Богданов интересовался сектой Тихого.

Нет, «интересовался» – это не то слово, совсем не то. Он всеми способами выпытывал из людей любую информацию о ней. По словам Генки, настоящие допросы устраивал, иногда по несколько часов кряду. Сам Генка особо ничего рассказать не мог – ну да, была такая история. Ходили некоторые взрослые с задранными носами, будто поняли всю жизнь вдоль и поперек. Таскались на какие-то собрания иногда, и был у них главный – какой-то приезжий старик. Появлялись эти спирали дурацкие то тут, то там. А потом оно разом затихло. Об этом и раньше не особо говорили, а тут и вовсе перестали. Во что они там верили, чему поклонялись – это Морякову было неизвестно.

Генка даже не знал, что мои родители тоже были из тех, «с задранными носами». Насколько я помню, все с мамы началось. Да уж наверняка с нее. Отцу, с его постоянной занятостью на работе, не до всяких там познаний таинственного было. Да и в любом случае у отца об этом уже не узнать.

Поэтому я сделал это. Не хотел… Черт возьми, как же мне не хотелось! Но я позвонил ей.

– Да? – спросила она. Недоверчиво даже как-то. Что неудивительно: общались мы мало, а уж по моей инициативе – считай, никогда.

Не то чтобы я не любил ее… Не знаю. С тех пор как мы переехали из Тихого, мы почти перестали общаться. Я помню бесчисленные вечера, когда она возвращалась с работы, готовила ужин. Мы брали тарелки и молча сидели перед телевизором. Она переключала каналы, пока не находила что-то для себя интересное. А я старался съесть все как можно быстрее и поскорее уснуть. Я те вечера ненавидел и не мог дождаться утра, чтобы уйти в школу, – там жизнь, общение, друзья.

Иной раз мне казалось, будто мама хочет мне что-то сказать. Но потом она отворачивалась и продолжала бесцельно смотреть в телевизор.

Окончив школу, я перебрался в общежитие университета и сепарировался окончательно. Она продолжала жить в той же крохотной однокомнатной квартире, работала на той же работе и вроде бы совсем устранилась от жизни. Я пытался с ней говорить… Тогда еще, в первые годы, я пару раз начинал разговор об отце и нашем прошлом в Тихом. Мне казалось, что она несчастна, и, возможно, ей нужно было выговориться. Но встречал не печаль, а злость. Эта тема была табу: мне даже упоминать об этом запрещалось. Не понимал тогда и до сих пор не понимаю, что с ней произошло. Она не смогла пережить смерть мужа? Но почему и от меня отдалилась? Что случилось в нашей семье? Как мы пришли к этому?

– Да? Алло!

– Привет, мам. Я знаю, ты не любишь об этом говорить. Но мне нужна информация. Считай, я разговариваю с тобой не как сын, а как журналист. Ты помнишь секту, в которую вы с папой…

Она перебила меня, ее голос стал выше, я чувствовал, как она напугана.

– Саша, ты где сейчас?!

Из-за ее реакции мне и самому стало страшно. По спине побежал холодный пот.

Я пытался успокоиться, думать рационально, но не выходило. Может, из-за бутылки, которую мы прикончили с Генкой. Может, из-за того, что, вернувшись в гостиницу, я не нашел Пашку. Но только тревога не отпускала меня и до разговора с матерью. Я включил свет в номере, а потом сделал то же самое и в коридоре. Но ужас все равно бродил где-то рядом. Щекотал нервы.

Этой мрачной холодной ночью я был в гостинице один. И дело было не в темноте за окнами. Дело было в самих окнах. Отпечатки когтистых лап исчезли, но не из моей памяти. Свет в комнате и возможность видеть стекла создавали иллюзию контроля. В любой момент, хотя каждый раз это и было страшно, я мог взглянуть на одно из них и увидеть, что с ним все в порядке. Что там не проявляются изгибы длинных пальцев с толстыми суставами, не проступает силуэт изогнутых когтей. Стекла оставались стеклами. Но это в моем номере. Ужас шептал мне, что там, в остальных номерах, могло твориться черт знает что. Любое из окон этого здания могло сейчас неслышно прогнуться, потому что неведомая лапа начала выдавливать его изнутри. Нечто могло вылезать в наш мир прямо сейчас, грузно падать на пол, пока остатки гибкого, дошедшего до жидкого состояния стекла медленно сползают с него, а местами застывают прямо на коже этого незваного гостя. Может быть, он… оно уже встает с пола, расправляя отвратительные, пригодные лишь для убийства конечности. Там, в той комнате, ужасно пахнет – чем-то бензиновым. Поскольку ад, из которого вылезло это создание, пахнет именно так. Воздух там пропитан химическим ядом, и его пары проникли в наш мир вместе с его мерзким обитателем.

Сейчас, пока я говорю по телефону, оно прислушивается ко мне и медленно приближается, готовое напасть.

– Я в Тихом, мам, – произнес я почти шепотом.

В следующее мгновение из трубки раздался крик. Протяжный, наполненный ужасом, вызвавший у меня дрожь, и вся моя воля уходила на то, чтобы не закричать самому.

Наконец крик прекратился. Я услышал всхлипы. Она истерично рыдала, и будь я проклят, если не рвала на себе волосы: в том состоянии, в каком она сейчас находилась, это было бы неудивительно.

– Нет, Саша! Нет! Я же увезла тебя! Я увезла! Саша, я же тебя увезла, – сквозь слезы повторяла она снова и снова.

Я попытался собраться, отбрасывая жуткую фантазию о чудовище, которое проникло в здание через стекло:

– Мам, все хорошо, я в порядке. Но… Расскажи все, что знаешь об этой секте. Это очень важно…

Послышались гудки.

* * *

Пашка поверил. Не понимал – мозг подкидывал объяснения, одно тупее другого, – но верил.

Он стоял и ждал ее в темноте, на том самом месте, где увидел самого себя из прошлого. И она пришла. Выглядела точь-в-точь как в их первую встречу, будто пару минут прошло. Хлопнула ресницами, улыбнулась, взяла его за руку и повела за собой, качая бедрами в такт шагам. Пашка засмотрелся на нее, и она, заметив это, засмеялась. Посмотрела на него так, что фотографу стало ясно – все, чего он хочет от нее, он получит.

Поэтому вопрос, который мучил Пашку, пока он ее ждал, так и не прозвучал. Он не спросил, что все это, черт возьми, значит. Не стал допытываться, почему видел самого себя, спускающегося к Стройке.

Он покорно пошел за ней, и скоро дома Тихого остались позади. В лесу она нежно, но уверенно направляла его: подталкивала в сторону, чтобы он обошел торчащую из земли кочку, или тянула на себя, чтобы его нога не соскользнула в болотистую лужу. Земля с каждым шагом становилась все более влажной, а этих затянутых листвой маленьких водоемов становилось все больше. Пашка и днем провалился бы тут раз сто, а она даже ночью точно знала, куда наступать.

Луна не помогала – ее закрыли густые кроны деревьев. Ветер усиливался. А вскоре и вовсе пошел дождь.

Но Пашка на мокрые капли внимания не обращал, он словно был под гипнозом. Девушка была прекрасна, она желала его, и уж он-то ее, конечно, тоже. И скоро, может, она станет его.

Пашка даже не спросил: «А куда это мы идем?», лишь подумал, что неплохо было бы это сделать. Но грудь незнакомки вновь поднялась на вдохе, а чувственные губы снова превратились в улыбку, и мысль улетучилась, как бывает у засыпающего. Когда уже не можешь контролировать то, о чем думаешь: образы уносят тебя далеко, и не тебе решать, что увидишь в следующее мгновение.

Капли били по темечку все настойчивее, а ветер обещал опрокинуть Пашку в болото, когда они вышли к невысокой скале, возвышающейся над запрудой. В темноте и нарастающей буре он не увидел бы ни скалы, ни окружавшего ее пейзажа, не случись в этот момент вспышки молнии.

В скале было метра три высоты, не больше, ее каменная поверхность ощущалась чужеродно. Здесь, среди воды и зелени, голый камень казался гостем из иных миров. А еще в скале имелся темный провал, и даже молния не смогла заполнить его светом. Именно туда, в ту пещеру, и вела его обнаженная незнакомка.

И вновь он не испугался, лишь подумал о том, что стоило бы. Но когда ее рука нежно коснулась его головы, заставляя пригнуться, когда она уверенно повела его за собой, он снова забыл, что собирался испытать страх.

