел то, что привлекло внимание тварей. На земле валялся кусок стекла. Саня уже видел осколки, от довольно крупных до совсем крошечных. Некоторые валялись под ногами то тут, то там, другие торчали из земляных насыпей. Но ни один из них не был похож на этот. Все они, как и положено стеклу, блекло отражали вспышки желтушных молний. Но это стекло, размером не больше тарелки, бугрилось внутри густым туманом. В центре которого… Саня впервые за все время нахождения в мире мерзостней испытал надежду…

В центре стекла виднелась нарождающаяся кривая спираль, вызванная эффектом Абрамова.

* * *

В подвале пахло сыростью: многочисленные трубы под потолком все как одна подтекали и капали. Лампочка светила еле-еле, периодически моргая, как будто без этого тут было не жутко. Пыль и грязь на полу лежали неравномерно, геометрическими узорами, явно указывали на то, что раньше в подвале было полно коробок, стеллажей и прочего хлама. Но относительно недавно кто-то растащил все это ближе к стенам, освободив пространство в центре. Там стоял прикрученный к полу металлический стул.

Пашка быстро нашел большое оконное стекло, накрытое тканью. Надо думать, появилось оно тут не случайно и, судя по состоянию, не так давно. Стекло стояло совсем недалеко от стула, так что сомнений не оставалось: именно его использовал Богданов, когда вызывал мерзостней. Пашку передернуло – это насколько же надо крышей поехать, чтобы пойти на такое? Поить собственного сына кровью каких-то непонятных отвратительных тварей. Но он осадил себя, вспомнив о матери Сани и об Ирине: чтобы так поступить, кажись, вовсе не обязательно сходить с ума. Достаточно просто быть в отчаянии.

Вскоре нашлись и лампы. Было их три штуки, все на штативах. Пашка в световом оборудовании разбирался: конкретно это было той еще дешевой дрянью. Но еще больше профессионального фотографа возмутило, что все лампы оказались подключены через один, чтоб его, всего один удлинитель! Ну, если они все не перегорели к чертовой матери – это будет тем еще чудом.

Лампы включились, едва Пашка вставил удлинитель в розетку, подозрительно блестевшую каплями влаги. Ага, то есть их еще и не кнопкой выключили, а просто выдернули кабель – ну молодцы, ну кто так с техникой обращается?

Пашка направил лампы на стекло. На этом дальнейшие действия он представлял себе слабо. Ирина говорила, что нужно найти правильную точку освещения, что нужен верный угол… Богданов, очевидно, гораздо лучше понимал, что делает. Потому что Пашка таскал штативы и так и этак, но стекло, чтоб его, даже и не думало туманиться и покрываться ломаной спиралью.

– Ладно, фиг с тобой! – сказал Пашка вслух для храбрости. Только его голос утонул в пространстве подвальных коридоров, отразился неверным эхом и вместо того, чтобы прозвучать бодро, стал каким-то испуганным. От осознания, что ему страшно, стало еще страшнее – Пашка оказался в ловушке парадокса. Пытался убедить себя, что бояться ему нечего, отчего еще больше осознавал, что на самом деле поводов для страха тут полно. И с каждым кругом в этой петле становилось только хуже.

– Ну все, блин!

Паша засунул руку в карман, достал оттуда платок с красным пятнышком и провел им по стеклу, оставляя кровавый след.

Это была идея Ирины. Вроде как ультимативное средство: раз уж ее дочь притягивает мерзостней, давая им возможность оказаться в нашем мире, так, может, ее кровь тоже способна открыть проход. Смысл в этом был.

Маришка, умница, даже не расплакалась, когда Ирина булавкой сделала на ее пальце прокол. Девчонка с интересом рассматривала выступающую каплю и хихикала, что мама кровь берет лучше, чем школьная медсестра.

Итак, кровь Марины на стекле… Правильные лампы… Все должно было вот-вот начаться. Но оно не начиналось. Стекло вело себя как обычно и плевать хотело на то, что его слегка кровью измазали. Надеясь, что дело именно в количестве, Пашка сделал еще несколько импрессионистских мазков. Ничего это не изменило.