Свет ослепил Пашку, а резко прекратившийся ветер и нахлынувшие звуки – дезориентировали. Он закрылся от света рукой, а звуки стали складываться в пение. Не в привычное современное, а в древнее, как род людской, завывание под ритмичные удары барабанов.

Пашка замер. Он отказывался верить глазам. Зашли в пещеру в скале. И вышли из нее. Но не было бури и ветра. Вместо мокрой прохлады на него навалилось душное тепло, а запахи болота теперь показались цветочными и пряными.

Перед ними сидели полуголые люди, сгрудившиеся вокруг костра. Кто-то из них разделывал мясо, кто-то затачивал наконечники стрел, иные просто глазели на огонь, но все пели. Пашкин разум, все еще в тумане, подкинул было мысль, что это могут быть актеры, а все вокруг – часть какого-то розыгрыша, но даже и эта мысль мгновенно улетела в небытие. Фотограф знал, что они настоящие. Так же, как знал, что сегодня снова встретит ее.

Незнакомка подвела его ближе, и племя заметило их. Они поднимали головы один за другим, улыбались ему и ей, а затем возвращались к пению как ни в чем не бывало.

Она же повела его к кипе веток и листьев, что на проверку оказалось прикрытым ими шатром. Внутри было просторно, пахло сладостью, но не приторно. Свет от костра плясал на ткани, образующей стены. Она нежно толкнула его, заставив лечь на пол. Стянула обувь, принялась за штаны. Скоро Пашка оказался без одежды, а уже в следующее мгновение она оседлала его.

Девушка громко стонала, а пение усилилось. Оно становилось объемнее и настойчивее с каждым движением ее бедер. У Пашки было много женщин, но ни с одной он не чувствовал это так ярко. Будто бы она делилась с ним частью своего удовольствия, он чувствовал, что наполняет ее, и одновременно испытывал чувство наполненности. А потом полог шатра распахнулся… и вошла она. Почти такая же, разве что прическа была немного другой. За ней зашла еще одна она и еще… И каждая следующая была хоть и немного другой, но все равно ею же, и всегда, войдя в шатер, она улыбалась ему той же улыбкой.

Его ласкали десятки рук, и все они принадлежали ей. Девушки менялись одна за другой… Но все они были ею.

* * *

Саня умолял ее открыть дверь. Ползал на коленях, тащил за низ платья, рыдал и выл:

– Пожалуйста! Открой!

– Замолчи!

Она была зла, но еще больше – напугана. Она закрыла дверь на замок. Но для надежности еще и прислонилась к двери спиной. Пыталась удержать, когда изнутри кто-то с силой бился в нее снова и снова.

– Открой, мамочка! – заверещал он на пронзительно высокой ноте и тут же ощутил боль: она наотмашь, хлестко ударила его так, что он отлетел на пару шагов и впечатался в стену.

В дверь ударили еще несколько раз, слышался чей-то крик, но Саня не смог разобрать ни слова. А удары становились слабее. Крик оборвался.

– Все, бегом! Бегом! – Мать схватила Сашу за руку и заставила идти за собой.

Он едва касался земли ногами – с такой силой она тащила его прочь от дома. В голове шумело, мальчику казалось, что он теряет сознание.

– Открой! – закричал Саня и проснулся от собственного крика.

За окном успокаивалась буря, разгулявшаяся ночью. Ветер слабел, а вместо ливня теперь едва накрапывал слабенький дождик. Тучи расходились, обещая, что уже к обеду над Тихим встанет солнце.

Саню крутило от похмелья: голова трещала, а сил не было даже потянуться к тумбочке за остатками газировки.

– Паш! – позвал журналист, но ответа от коллеги не дождался.

Еще теплилась надежда, что тот пришел среди ночи, уснул и просто не слышит его. Но она была напрасной: комната фотографа оказалась пустой.

Саня уже собирался выйти, когда увидел открытый Пашкин ноутбук. Часы на нем показывали десять утра. Журналист вспомнил, как вчера зашел в гостиницу. Как звал Пашку, потому что собирать стены и валяться сил у него уже не было и хотелось скорее добраться до кровати. Коньяк, который уже отпустил его, снова взял свое, и Саня был пьян до уровня отвратительного ничтожества.

Он вспомнил, что Пашка ему не ответил, и он заглянул к нему в комнату: никакого ноутбука не было. А теперь он стоял и светил экраном, будто пользовались им совсем недавно. Спустя секунду Саня заметил и мокрые грязные следы на полу – судя по размеру, принадлежать они могли либо йети, либо Пашке. Но йети бы не стал лазить в ноутбук, верно? То есть фотограф пришел каких-то полчаса назад, а затем снова ушел? Ничего не сказав? Саня попытался дозвониться до Пашки, но трубку тот не взял.

– Сволочь ты, Пашка. И козел, – сообщил журналист стенам. Звук собственного голоса немного взбодрил его; по крайней мере, пространство пустой гостиницы перестало так давить.

Саня вернулся в комнату и стал одеваться. Где бы Пашку черти ни носили, у Сани еще были дела. Во-первых, нужна была минералка. Очень много минералки.

Потом надо было навестить Ирину. Выяснить, как она, почему пропала, все ли у нее в порядке… И нет, не думать о том, что она провела эту ночь с кем-то другим… Саня поймал себя на том, что снова тонет в этих мыслях, и только с огромным усилием вытащил себя из них.

Так, Ирина. Опять же, она может помочь разобраться и с оставшимся делом: надо было разузнать об этой секте побольше. А в идеале – не просто узнать о ней, а выяснить, какого черта Богданов так ею заинтересовался. Поехал на старости лет крышей, поверил в учение, которое обошел стороной в молодости? И, видимо, секта эта была не так уж безобидна. Во что он там уверовал? В необходимость человеческих жертвоприношений? Почти сходилось, только вот Залепина он не убил. Но то, что именно его, Богданова, действия привели к смерти зэка, – это точно.

Телефон завибрировал, напугав Саню.

– Привет, Саш, – сказал Михалыч.

Неожиданно было и это обращение – «Саш», как-то уж больно по-отечески оно звучало.

Саня напрягся:

– Да?

Шеф в ответ вздохнул:

– По матушке твоей… Саш, ты бы позвонил, что ли, я же только с утра прочитал… В смысле… Ты не подумай, ты не виноват, даже тогда бы не успели…

Саня растерялся, не понимая сути разговора:

– Борис Михалыч, вы о чем сейчас?

– В смысле, о чем? Ты мне ночью эсэмэс прислал. Чтобы я к твоей маме кого-нибудь отправил. Мол, вы вчера разговаривали, и ей стало плохо…

Саня вспомнил. Вспомнил, что вчера уснул далеко не сразу. Неужели он позвонил матери? Он судорожно потянулся к собственному ноутбуку, открыл его и замер. Прежде чем уснуть, он все записал. Надо же, пьяный был настолько, что едва сегодня чего-то помнил, а инстинкты журналистские не подвели. Все-то надо превратить в слова. А слова разместить если и не на бумаге, то хоть в файле компьютера.

Саня проскроллил текст вниз, бегло изучая написанное. Хотел бы он похвалить себя, что даже в таком состоянии умудрился допустить не так уж много ошибок, но вот только дело было, конечно, не в его непропиваемом мастерстве. Текстовая программа прекрасно распознавала косяки бухого Сани и аккуратно правила на лету. Отсюда и вполне чистая запись.

– Саш? – напомнил о себе Михалыч.

– Да… Точно… Я пьян был, Борис Михалыч, вы не обращайте внимания. Простите, пожалуйста, не повторится.

– Саш! Я съездил к ней. Она не открывала. Я, в общем, позвонил кому надо – нечасто мне сотрудники среди ночи такие сообщения присылают. Приехали ребята, вскрыли дверь…

Саня присел на кровать. Забыл, как дышать.

– Еще раз, Саш, ты не виноват. Даже если бы мне сразу позвонил, а я тут же к ней полетел, все равно сделать ничего уже было нельзя. Врачи подозревают, что сердце, но пока точно сказать не могут… Сам понимаешь.

Саня, который еще всего минуту назад не помнил даже, что разговаривал с ней, теперь ощущал, как медленно на него наваливается осознание случившегося.