Пашка посмотрел на часы – оставалось у него минут десять, не больше. Походил еще, таская штативы, но уже отчасти смирился, что ничего у него не выйдет. Придется ему сейчас бросать все это дело: вырубать светильники из розетки, выйти из подвальной двери, отключив дурацкую тусклую лампочку, и подняться по лестнице. И с каждым шагом он будет все дальше от призрачного шанса спасти Саню. Ирина ему, конечно, этого не простит, накричит на него, скажет, что она должна была идти, а не он. Ни за что не поверит, что Пашка испробовал все! Скажет, что нельзя было уходить отсюда, пока… Погодите-ка.

Фотограф застыл с очередным штативом в руке. Посмотрел на дверь, через которую попал сюда. Как ему и обещали, около нее находился выключатель. Тот самый, из-за которого периодически мерцала подвальная лампа.

– Твою-то бабушку, – выругался Пашка, бросаясь к выходу.

Переключатель щелкнул, выдав маленькую голубую молнию. Пашка решил, что когда-нибудь из-за влаги и электричества этот подвал вспыхнет как спичка. Главное, конечно, чтобы не сегодня.

Едва верхняя лампочка выключилась, в помещении стало заметно темнее. Пашка уже начал скучать по ее раздражающему мерцанию. В новом освещении стекло показалось куда более грязным, чем было…

Через несколько секунд Пашка понял: то, что он принял за пыль на стекле, было клубившимся внутри него туманом.

* * *

Мерзостни тянули лапы к стеклу, пытались продавить его насквозь. Иной раз у них это получалось, их конечности утопали в неожиданно поддающейся и ставшей гибкой поверхности. Саня понял, что уже видел такое, но находясь с другой стороны. А еще он понял, что если у него и есть шанс выбраться из-под неестественных небес этого мира, то – вот он.

Саня отчаянно толкался, забыв про брезгливость и злое рычание тварей, когда хватал их и пытался оттащить, чтобы освободить для себя пространство. Кожа мерзостней на ощупь была скользкой и очень горячей, оставляла на ладонях подтеки их липких выделений. Твари сопротивлялись, их костлявые локти, впиваясь в его ребра, вызывали острую боль. Наросты, хаотично растущие у них тут и там, оставляли порезы, и Саня молился, чтобы попавшая в раны жижа с их тел не вызвала гангрену.

Наконец, почти потеряв силы, он упал на колени, на освободившийся пятачок пространства. Прямо перед стеклом. Одна из тварей уже просунула туда лапу по локоть. Сквозь неверный туман Саня видел другую сторону. Видел, что тварь, как и в тот вечер, когда одна из них спасала его после аварии, царапает себя когтем. Как кровь щедро брызжет вокруг и кто-то ловит струи этой крови… Человек. Он видел там человека. Саня бросился руками на стекло… Тварь, проникнувшая в наш мир уже почти всей лапой, пыталась оттолкнуть его и недовольно рычала… Остальные чудовища периодически пытались и сами прорваться сквозь стекло, но не трогали того мерзостня, у которого это уже почти получилось. Будто была какая-то договоренность между ними не мешать друг другу вырваться из этого мира хоть ненадолго.

Но он-то такого соглашения не заключал. А тварь занимала место в узком пространстве стекла, потому он схватил существо за шею и с силой потянул на себя. Тварь завизжала, остальные растерянно отскочили. Это было неправильно, они к такому не привыкли, не могли найти стратегию поведения. А Саня тащил, перехватился за высунувшийся из стекла шипастый локоть мерзостня и продолжил тянуть. Тварь была куда сильнее его, и если у него и появились какие-то успехи, то лишь потому, что мерзостень не ожидал нападения. А сейчас он вновь с усилием продавливал лапу сквозь ворота между мирами, и миллиметр за миллиметром его бугрящаяся маленькими волнами кожа уходила внутрь все глубже.

– Не-е-ет! – закричал Саня в отчаянии. И, будто кто-то его передразнивал, он услышал другой крик.

Он не мог разобрать слов, звук шел откуда-то издалека, из глубины океана, преобразуясь и резонируя с собственным эхом. Но этот звук издавал человек, в этом сомнений не было. Саня посмотрел сквозь стекло и увидел лицо… Знакомое… Василий Залепин удивленно посмотрел на Саню. Схваченный тварью за шею, заключенный сопротивлялся, пытаясь расцепить бугристые скользкие пальцы. Огромными кулаками он схватился за кисть мерзостня, вены на лбу мужчины так напряглись, что обещали лопнуть, но постепенно ему удалось заставить тварь ослабить хватку. Жижа с лапы стекала на его кожу и арестантскую робу.

Саня почувствовал, что должен воспользоваться моментом, напряг ноги, упираясь ими в землю, и, забив на боль в пояснице, вновь потащил локоть твари наверх. Ощущение было такое, будто Саня пытается достать из колодца слона. Но вместе с тем человеком в тумане им удалось заставить мерзостня отступить. Стекло, ставшее совсем жидким, издало громкий шлепок, освобождая лапу, а Саню и существо по инерции отбросило назад.

Окружающие твари наконец начали действовать, одна за другой они вновь и вновь бросались лапами на стекло.

– Нет, отвалите! Свалите на хрен! – закричал журналист и сам бросился к осколку, надеясь воспользоваться им раньше, чем это получится у одного из мерзостней…

Вот только стекло стало обычным.

Твари одна за другой грустно завыли, и особенно громко выла та, которой почти удалось задуманное. Подойдя к Сане ближе, она угрожающе зарычала, но он даже не взглянул в ее сторону.

– Нет! Ну же, пожалуйста, нет! – Он снова и снова касался стекла на земле, умолял его вновь затуманиться и показать на себе ломаную спираль. Но оно лишь пару раз издало громкий угрожающий треск, обещая рассыпаться, если Саня продолжит на него бросаться.

Саня почувствовал, что плачет. Слезы жгли раздраженную местным воздухом кожу, вызывая сильную боль. Он был так близок… Нет ничего хуже, чем ощутить мимолетную надежду и тут же вновь ее потерять. Когда кажется, что выход из безвыходной ситуации найден, что ты спасен… и вдруг это оказывается химерой. Саня ревел – отчаянно, совсем по-детски. С соплями. Он шмыгал и выл, бормотал то проклятья, то мольбы. Он не хотел оставаться здесь… Не хотел здесь умереть. Черт, нет, он не хотел умирать, как же так…

Твари медленно разбрелись в поисках новых врат. А Саня даже ударил себя по голове в отчаянной попытке испытать любое ощущение, кроме этого бесконечного, невозможного отчаяния.

От слез он уже ничего не видел перед собой и потому, когда повалился вперед, упершись одной рукой в стекло, не сразу осознал происходящее. Но ощущение усиливалось, рука «проваливалась».

Проморгавшись, Саня наконец увидел: стекло снова покрылось туманом. Он услышал, как твари, не успевшие уйти далеко, вновь ликующе закричали. Они побежали обратно, некоторые на четырех лапах, похожие на жутких псов. Другие бежали на двух, но это не было похоже на человеческий бег, скорее на его пародию, какую-то неуклюжую и пугающую… Но приближались они быстро.

Для Сани, впрочем, это было уже неважно. Он положил на стекло вторую руку, и та тоже начала уходить сквозь него, с каждой секундой все быстрее. Саня, будто собирался погрузиться на глубину, сделал глубокий вдох, задержал дыхание и тут же пожалел об этом. Он забыл о химозной атмосфере этого места. Его мозг взорвался болью даже прежде, чем легкие свело из-за обжигающего их воздуха. Голову закружило, и он начал терять сознание… Почувствовал, как его схватили… Боялся, что это мерзостни, как и он поступил с ними, теперь пытаются вытащить его обратно в свой отвратительный мир… А потом понял, что схватившие его руки не причиняют ему боли шипастыми наростами. Зрение расплывалось, все казалось далеким, и он почти совсем перестал хоть что-то видеть, но слух его еще не покинул.

– Саня?! Саня! – Голос фотографа казался недосягаемым. Но с каждым мгновением становился ближе.

* * *

Он несколько раз приходил в себя, боролся с головокружением, но проигрывал и вновь погружался в темноту. Иной раз его хватали чьи-то руки, он сопротивлялся, пытался убрать их, не дать вновь скрутить себя. Но они неизменно оказывались сильнее.

Поэтому, когда он снова открыл глаза, первым делом испытал страх. Он был уверен, что сейчас его опять вернут в темноту без сновидений и чувств. Но на этот раз реальность впустила его в себя и не заставила убраться из нее куда подальше.

Саня лежал на больничной кровати, а рядом на стуле сопел Пашка. Стояла глухая ночь. В коридоре слышались шаги, в соседней палате – негромкие голоса, перемежающиеся музыкой: там смотрели телевизор. Саня не ощущал никаких запахов, но после того, что испытал его нос в мире мерзостней, это скорее было облегчением.