Он был плохим сыном. Ужасным. И теперь это не исправить. Он, как бы к ней ни относился, всегда думал, не прямо осмысленно, а где-то на подкорке, что пройдет еще год-другой, но однажды он заедет к ней, и они сядут и поговорят по душам. И посмеются над чем-то, над чем-то поплачут. Вновь станут нормальной семьей, пусть и без отца. А теперь этому не суждено случиться. Никогда.

– Во сколько она умерла?

Михалыч вздохнул и назвал примерное время, какое ему сообщили врачи. Саня поблагодарил и отключился. Посмотрел на сделанные ночью вызовы.

Да, она умерла именно в момент его звонка.

* * *

Здесь пахло пылью, большая часть лампочек не работала, а экспонаты, хоть и аккуратно и явно с любовью расставленные, на взгляд любого туриста, показались бы в большинстве своем хламом: действительно ценные вещи уехали в Черметск, а то и в Москву. Здесь коллекция сохранилась исключительно по остаточному принципу.

– Молодой человек, вы себя точно хорошо чувствуете? Может, воды? – Старушка в аккуратных, каких-то даже аристократических очках смотрела на Пашу с сочувствием и без намека на осуждение. Мол, понимаю, жизнь тяжелая, вот и доконала тебя.

Фотограф представил, как он сейчас выглядит: грязный, сальные волосы стоят на голове неухоженным кустом, глаза лезут из орбит.

– Нет-нет, я…

И он не нашел продолжения фразы. Сказать «в порядке» означало солгать. А врать милой бабушке, работающей в том, что было одновременно и библиотекой, и музеем Тихого, ему совсем не хотелось.

Пашка, пожалуй, впервые добровольно пришел в музей. Не чтобы впечатлить очередную пассию – бывали у него такие одухотворенные, с которыми приходилось делать серьезное лицо и долго кивать, слушая пространные рассуждения о высоком. Нет, сейчас он пришел сам и для себя.

Пашкин взгляд метался между луками шусов и картиной, что висела с краю стены.

– Это Иван Давыдыч Постников написал, – перехватив его взгляд, прокомментировала старушка. – Очень талантливый художник из Санкт-Петербурга, его картины даже в Германии выставляли. В восьмидесятые он путешествовал по маленьким деревням и селам, набирал материал для серии картин. И вообще-то нигде не писал, только наброски делал. А тут… так его поразила одна легенда шусов. Это я ему ее рассказала, вот как с вами сейчас, прямо тут, на этом самом месте с ним разговаривала. Он заперся в гостинице в своем номере на неделю, а потом приносит вот эту красоту. Дарю, говорит, музею, вы представляете!

– Потрясающе, – на автомате произнес Пашка.

– Ну, в то время мы эту картинку, конечно, не смогли выставить. Классикам обнаженку еще прощали, а вот советским художникам – сами понимаете.

– Как ее зовут?

Вопрос застал старушку врасплох.

– Девушку с картины, вы имеете в виду?

– Да.

Старушка пожала плечами:

– Тут, боюсь, я вам не подскажу. Да и не только я, этого никто не знает. Ее имя в легендах шусов не упоминается, что просто удивительно. Она же едва ли не главный герой всех их преданий. Она была их колдуньей или ведуньей, опять же – специальным словом они ее не называли, говорили просто она, и всем понятно было, что это вот именно про нее речь. Она и огонь научилась добывать, и остальных научила, конечно. И оружие делать, и как рыбачить, в общем, все знания шусов – они от нее пошли. И представления все их о мире и о конце света. А узнала она это все и всему научилась, потому что однажды нашла пещеру, где живут боги. Было у шусов такое представление, знаете, что через особую пещеру можно попасть в мир богов, который точь-в-точь как наш, но не совсем.

Пашка разглядывал полуголую девушку в центре картины. Художник не угадал: у настоящей волосы были темнее, почти черные. Черты лица были тоньше, да и с грудью Постников переборщил. Но главное, художник не знал о том, что с ее лица никогда не сходила легкая полуулыбка. Будто все на свете она уже знает и ничем ее нельзя ни напугать, ни удивить.

– А одного из богов она однажды привела к племени, так? – спросил фотограф.

Позади девушки находилась фигура крупного мужчины. Художник, конечно, не знал, как выглядит Пашка, и сходства не было ни малейшего. Но у него все равно бегали мурашки по спине от осознания, кого именно пытался запечатлеть этот Постников из Петербурга.

Старушка усмехнулась:

– Ну, наверное, все-таки не однажды. Хотя в легендах говорится, что за одну ночь она зачала от него двенадцать детей, но это метафора, надо думать, какая-то сложная. Сама-то она никакой богиней не была, и вряд ли бы в ней, простите, столько поместилось.

На картине девушка сидела, прижав к себе одного из младенцев, остальные одиннадцать расположились рядом, у ее ног. Пашка вспомнил, как это было на самом деле. Пряный запах, пение племени и ее… двенадцать ее лиц разного возраста: от совсем еще юной, какой она встретила его у Стройки, до взрослой женщины с первой седой прядкой.

В какой-то момент он уснул в том шатре, укутанном ветками и листьями. Разбудил его детский плач и утренний холод. Когда он оделся и выбрался на улицу, небо уже начало светлеть. Пашка ожидал, что не увидит ничего, что окажется в болотистом лесу один, что все случившееся останется лишь наваждением. Но она была там. И ее одиннадцать копий тоже. И все они сидели с младенцами на руках, а люди из племени не могли от них оторваться – играли, показывали детишкам рожи, бормотали что-то на своем странном языке и смеялись. Та, что была самой молодой, та, что привела его сюда, отдала своего ребенка в чьи-то заботливые руки и увела Пашку к самой пещере.

На картине эта пещера изображалась как могучий провал, обрамленный столбами с языческими символами. На самом деле в свете солнца она оказалась даже меньше, чем виделась ночью: всего лишь крупный булыжник, торчащий из земли, в основании которого имелся узкий лаз. Пробраться в него можно было лишь сгорбившись. Она снова заботливо придержала его голову, чтобы он не ушибся, и отправила в пещеру.

Он ожидал, что вернется домой, но вместо этого…

* * *

– Саня, это был я. Вон тот мужик на картине. Бог, которого она привела и от которого у нее двенадцать детей, – это я.

Саня стоял рядом с Пашкой, не понимая ни слова. Фотограф уставился на какую-то странную пародию на мадонну с младенцем или что-то вроде того. Только младенцев было много, позади «мадонны» стоял мужик, а за ним виднелась какая-то жуткая пещера.

Сам журналист оказался здесь едва ли не чудом. Он уже собирался покинуть гостиницу, когда заметил: на Пашкином ноутбуке было еще кое-что. Под иконкой браузера стояла отметка, означающая, что он хоть и свернут, но активен. Саня развернул программу и тут же увидел кучу вкладок с поисковыми страницами. Пашка искал все, что связано с шусами. На последней вкладке была карта и адрес: как оказалось, постоянная выставка с различными предметами этого исчезнувшего племени находилась в музее Тихого. Который располагался на втором этаже Дворца культуры.

Пашка подошел ближе к картине, ткнул пальцем в здоровенного мужика за девушкой и сказал:

– Это я, Саш.

– Совсем нет, – только и нашелся что ответить журналист. – Вообще не похож.

– Да, Постников, ну, художник этот, он же не знал, как я выгляжу. Но он нарисовал меня. Я был там, Саня, я спал с ней, и она родила от меня двенадцать детей…

Пашка осекся. Во время своего безумного монолога он повысил голос, и издали послышалось тактичное покашливание. Старушка вежливо удалилась, когда пришел Саня, только задержала на нем взгляд дольше обычного. Ему она вроде бы тоже показалась знакомой, но имя так и не всплыло. Уже уходя, она попросила их ничего не трогать, поскольку это все-таки музей, и говорить шепотом – раз уж это еще и библиотека. Сейчас она давала понять, что мужчины расшумелись, и это ей не нравится. Видимо, то, что они были единственными посетителями музея-библиотеки, ее не волновало: правила есть правила.

Саня попытался осмыслить сказанное Пашкой:

– Стоп, погоди. Ты сейчас про ту голую девицу? Это типа она тебе двенадцать детей родила?

Пашка кивнул и наконец перевел взгляд на собеседника:

– Знаю, это как полная чушь звучит, но… Вчера я пошел еще раз с ней увидеться. И она привела меня… в одно место, и мы…

Пашка вздохнул, провел рукой по испачканному грязью лицу и попытался объясниться еще раз. И если сначала Саня считал его слова просто чушью, то ближе к концу монолога всерьез заволновался. Внутри Пашкиного бреда выстраивалась какая-то внутренняя логика, и хуже всего – он отчаянно верил в то, что говорил. Это уже не бормотание ерунды от усталости, это… Это было ужасно похоже на сумасшествие.

И видимо, взглядом Саня выдал себя, потому что Пашка осекся и посмотрел на него как-то жалобно, чуть ли не по-детски:

– Сань, я понимаю, как это звучит. Но… она мне такое показала…

Саня растерялся. Хотелось надавать Пашке пощечин и привести в чувство.

– Паш… я не знаю, что с тобой ночью произошло, но… шусы тут ни при чем. Они уж вымерли все. Ты приперся сюда, увидел картину, тебя перемкнуло…

– Я пришел сюда, потому что понял: она одна из шусов! Когда она меня туда привела, к племени, у них были луки, и они точь-в-точь как эти вон. – Пашка махнул рукой на экспозицию – там висела пара образцов оружия шусов, не лучших, надо сказать, но типичных для этого народа. – А я вспомнил, мы когда у Богданова были, там такой же висел. Я еще после… ну, того, как он застрелился и мы из колонии шли, пошутил, помнишь? Ну, взбодрить нас хотел. Мол, ладно он из пистолета это сделал, а прикинь, как бы мы офигели, если бы он самоубился этим луком своим индейским.

– И тогда я тебе сказал, что это никакой не индейский лук. А лук шусов.

– У тех людей, что пели нам, – у них были такие же.

– И поэтому ты пошел сюда… Паш…

– Знаю, Сань! Но это правда. Я вроде как муж этой их колдуньи, или кто она там.

Саня попытался казаться спокойным, но едва ли не вся сила воли уходила на то, чтобы не отступить от Пашки хотя бы на пару шагов. Здоровяк, сошедший с ума, черт его знает, что он мог выкинуть в следующую секунду.

– Паш. – Саня пытался говорить мягко, но не настолько, чтобы это взбесило фотографа. – Тебе бы прилечь отдохнуть.

На мгновение Сане показалось, что Паша сейчас его ударит. Но тот только хмыкнул и отвернулся, отрицательно качая головой.

– Кхм, мне с час назад Михалыч звонил… – Саня быстро прикинул, что вываливать на собеседника новость о смерти своей матери не стоит. Не сейчас. – Короче, он решает вопрос, нас вот-вот выпустить отсюда должны. Скорее всего, уже сегодня.

Пашка выдохнул и просиял. Даже взгляд стал нормальным.

– Это хорошо, – сказал Пашка. – Надо уезжать отсюда. Не знаю, чего тут творится, но… Это какая-то хрень. Хочу оказаться далеко и забыть это все, как страшный сон.

Саня улыбнулся в ответ. Паника улеглась: Пашка вернулся. Что бы ему ни привиделось там, он в порядке. Или будет – как только они уедут.

– Ладно, пойду хоть умоюсь, переоденусь.

– Иди, – согласился Саня.

Но Пашка вопросительно посмотрел на него:

– А ты куда собираешься?

Саня не хотел говорить: Пашка уже вчера был против того, чтобы продолжать расследование. А сегодня тревожить его не хотелось вовсе.

– Да никуда, собственно…

– Ты сказал «иди», а не «пойдем». Ты куда-то намылился. А раз скрываешь, то, видимо… Сань, твою мать!

– Да я ничего, в общем-то…

На этот раз Пашка закричал, игнорируя все вежливые покашливания старушки:

– Михалыч, значит, там пытается вытащить нас отсюда! А ты собираешься сделать все, чтобы у этого гада из ФСБ был повод нас тут похоронить. Ты серьезно?

– Слушай, у меня все под контролем. – Саня и сам не заметил, как начал повышать голос в ответ. – Я вообще, считай, сейчас не под Богданова копаю. У меня тут отец служил в полиции. У него было двое напарников. Один – это отец Генки, он умер уже, а второй… помню только, что звали его Кирилл.

– Кирилл Олегович Стяжкин, – произнес вкрадчивый голос.

Саня обернулся. Женщина смотрела на него удивленно:

– А я еще увидела тебя, думаю, лицо какое-то знакомое. Кузнецов, да? Не помнишь меня?

Саня отрицательно покачал головой:

– Простите, я вообще мало что помню…

– Ну, неудивительно, – сказала она.

Саня напрягся:

– Это почему же?

Она пожала плечами, сняла очки с носа и аккуратно протерла носовым платком:

– Ну как же… Ты же маленький был совсем. Вас каждый год к нам сюда, в музей, приводили, с детского сада еще. Ну и так, на улице, мы с тобой, конечно, тоже сталкивались, но… да уж больно ты был маленький еще. А родителей твоих я хорошо помню… Папу особенно, он же тут, в здании напротив, работал. Да, жуткая трагедия, конечно, с вами случилась, в духе Эдгара Аллана По, если позволишь. И так и не нашли же никого.

Саня вопросительно поднял бровь:

– Что? Кого не нашли?

Старушка удивленно посмотрела в ответ:

– Кого-кого… Убийцу твоего папы.

У Сани застучало в висках.

– Убийцу? Нет, погодите, он же… Я думал… Ничего не понимаю.

Старушка повернулась к Пашке, будто искала у него поддержки, мол, ну ты-то объясни! Саня же пытался сложить пазл: отец мертв – это он знал, но… Почему он мертв? Саню как будто в ледяную воду опустили. Он не имел ни малейшего понятия, что именно произошло. Мозг блокировал это… Когда его спрашивали насчет отца, Саня всегда говорил: «Отец умер», и у всех хватало такта промолчать и не спрашивать о причинах. А он, и сейчас Саня это понимал, и не смог бы ответить. Он понятия не имел, почему отец на том свете. Это был просто факт: они уехали из Тихого, потому что отец умер.

– К вам в дом залез этот маньяк… Или, может, маньяки: люди-то говорили, что один бы такое не мог сделать. Ну, и вы ж не первые были, до этого еще ученого убили, который к нам приехал и проповедовать начал свою там… не знаю, тебе виднее что, твои же родители к нему ходили. Его-то, впрочем, не жалко! – И тут же спохватилась: – Нет, чисто по-человечески-то, конечно, жаль, никто такого не заслуживает. Но он приехал, взбаламутил людей ерундой как-то… А вот отец твой хороший был человек. Даже алкаши местные и хулиганы его уважали. Так что ужасно, что его так…

– Что? – Саня чувствовал, что реальность покидает станцию, а его с собой забрать забыла.

– Ну да… Маньяк этот вас-то с матерью дома не застал, слава тебе господи, а вот отца вашего… Ой, там ужас был – что у того ученого в доме, что у вас… По глупости я тогда поспрашивала, чего там в домах увидели, а мне, конечно, все порассказали, кошмары потом снились. А Стяжкин-то, который с твоим отцом работал, он, конечно, все своими глазами видел. После того и начал пить как сумасшедший. Допился до такого скотства, что лучше б помер… Совсем человеческий облик потерял…

«Открой, мам!» – закричал маленький Саня в голове Сани взрослого. Он слышал, что Пашка о чем-то еще говорит со старухой, но самого его начало отключать. Зрение сужалось, превращаясь в тоннель, на одном конце которого был он, а на другом – весь остальной мир. Но темный этот тоннель был слишком длинным, чтобы его преодолеть, и с каждой секундой становился все длиннее.

– Где он, Стяжкин этот? – спросил Саня, борясь с головокружением, и услышал ответ…

А потом тьма пошла в наступление.

* * *

Ирина пришла в себя, когда дочка снова забормотала во сне. После безумной ночи она ловила сон урывками, постоянно просыпалась и каждый раз не понимала, где находится и что происходит. Но даже когда памяти удавалось восстановить ход последних событий, сознание отказывалось признать их. Ирине казалось, что последние сутки она живет в кошмаре, который никак не желает ее отпускать. Она прижала к себе дочь, стараясь не разбудить ее. И хотя ненавидела себя за это, пошарив рукой в темноте, проверила – руки Маришки были так же крепко связаны.

Послышались шаги, и мать открыла крышку подпола:

– Вы как там?

Выглядела она ужасно: глаза впали от недостатка сна, на лице набухал синяк, а на шее – тонкие порезы-царапины. Ирина знала, что и сама выглядит не лучше.

Ночью в Маришку будто вселились демоны. Хотя мать утверждала, что это никакое не «будто».