Едва подумав о тварях, Саня в ужасе глянул на больничное окно. Оно оставалось прозрачным, и никаких отпечатков лап на нем не виднелось. А еще сквозь стекло Саня увидел высотные здания – он больше не находится в Тихом.

– Паш? – Саня услышал, что голос его дрожит, выдавая физическую слабость.

Пашка всхрапнул погромче, но не проснулся. Саня пытался дотянуться до него рукой, но даже приподняться на кровати был не в силах. Кроме того, трубки капельниц, которые тянулись к венам Сани, вызывали боль при движении. Пришлось собрать все силы, какие только смог, и вложить их в голос:

– Паша!

Фотограф наконец проснулся. Удивленно моргая, он посмотрел на Саню, а затем быстро потянулся к лампе на тумбочке. Включив свет и убедившись, что журналист и правда проснулся, здоровяк тут же расплылся в улыбке.

– Саня! – обрадовался он. – Ожил, блин! – И тут же заторопился встать. – Так, надо врача позвать, она сказала, как очнешься – сразу же…

– Погоди, Паш, стой… Давно я?

Фотограф посмотрел на Саню, потом на дверь, видимо все еще намереваясь позвать доктора. Журналист нахмурился, показывая, что понимает его переживания, но не принимает их. Пашка вздохнул и вернулся на стул, с которого вскочил:

– Неделю почти… Ты вроде как приходил в себя пару раз, но… Не сказать, что вот прям полностью. Орал как сумасшедший. Блевал на все вокруг. Потом опять отрубался.

– Ирина с Маришкой…

– В порядке. Живы, здоровы. Их тоже осмотрели. Сразу, как нас из ментовки выпустили.

Саня вопросительно посмотрел на него.

– Прессовали нас, не мы ли в Тихом кровавую баню устроили. Очень уж подозрительно все у них сошлось: в участке несколько трупов, мать Ирины мертва, а сама Ирина и мы с тобой – тут, в Черметске…

– Михалыч отмазал?

Пашка кивнул:

– И это тоже… Но они изначально в нашу виновность не верили, я думаю. Там же от тварей этих трупы такие, что… Короче, походу, на нападения диких животных все это спишут. Бобик я в лесу спрятал – его найдут, может, уже нашли, только я от всех отпечатков там избавился, так что с нами не свяжут. Ну и Генка тоже помог.

– Генка?

– Ну да, мы его помочь попросили, чтобы в колонию попасть… Это Иринка придумала, мол, там проход не так давно открывали, может, получится через него тебя вытащить. И получилось. И вот доехали мы до дома Генки, я схватил Иринку с дочкой, всех вас в машину кинул и погнал сюда. Но с Генкой сговорились, что мы типа днем еще из Тихого уехали, и он нас даже провожал и своими глазами видел, как мы отчалили.

– Погоди, значит, Генка остался в Тихом?

– Да, но с ним все хорошо. К нему твари не лезли.

Саня кивнул, Пашка прочистил горло и спросил (видно было, что он давно хотел об этом узнать):

– Сань, расскажешь, что ты там видел?

Саня отрицательно покачал головой:

– Потом, ладно, Паш?

Фотограф кивнул:

– Ладно… я к врачу пошел, скажу, что ты оклемался. А потом Иринку наберу, она тоже тут тебя караулила, а сейчас на съемной квартире, я уж заставил: Маринка замучилась в больнице, а Ирина наотрез отказывалась ее там одну оставлять.

– Паш. Иди к Ирине. Врачу ничего не говори. И дай телефон.

– Чего?

– Завтра утром встречаемся на вокзале и едем в Москву. Понял меня?

Пашка удивленно посмотрел на него:

– Ты прикалываешься, Сань? Тебя еле откачали…

– Со мной все в порядке будет. К утру уже оклемаюсь, поверь мне.

Саня не бравировал. Он и правда с каждой секундой чувствовал себя все лучше. Он знал почему… Не хотел об этом думать, но знал. В нем была кровь тварей, и потому их воздух не убил его тогда, а теперь она помогает быстрее восстанавливаться.

Пашка все еще смотрел на него с сомнением, но сдался:

– Ладно, как скажешь. Я и сам хочу как можно дальше от Тихого оказаться.

Саня кивнул:

– Поезд в девять утра отбывает, я еще в Тихом смотрел. Будьте на вокзале.

Пашка протянул ему телефон и пожал на прощание руку. Улыбнулся, когда Саня сжал ее сильно, демонстрируя, что он и правда приходит в себя. И вышел.