– Их кровь говорит в ней! Зовет ее к ним, а их – к ней! – шептала Валентина, пока Ирина пыталась справиться с сопротивляющейся девочкой.

От окон раздавался звук, словно по ним проводили лезвием, а затем слышались удары. Как всегда, когда твари лезли в наш мир, пахло едкой химозой.

Марина отчаянно тянулась к окнам, билась, царапалась и кусалась.

– Не дай ей коснуться их! – кричала мать и в отчаянии начинала громко молиться. Но не похоже, чтобы молитва действовала хоть немного.

У Валентины не было соседей – давно разъехались. А окна в других частях барака она побила, осколки унесла и выбросила подальше от дома. Когда она сделала это в тот вечер, когда давала Маришке кровь, Ирина решила, что мать окончательно спятила. Но теперь-то она понимала…

– Перестали шуршать и царапать, мерзостни. Можете, поди, вылезать.

Ирина попыталась разбудить дочь. Та лишь бессвязно что-то прошептала, но в сознание не вернулась. Ночь вымотала ее не меньше, чем мать и бабушку, если не больше. Ирина никогда не видела и даже подумать не могла, чтобы ребенок так себя вел. Это была не ее Маришка. Что бы это ни было, это была не она.

Мать помогла вытащить спящую внучку и уложить ее на кровать.

– Все кончилось? – спросила Ирина. И едва не разрыдалась, когда мать отрицательно покачала головой.

– Вряд ли. Посмотрим, что сегодня ночью будет. Но больно уж тянет их к Маришке.

– Надо уйти куда-нибудь подальше от окон, хоть в лес…

– Не выйдет, – отрезала мать. – Тут мы хоть знаем, откуда их ждать. А там им любая лужа сгодится. Им надо такое… где свет преломляется. Что-то такое Алексей Андреевич объяснял: какие-то там эффекты возникают, когда луч проходит через такие поверхности, и вроде бы его свойства там меняются. Только света не слишком много должно быть – потому-то они в сумерках и ночью лезть начинают. – Старуха досадливо махнула рукой. – Ох, Алексей Андреевич… Навлек на нас… И много в чем ошибся. Так что, может, у них и другие способы пробраться сюда есть. Нет, в лесу мы сгинем, точно тебе говорю.

Ирина, у которой уже не было сил даже на то, чтобы стоять, присела на пол рядом с диваном. Машинально начала гладить дочку по волосам, забыв на счастливое мгновение, как напугала ее Маришка.

– Зачем он вообще вызвал их? Как можно было хотеть… призвать таких тварей?

Мать отвернулась к окну, глаза ее заволокло воспоминаниями.

– Да не знал он. Гением себя мнил, да и мы все так про него думали. А он не знал ничегошеньки, лез туда, куда не следовало. Это из-за жены его умершей. Очень он хотел убедиться, что после смерти она не пропала совсем, не исчезла, а хоть что-то от нее да осталось. Он ее душу искал и думал, что нащупал даже. И нас в этом убедил. Он показывал нам… Не знаю, как это описать: мы не то чтобы видели их, тогда еще он не настолько их притянул. Но мы собирались, он гасил свет, направлял какие-то лучи на стекла, а стекол было много: вокруг нас, над нами и под. И вот помещение наполнял такой странный потусторонний свет. Пахло неприятно, ну, ты и сама чуяла, как пахнет, когда они появляются. Но Алексей Андреевич был уверен, что это побочный эффект. И вот мы видели… удивительные краски и силуэты. И он говорил, что это души наших умерших друзей и родных и что скоро, вот совсем скоро мы и общаться с ними сможем. Мы считали их ангелами. Не смотри так, говорю же – тогда они в наш мир еще не лезли, и мы не видели, что они из себя на самом деле представляют. Не понимали, что не в рай мы открываем ворота, а в самую настоящую преисподнюю. А когда впервые увидели… уж и поздно было. Все, с тех пор и они к нам дорожку нашли. Дура я, – добавила мать тише, усаживаясь рядом с внучкой, – что про кровь тебе рассказала. А еще больше дура, что позволила ее Маришке дать.

Этой ночью, в минуты отчаяния, Ирина и сама ловила себя на такой же мысли. Стоило ли идти на этот ужасный эксперимент? Видеть, как дочка превращается в зверя. Не знать, когда это кончится и кончится ли вообще. Или теперь судьба ее дочери – выпустить этих тварей в наш мир? Мерзостней, которые уж непременно и ее сожрут, и всех, кто будет рядом.

Но сейчас, глядя, как девочка сопит в своих тяжелых снах, она и подумать не могла, чтобы дать ей умереть. Нет уж, пускай мать и говорит, что они сгубили душу ребенка, спасая жизнь, ну и плевать. Плевать! Вот она, Маришка, – живая, и это самое главное. А все остальное… ну и будь оно все проклято. Главное, чтобы Маришка дышала.

– Если ночью опять полезут? – спросила Ирина.

– Значит… значит, просто так уже не отстанут. Значит, больно уж близко какие-то из этих тварей, бродят в своем зазеркалье, невидимые нам, но рядом с Маришкой. И уж пока не пожрут, не уйдут.

Ирина, до этого державшаяся, почувствовала, что горло сдавило, а из глаз потекли слезы.

– Господи, пусть все закончится! – закричала она, уткнувшись лицом в одеяло, которым была укрыта дочка. – Боже, пожалуйста!

Ирина почувствовала прикосновение. Мать положила руку ей на плечо и смотрела с сочувствием. Открывала рот, чтобы что-то сказать, но не находила слов утешения.

И Ирина вдруг поняла, что, как бы они ни ссорились, сколько бы ни говорили друг другу ужасных вещей и сколько бы обид ни таили друг на друга за все эти годы… ее мать смотрела на нее так же, как она – на Маришку. Как бы ее дочь ни пугала ее, какую бы боль ей ни причиняла, она все равно готова была отдать что угодно ради ее жизни. И где-то за оболочкой зачерствевшего сердца матери Ирина увидела себя, смотрящую на Маришку. И потому прижалась, обняв маму. И разревелась так, как не делала уже долгие годы. Почувствовала, что и маму трясет в беззвучных рыданиях.

* * *

Саня обнаружил себя лежащим на лестнице Дворца культуры. Пашка отчаянно бил его по щекам. Для убежденности, видимо, хлестнул еще разок, даже когда Саня уже явно очухался. Потом здоровяк помог журналисту выбраться из здания на свежий воздух. Собственные крики из прошлого отпускали его. На мгновение стало легче… Всего на мгновение.

– Паш, у меня мама умерла. – Саня был уверен, что скажет это спокойно, но под конец фразы голос надломился.

– Саня… Ты… – Здоровяк присел рядом. – Соболезную. Блин, ну теперь точно в Москву надо ехать…

– Нет! – Саня и сам не ожидал от себя такой резкости и увидел ошалевшее лицо приятеля. Вытер слезы, продолжил спокойнее: – Нет, Паш. Надо успеть…

У него еще пара часов, максимум день. Как только шеф добьется того, чтобы их выпустили, им придется уехать немедленно. Неприметный мужчина в выцветшей рубашке вышвырнет их из Тихого тут же, чтобы не путались под ногами. И уж конечно, какую бы Саня ни выдумал причину, почему им нужно здесь задержаться, ну хоть еще на часик, фээсбэшник в нее ни за что не поверит. Поэтому, если и есть хоть какой-то шанс понять, какого черта тут происходит, времени у них осталось где-то в районе чуть меньше, чем ни фига.

– Я правильно ее понял? – уточнил Саня. – Стяжкин жив, но он…

– Ага, – буркнул Пашка, помрачнев еще сильнее. – Вот так совпадуха, конечно.

Саня согласно кивнул, но это только для вида. Вряд ли это совпадение. В Тихом завязался тугой клубок, и все, что здесь происходит, отзывается по всей ниточке. Это не значило, что все имело свою цель, не значило, что имелся какой-то грандиозный план, который должен был к чему-то привести. Но это значило, что линии жизней здесь сплелись так тесно, что пространства для совпадений уже просто не осталось.

– Идем тогда, – сказал Саня, поднявшись.

Пашка посмотрел на него удивленно:

– Ты серьезно?

– Он – последняя зацепка, Паш. Он же мент, не может быть, чтобы он просто забил. Он точно что-то слышал, что-то видел и что-то думал на этот счет. Если мы и сможем узнать… не знаю, ну хоть что-нибудь, так это у него.

– А Иван Иваныч? – Пашка шел ва-банк. Это явно была последняя отчаянная попытка хоть как-то отговорить Саню от похода, но тот не повелся.

– Пока мы разговариваем, Михалыч обрывает телефоны всех своих знакомых, у кого есть хоть какая-то власть. Так что через пару часов этот хрен нас отсюда сам пинками выгонит.

Журналист спустился по ступенькам и пошел по раздолбанным плиткам площади Тихого. И хотя всем своим видом показывал, что, если надо, пойдет и один, но облегченно выдохнул, когда услышал, что Пашка его догоняет.

До места добрались быстро – днем это не составило труда. И хотя остальное Тихое хоть как-то да поменялось, пусть в основном и в худшую сторону, Стройка осталась такой же, как в его детстве.

Недострой все так же белел разложившимся скелетом левиафана, выброшенного на берег. Это оставленное здание, как и его собратья по всему Тихому, давило на Саню все его детство, чего он, кстати, долго не осознавал. Уже в Москве, однажды проходя мимо стройки, Саня вдруг внутренне похолодел. При виде торчащих арматур, голого остова, валяющихся повсюду плит перекрытия он вновь испытал чувство безысходности, брошенности и ненужности – то самое, что вызывали у него недострои Тихого. Но тогда, в Москве, он услышал крик, стуки молотков, гул моторов крана и машин. Увидел людей в касках, деловито снующих тут и там, и от сердца у него отлегло. То здание, напротив которого он стоял в тот теплый московский вечер, не было оставлено людьми. Они заботливо помогали ему вырасти и воплотиться. А значит, и все это место, и город – не просто доживают, а живут, смотрят в будущее. И оттого Москва тогда стала для него уютной, и он впервые ощутил себя дома.

Но ничего подобного Саня не чувствовал сейчас, глядя на торчащие из воды стены Стройки.

– Твою ж, опять ноги мочить, – пробурчал Пашка. Но было ясно, что он не хочет идти туда не только поэтому.

Саню поразило, как фотографу удалось пройти через котлован в темноте. Хотя сейчас светило солнце, все же пару раз он умудрился запнуться о невидимые под водой блоки и арматуру. К счастью, так и не упал.

Когда добрались до здания, к неприятному запаху от тухлой воды добавился запах гнили и фекалий. Саня обнаружил огромную дыру в перекрытии между первым и вторым этажами и спросил у Пашки, не здесь ли он упал.

– Да похоже, что здесь, – тихо ответил он.

По всему выходило, что и тут фотографу очень повезло: вокруг валялись раздробленные блоки и сколы плит, и упади Пашка на любой из них – со Стройки бы уже не выбрался.

– Стяжкин Кирилл Олегович? – произнес Саня громко; ответило только эхо.

Старушка из музея рассказала, что случилось с бывшим коллегой отца. Он не просто начал пить, а не выходил из пьяного состояния ни на минуту. Через полгода такой жизни он умудрился спалить свой дом. Люди, конечно, боялись поселять его по соседству с собой, и, хотя в поселке было много пустующих бараков, ни в одном из них он жить не стал. К тому моменту он уже начал как-то дичать: оброс, кормился объедками, и уже тогда люди видели, как он сидит где-нибудь на отшибе и жарит на костре крысу, птицу, а то и змею. Со временем его поразила болезнь, как и думал Саня – гепатит. Но от медицинской помощи Стяжкин отказался, жил себе дикарем-отшельником и вопреки тому, что думали люди, год за годом отказывался помирать. Со временем видеть его стали все реже, видимо, выходил Стяжкин только по ночам, став чем-то вроде местной страшилки.

– Кирилл Олегович? Меня зовут Саша… Александр Кузнецов. Мой отец с вами работал, помните?

На этот раз на втором этаже послышался какой-то резкий шорох. Саня и Пашка переглянулись. В глазах фотографа читалась немая просьба: давай-ка сбежим отсюда. Но Саня на это пойти не мог. Загадка Залепина и Богданова сидела в его мозгу болючей занозой, и он знал, что не сможет успокоиться, пока не решит ее. Поэтому Саня начал подниматься по лестнице.

Здание Стройки, которое ночью превратилось для испуганного Пашки в настоящий лабиринт, на самом деле состояло из небольшого количества помещений, в основном очень просторных. Внутренних перегородок тут поставить не успели, возводили только несущую конструкцию. Поэтому очень скоро Саня нашел бывшего отцовского коллегу. Точнее, тот нашел Саню первым.

Журналист как раз заходил из коридора в очередное пустующее пространство, когда почувствовал, как его схватили за правый рукав. Кто-то ждал его прямо сбоку от дверного проема, но он слишком поздно это заметил. От неожиданности Саня вскрикнул и попробовал было оттолкнуть нападавшего, но, едва посмотрев на него, испытал такое чувство брезгливости, что просто застыл.

– Эй, отвали от него! – Пашка, отставший на пару шагов, поторопился к Сане, но тот жестом осадил его.

Схвативший не пытался ни ударить, ни повалить на пол. На Саню смотрели отвратительные желтые глаза, заплывшие гноем. Пашкино описание не обмануло: лицо тоже было покрыто язвами и струпьями, а запах от бывшего полицейского был такой жуткой смесью мочи и гнили, что Саню непременно стошнило бы, будь в его желудке хоть что-нибудь.

Но вопреки первоначальному испугу Сани, Стяжкин вовсе не напал на него. Он будто бы хотел разглядеть гостя поближе, но вместо того, чтобы просить приблизиться, просто притянул его к себе. Наконец потрескавшиеся губы разомкнулись, обнажив редкие почерневшие зубы, и тот, кого когда-то звали Кириллом Олеговичем, хрипло произнес:

– Кх… кзне… сов?

Звучало так, будто в горле у бывшего сослуживца отца было инородное тело, мешавшее ему говорить. К тому же было похоже, что Стяжкин не разговаривал ни с кем на протяжении многих лет и натурально начал забывать человеческую речь. И все-таки неясный, на первый взгляд, набор звуков в итоге сложился в вопрос: «Кузнецов?»

– Да, – ответил Саня, пытаясь говорить как можно доброжелательнее. Это было непросто, учитывая, что даже смотреть на собеседника ему было неприятно. – Кузнецов Саша. Сын… Вы помните Кузнецова, вашего коллегу?

Кирилл Олегович резко вдохнул воздух и громко сообщил:

– Ыаа!

Не то сказал «да», не то просто крикнул. Еще секунд пять смотрел на Саню, а потом отпустил и поторопился в дальний угол помещения. Туда, где на полу были свалены грязные тряпки и, Саня надеялся, что глаза его подводят, обглоданные кости, очень уж напоминавшие крысиные.

– Сань, ты ж видишь, он не соображает ни фига, – прошептал Пашка. – Чего ты от него хочешь добиться? Он и говорит-то еле-еле.

В этот момент Стяжкин вернулся к Сане и протянул ему мятую пластиковую бутылку из-под газировки. На дне бутылки плескалось нечто, подозрительно напоминавшее мочу. Но когда Стяжкин приблизил горлышко к лицу Сани, тот почувствовал жуткий запах спирта и брожения.

– Нет-нет, спасибо, но… – Саня как мог уворачивался от бутылки, пытаясь не трогать при этом ни ее, ни собеседника. – Я не пью. Вообще не пью, нет.

Кирилл Олегович промычал что-то невнятное, но попытки напоить гостя прекратил. Вместо этого сам сделал глоток с таким звуком, что Саня в очередной раз обрадовался пропущенному завтраку.

Но главное, Стяжкин все-таки сохранил остатки рассудка. Что ж, действовал он вполне логично: к нему в гости заглянул сын его бывшего коллеги. Которого он помнил еще мальчишкой. И вот Кирилл Олегович угощает его – вполне разумное поведение. А значит, если очень повезет, что-то разузнать у него получится.

Саня уже было хотел спросить о секте, но вместо этого выпалил совсем другой вопрос:

– Как умер мой папа?

Стяжкин наклонил голову, как делают животные: присматриваясь и прислушиваясь. Его лицо исказила гримаса боли и ужаса, и он громко завыл. Но то, что сначала казалось бессвязными криками, сложилось в фамилию. Саня переспросил:

– Абрамов?

Желтоглазый выть не перестал, но повторил фамилию еще раз.

– Что за Абрамов? – не понял Пашка.