Саня набрал номер. Ответили ему не сразу, оно и неудивительно – на дворе ночь.

– Да? Кто это? – спросил сонный голос.

– Привет, Ген.

Удивленное молчание.

– Саня? Живой?! – Генка рассмеялся. – Ну даешь! Ты как вообще у нас в подвале оказался? Тебя Пашка когда вытащил, мы так охренели… А потом ты…

Генка деликатно замолчал, подбирая слова:

– Ну, короче, да, видно было, что тебе хреново. Я такое в кино про радиацию видел, думал, у нас там Чернобыль какой-то случился.

– Не, не в этом дело было.

– А в чем? – поинтересовался Генка.

Саня промолчал. И собеседник смирился с тем, что ответа не будет.

– Ладно, – согласился Моряков. – Наверное, да… Лучше мне лишнего не знать. Чего звонишь-то?

– Звоню… Да просто хотел спасибо сказать. Пашка говорит, ты помог очень…

– А вот хрен ты угадал! Это вы мне, считай, помогли! – Генка рассмеялся. Так открыто, как, бывало, делал это в детстве, услышав какой-нибудь дурацкий пацанский прикол.

Саня поймал себя на том, что и сам от этого смеха расцвел улыбкой.

– Короче… со всей этой историей… Закорешил я с нашим новым главным по колонии!

– Чего?!

– Ага! Ты меня знаешь, я человек простой, связей у меня отродясь нигде не было. А тут… Ну, короче, задружился я с замом нашим в тот вечер, а позавчера приказ пришел, что он будет исполнять обязанности начальника колонии. Типа временно, посмотрят, справляется ли. Но он мужик толковый, все нормально будет, оставят ему должность. А он, считай, друган мой теперь, уже мне кучу неформальных назначений дал. Прибавочку даже кое-какую оформил, ну я правда заслужил, за столько-то лет без повышений и надбавок. И пообещал он мне, что и по должности поможет продвигаться, несмотря на… Ну, короче, поможет. Я теперь для него свой человек, прикинь?

– Поздравляю, Генка!

– Это не все еще! Звонит мне, значит, дня три назад Ирина…

Саня прислушался к себе – не кольнула ли его черная ревность? И обрадовался, когда не испытал ее. Журналист облегченно выдохнул.

– А я же похоронами ее матушки занимался. Ты в курсе, нет? Ну, ей-то уж я подробности говорить не стал, но…

– В курсе, Ген. – Саня представлял, какой ужас обнаружили в доме Валентины Светляковой, и слушать об этом не хотел; женщина пожертвовала собой, чтобы дать внучке и дочери время бежать.

– Ну, в общем, я рассказал ей, как все прошло. Она поплакала, а потом говорит, мол, Моряков, я уехала из Тихого, и, надеюсь, навсегда, ты за квартиркой-то моей присмотри, не пропей только все добро… А квартира у нее… етить твою мать, евроремонт, Саня! По сравнению с моей халупой так вообще дворец! Вот я тут обживаюсь сейчас, падишахом в теплом халате хожу.

Саня рассмеялся:

– Опять-таки… поздравляю, Ген!

– Есть с чем, Саш, есть с чем! Закончилась моя черная полоса, чтоб ее… Пруха, кажись, поперла, тьфу-тьфу-тьфу! – Судя по звуку, Генка и правда постучал по какой-то деревяшке.

– Ладно, Ген, рад, что все хорошо у тебя. Еще раз спасибо…

– Давай-давай! Хорошо, что ты выздоровел. Я думал… Ну не, ты реально хреново выглядел, я уж боялся… Бывай, короче!

Саня посмотрел на часы. Время у него еще было. Это хорошо. И журналист начал писать сообщение Пашке. Оно вышло большим, так что его пришлось разбивать на две части.

* * *

– Отбываем. Вы заходите, молодой человек? – сказала проводница, окидывая Пашку взглядом.

От него не ускользнуло: очень уж она хотела, чтобы он зашел, а не остался на перроне. Еще неделю назад ему бы это польстило.

Фотограф еще раз осмотрелся… Нет, никого не было. И не могло быть. Он понял, что Саня не придет, как только утром в их дверь позвонил курьер. С доставкой, что называется, от двери до двери. Курьер вручил Пашке пакет, в котором лежал его, Пашкин, телефон. Когда фотограф стал допрашивать курьера, тот очень встревожился. Выяснилось, что вызвали его к больнице, где и передали посылку. По описанию отправителем был Саня. Почему сам не принес? Почему не вернул телефон на вокзале, где договаривались встретиться всего через пару часов? Понятно почему.