– Нет, он про другое. Абрамов – это… ну, тот ученый-физик. Который основал в Тихом секту.

– Он убил твоего отца? – удивился фотограф.

– Чт… Нет! Его тоже убили. Библиотекарша же говорила, помнишь? Какой-то маньяк. – Саня снова повернулся к воющему Стяжкину и попытался его перекричать: – Я знаю, да, моего отца убили, как и Абрамова, но… кто это сделал?

Тот продолжал повторять свою пронзительную мантру снова и снова, периодически произнося одну и ту же фамилию.

– А по-моему, – сообщил Пашка, – он говорит, что твоего отца убил именно Абрамов.

Саня отрицательно покачал головой. Нет, это чушь какая-то… Не сходится. Он же точно помнил тот день в полицейском участке Тихого, когда они с отцом собирались поехать в Черметск. И не смогли, потому что приехали его коллеги и сообщили, что главу секты убили. Отец умер… потом.

– Черт с ним! – выругался Саня.

Он уже потерял всякую надежду добиться от Стяжкина хоть чего-то, но все-таки спросил:

– Секта Абрамова… Что вы про нее помните?

Желтоглазый замолчал и вновь посмотрел на Саню.

– Хоть что-нибудь! – взмолился журналист. – Может, хотя бы пару фамилий, кто еще в ней состоял?

Стяжкин кинулся к нему и, прежде чем Саня успел отскочить, вновь схватил за рукав, на этот раз с силой потащил его. Растерявшись, журналист и не думал сопротивляться, пока не увидел, что его тащат к окну. Пашка подскочил, чтобы разнять их, но вдруг выдохнул и, застонав, повалился к стене. Саня едва успел заметить, что желтоглазый ударил здоровяка локтем прямо в солнечное сплетение. Когда до него дошло, что сопротивляться очень даже надо, было уже поздно: во-первых, они оказались у проема в стене, запланированного под окно, во-вторых, шансов особо не было – несмотря на болезненный вид, Стяжкин обладал какой-то нечеловеческой силой, и вырваться из его хватки никак не получалось.

Саня уже решил, что сейчас полетит вниз, и начал прикидывать, как бы так сгруппироваться поудачнее, чтобы ничего себе не сломать при падении. Но полета не случилось. Вместо этого мерзкие грязные пальцы с черными ногтями схватили его за подбородок и, как он ни пытался сопротивляться, повернули его голову в строго определенном направлении. И только когда Саня понял, что любые попытки отбиться ни к чему не приведут, подчинился. Неожиданно руки отпустили и его одежду, и лицо.

– Сп… шпррят… тааа…

– Спрятали, – подсказал Саня, начиная догадываться, о чем речь. И куда именно заставил его смотреть Стяжкин.

– Ыа! – подтвердил желтоглазый довольным криком.

– Спрятали в том самом доме, да? – уточнил Саня.

На самом деле дом отсюда было не видно, но Саня узнал поросшую борщевиком свалку.

– Поо… пт… поооо…

– Под полом, – подтвердил Саня.

Стяжкин повернулся и медленно побрел в свой угол. Уселся там и стал раскачиваться, повторяя нечленораздельные звуки.

– Сволочь. – Отошедший после удара Пашка играл мускулами, надеясь на матч-реванш, но Саня взял его под руку и повел к выходу.

– Спасибо, Кирилл Олегович, – бросил Саня на ходу, не надеясь на ответ.

Но вдруг услышал нечто, куда больше походившее на речь, чем все, что Стяжкин произнес до этого:

– Саша!

Саня удивленно повернулся. И увидел, как желтые глаза смотрят на него с мольбой. Хоть и проглатывая отдельные звуки, бывший коллега его отца вполне отчетливо произнес:

– Не надо, Саша!

* * *

Пашка не имел ни малейшего понятия, как он здесь оказался и зачем она привела его сюда. Ему отчаянно хотелось спать, а точнее даже – сбежать в сон. Прочь из реальности, где творятся такие странные вещи, как те, что произошли с ним в эту ночь. Но она настойчиво тянула его за собой, хотя он умолял отпустить его, наконец, обратно… По-настоящему обратно, а не как сейчас.

Когда, выйдя из леса, Пашка увидел поселок, он обрадовался, но скоро заметил, что с Тихим что-то не так. Фотограф приметил тот самый перекресток с домами, каждый из которых разрушился сильнее предыдущего. Именно эти постройки он называл «домами Дарвина», раз уж они так напомнили ему картинку с эволюцией человека. Вот только все дома были вполне себе целы. Ряд других деталей убедил его – он видит не то самое Тихое.

А она тащила его, провела мимо Стройки и вывела к пригорку среди зарослей высокой травы. Повсюду валялся строительный и бытовой мусор, и он хотел спросить ее, какого черта они тут забыли, но она приложила палец к его губам, заставляя замолчать, а потом показала в сторону.

Метрах в двадцати он увидел какого-то мальчишку. Тот пробирался через заросли, аккуратно отодвигая стволы гигантского борщевика. Мальчишка делал пару шагов в одну сторону, затем в другую, ему явно не хватало роста, чтобы оглядеться, и потому было очевидно: пацан заблудился в этой идиотской траве. После очередной попытки выбраться хоть на какую-то прогалину он кинул палку и сломя голову полез сквозь растения.

Фотограф сначала за паренька порадовался: тому повезло из всех направлений выбрать верное – двигался пацан прямо к дороге…

Как и мальчишка, выскочивший на еще недавно пустую проезжую часть, Паша заметил машину лишь в последний момент, когда стало поздно. Водитель тоже не успел среагировать, затормозив лишь после удара. Ребенка впечатало в решетку радиатора и уронило на землю. По нему проехало переднее колесо, а заднее еще и протащило по каменистой дороге те несколько метров, которые машине потребовались на тормозной путь. На дороге остался отчетливый красный след, а сам мальчик стал похож на кровавую тряпку. Если он еще и был жив, оставалось ему немного.

Пашка кинулся было к аварии, но девушка схватила его и прижала к груде мусора: не только не дала побежать, но и заставила присесть. Не отпускала, как он ни вырывался.

– Нет, господи! – закричал мужчина, выходя из машины.

На вид ему было около тридцати, и, хотя Пашка смотрел издалека, лицо показалось ему знакомым.

– Саня! Сань! – это уже закричал второй ребенок, который вылезал из того же кустарника, откуда выбрался первый; похоже, они вместе шли через эту заросшую свалку и потеряли друг друга.

Водитель заслонил ему обзор:

– Ген! Ген, подожди, послушай меня…

Пашка видел, как водитель испуганно озирается. Напротив Стройки были жилые дома, и несколько их обитателей неуверенно выглядывали из окон или выходили на крыльцо. Они еще не осознали случившегося, но, похоже, слышали звуки удара и торможения. Водитель наконец принял решение: аккуратно подхватил сбитого им мальчика и потащил к машине.

– Что там такое? – закричал его друг, который из-за спины взрослого никак не мог разглядеть приятеля. – Игорь Валерьевич, что там?

– Ген, беги к Сашкиным родителям! Скажи, я Сашу в больницу везу!

– Сашу?! – неуверенно повторил мальчик.

– Быстрее, Ген!

Мужчина сел в машину, но та завелась только с третьего или четвертого раза. К этому моменту маленький Генка мчался в сторону построек, игнорируя выходящих на дорогу жителей, которые задавали ему вопросы.

А Пашка наконец вспомнил, где видел водителя.

* * *

– Вот… Вот это место, Сань, я тебе клянусь. Мы с ней смотрели с этой самой горы мусора… Это было, Саня, я клянусь, я…

– Да верю я, Паш, – неожиданно согласился журналист.

Пашка открыл рот, закрыл.

Саня продолжил:

– Я ни фига не понимаю, как это возможно, только… Значит, ты видел, как меня машина сбила?

– Ну, если ты говоришь, что это был ты…

– Судя по твоему описанию, да. И судя по тому, что я помню тот вечер. Правда, я его помню только до момента, как выскочил на дорогу… Вру. Фары тоже помню.

Пашка пнул торчащую из земли канистру, ожидая, что она отлетит. Вместо этого ногу пронзила боль: канистра, похоже, намертво вросла в грунт. Пашке отчаянно захотелось завыть белугой, но он сделал вид, что ему не больно, и слушал Саню дальше.

– Только это бред какой-то, – продолжил журналист. – То, как ты описал… Да я в лучшем случае должен был инвалидом навсегда остаться. А ты же видишь, я в порядке.