– Что-то не так? Полицию, может, вызвать? – спросил курьер, которого вопросы явно заставили сильно понервничать.

– Нет-нет, – отмахнулся Пашка, – все хорошо. – И захлопнул дверь.

Ирина была в душе, и он ничего ей не сказал. Для себя оправдал это тем, что не стоит ее беспокоить раньше времени: ну а вдруг Саня все-таки придет на вокзал? Но на самом деле Пашка просто боялся, что она опять не поедет никуда. Только на этот раз Саня ведь не случайно исчез, он это специально сделал. А значит, ехать с ними не хочет…

Пашка зашел в вагон, и проводница закрыла дверь. Поезд тронулся раньше, чем Пашка добрался до своего купе. Когда открыл его, увидел полный надежд взгляд Ирины. И как эти ее красивые глаза начинают таять, покрываясь грустью. Она тоже все поняла.

Маришка тихо сопела. Это был не болезненный сон, вызванный приступами из-за мерзостней. Девчонка просто не выспалась из-за утренних сборов на поезд.

– Ты знал? – спросила Ирина.

Пашка отрицательно покачал головой:

– Он сказал, что придет. Я догадался сегодня только, когда… – Пашка достал из кармана свой телефон. – Я звонил в больницу, его там нет.

Ирина схватила телефон.

– Пароль какой? – спросила она, увидев экран блокировки.

Пашка назвал нужные цифры. И усмехнулся про себя. Ни одной женщине он пароль от своего телефона не давал никогда. Его часто просили, умоляли, угрожали даже – были и такие случаи в приступах ревности. Но вот он впервые назвал пароль, и к тому же совершенно добровольно.

Ирина тыкала туда-сюда, а потом ее глаза налились слезами. Она убрала телефон на стол и даже отодвинула, будто злилась на него, будто этот телефон причинял ей боль.

Пашка взял его и повернул экраном к себе. Ирина смотрела на недавние вызовы. Самым последним звонком был вызов курьера. А вот перед ним…

– Это…

– Генка. Моряков. – Ирина всхлипнула. – То есть… И с тобой попрощался, и с ним. А мне… ни слова…

Она выбежала из купе. Пашка чувствовал себя ужасно неловко. Боялся и Маринку одну оставить, но и очень хотел побежать за Ириной. В итоге решил, что девочке ничего не угрожает: мерзостни про нее забыли, как только Тихое осталось позади. И вышел.

Ирину он нашел в тамбуре. Она сидела под дверью, обняв колени, рыдала. Пашка проклинал себя за это, но не мог не заметить, как задралось платье и…

Фотограф тряхнул головой и посмотрел в окно. Мимо проносились деревья с зеленевшими кронами. Земля вокруг Черметска не была той болотистой топью, что в Тихом, и природа здесь цвела и зеленела на утреннем солнышке, вместо того чтобы мрачно гнить и зарастать лишаем.

– Почему, Паш? – Она подняла голову, глядя снизу вверх. Глаза ее, такие грустные, смотрели на него, и ему захотелось сделать что угодно, лишь бы слезы исчезли. – Почему? Мы же вытащили его… Ты его вытащил оттуда. Что не так? Почему он не захотел уехать? Зачем он… зачем?

Пашка не знал… Он потянулся, чтобы сесть рядом, но она отстранилась:

– Нет, Паш, уйди! Пожалуйста… Я одна хочу побыть!

Он колебался пару секунд. Может, это было такое «уйди», которое означало «останься, будь рядом, обними меня»? И раньше он именно так бы и сделал. Не дал бы женщине вот так избавиться от него. Батя всегда так делал. Даже когда мама очень злая была, гнала его к чертовой матери, он садился рядом, обнимал ее. И вскоре они уже мирились.

Но Ирина, заметив его колебания, сильно ударила его ногой под коленку:

– Да отстань ты, увалень! – В голосе столько злобы…

Он вернулся в купе и сел, тупо глядя в окно. И тут телефон завибрировал – пришло сообщение. Отправителем был… сам Пашка. Точнее, тот, кто воспользовался его телефоном. Сообщение было таким длинным, что разбилось на две части.