– Этого, Сань, я тоже не понимаю. Просто говорю, что видел…

– А водителем был… Ты серьезно?

– Отвечаю, Сань. Сто процентов. Лет на двадцать моложе, но это точно был Богданов. Думаешь, я забуду, как выглядит человек, который на моих глазах башку себе прострелил?

Саня прошелся взад-вперед, размышляя. Пашка уже начал жалеть о сказанном. Но когда Саня вывел его из котлована и привел сюда… Фотограф сразу узнал это место и просто не мог промолчать.

Позже, когда Богданов с маленьким Сашей уехали, а соседи разошлись по домам, она увела его и наконец вернула… Пашка уже было стал думать об этом как о «своем времени». Но теперь сомневался в этом. Саня прав, если бы его и правда сбила машина, даже если он не умер, это бы отразилось на нем – Саня едва ли смог бы ходить, это как минимум. Но видно же было – ни в какую такую аварию журналист никогда не попадал.

Мозг Пашки предложил ему другое решение: быть может, перед ним было что-то вроде альтернативной реальности? Может быть, здесь, в этом мире, Саня и не попадал под колеса машины Богданова, но где-то там это случилось… И может статься, те двенадцать версий девушки из племени шусов – это ее альтернативные версии…

Чем больше он думал об этом, тем больше понимал, какое это безумие. И тем больше хотел верить хотя бы в это объяснение, потому что никаких других у него не было.

– Пофиг, – сказал Саня, – пошли дальше!

– Чего? – удивился Пашка. – Ты серьезно сейчас? Я тебе такое рассказал…

– И что предлагаешь мне с этим делать? Мне тут вечность стоять и пытаться разгадать, чего там тебе показала какая-то голая девица?

Пашка возмутился несправедливой Саниной злости, но потом понял, почему он так себя ведет. Было видно, что Сане невыносимо страшно. Пашка попытался поставить себя на его место: он вдруг узнает о таком кошмарном событии в собственном прошлом, а он не помнит этого… И не видит никаких последствий, так что и неясно, а случилось ли это на самом деле? И Саня рад бы махнуть на это рукой, но не может доверять своей памяти и своим суждениям о случившемся в его жизни: еще вчера он не знал, что отца убили.

Пашка представил, каково это – потерять опору из своего прошлого. Узнать, что часть того, что ты считал произошедшим с тобой, – это не совсем правда. Будто злая шутка собственного сознания.

– Идем, – согласился фотограф. – Ты прав, Сань, пошли. Только… А куда мы, собственно, идем? И почему пошли именно тут?

– Это самый короткий путь к его дому, – сообщил Саня.

– К дому Стяжкина?

– Нет, Стяжкин спрятал что-то не у себя. А в доме основателя секты.

* * *

Сосредоточиться на главном. Дело Богданова и Залепиных. Времени осталось немного: в любой момент может раздаться звонок. Голос неприметного мужчины из ФСБ настойчиво сообщит, что пора бы и честь знать. Об остальном можно будет подумать потом. Точно.

Саня настраивал себя на это, не давая мыслям уплыть в рассуждения о Пашкином рассказе. Отстранялся от смерти отца… и мамы. Здесь и сейчас у него была конкретная цель, и он… Он обязан… Нельзя уезжать без ответов. Весь его мир рушится, но, если он узнает правду, если раскусит эту головоломку, сможет опереться хоть на что-то.

Дом Абрамова находился на отшибе и по сравнению с прочими домами Тихого выглядел едва ли не особняком: во-первых, был аж двухэтажным, во-вторых, отнюдь не являлся бараком на несколько семей. Это был полноценный дом со своим участком. Впрочем, сегодня территория около дома полностью заросла, а само здание уже порядком состарилось и согнулось. Окна были побиты, а дверь едва висела на одной петле.

– А Стяжкин не уточнил, где именно под полом нужно искать? – спросил Пашка, когда они зашли внутрь.

Помещений в доме было немало. Повсюду валялись груды разбитой мебели, истлевшие от времени ткани. Кое-где виднелись следы от кострищ, и уж конечно, углы были помечены кем-то как туалеты.

– Нет, – признал Саня, – я как-то не подумал, что тут до фига пола будет.

Пашка развел руками:

– Ну, я беру этот этаж. Ты бери второй.

Журналист кивнул и побрел наверх. Лестница опасно скрипела, обещая вот-вот развалиться.

– Ты осторожнее там! – крикнул Пашка. – Если что, ори!

Судя по звукам, Пашка начал крушить пол то тут, то там. В этом случае ветхость дома играла на руку – даже специальные инструменты не понадобились. Оказавшись на втором этаже, Саня заглянул в ближайшее помещение: по всей видимости, спальню. Старая кровать лежала, сломанная пополам. От шкафа вдоль стены осталась лишь пара досок.

Саня прикрыл дверь и вышел в коридор. Нет, вряд ли Стяжкин спрятал что-то в спальне Абрамова. Нужно было какое-то… знаковое место. Может быть, то, где нашли труп? О чем там говорили коллеги отца в день, когда приехали из этого дома? Может, упоминали, где именно нашли тело? Нет, это они не обсуждали.

Под ногой хрустнуло стекло. Саня огляделся. Разбитых стекол в доме было навалом, но все они в основном находились рядом с оконными проемами. А это почему-то лежало рядом с прикрытой дверью. На двери виднелась угловатая спираль.

Саня открыл ее… Стекла были повсюду. Как будто здесь был их склад. Обломки разных форм и размеров усеяли пол, висели на стенах и даже на потолке. В какой-то момент до Сани дошло: на полу лежат не просто осколки – сам пол когда-то был покрыт стеклом.

Стекла… Следы жутких когтей в них… Нет… Не может быть. Секта имела прямое отношение к этому, но… Саня достал телефон и позвонил Ирине. Она как-то связана с этим, точно! Ее преследовали твари, рвущиеся из окон! И он понял, что когда-то знал об этих жутких созданиях. Откуда? Откуда он знал?

«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети…»

Как же глупо: он искал ниточку, искал хоть что-нибудь, что сможет привести его к разгадке самоубийства Богданова, а ответ был рядом. Он просто не срастил. Помнил о тварях, живущих в стеклах. Помнил о секте. Забыл, что они связаны.

В тот вечер ему надо было догнать Ирину. Если бы он знал… Может, он уже бы все выяснил, раскусил это странное самоубийство, узнал, что произошло с Залепиным.

Саня бросился к лестнице, чтобы забрать Пашку и поехать искать Ирину, но тут вспомнил, ради чего он сюда пришел. Комната, полная стекол… Саня представил, как она выглядела до того, как их разбили. Стекла повсюду: на стенах и потолке. Помещение показалось отдаленно знакомым. Саня сделал пару шагов и подумал: нет, только не в обуви. Они заходили босыми или в носках. А здесь, в центре, стояло что-то с проводами и кнопками. И добродушный седой мужчина в очках, он говорил… А остальные смотрели на него в восхищении и внимали каждому его слову.

Саня ногой сгреб кучу осколков в сторону. И увидел кусок фанеры, закрывающий отверстие в полу. Где лежала коробка.

Пашка все еще громил пол на первом этаже, когда Саня аккуратно вскрыл едва не рассыпающийся под пальцами картон. К счастью, документы были обернуты в полиэтилен, и потому дожди и время не испортили их.

Первым делом Саня увидел большую фотографию, как те, что делались на выпускные. Ее цвета поблекли, какие-то лица стали совсем неузнаваемые. Но Саня сразу узнал мать и отца. Они стояли рядом с тем самым седым мужчиной – Абрамовым. Еще десяток людей были вокруг, все они смотрели в камеру. Было в их легких улыбках что-то надменное. Хотя в остальном они и не были похожи на сектантов, но, зная контекст, Саня буквально чувствовал, как они гордятся собой, уверовавшие, что познали нечто недоступное обычным смертным. Саня не удивился, когда увидел на фотографии и других знакомых взрослых.

Богданова среди них не было – не удивительно. Если бы он состоял в секте в то время, то не стал бы расспрашивать о ней всех подряд. Включая Генку, чьих родителей тоже не было на фото. А вот мать Ирины – была. И это окончательно убедило Саню в том, что секта и монстры, лезущие из стекол, связаны…

Кроме фотографии, были отдельные листки – заметки Стяжкина, предположения, официальные документы, вроде полицейского протокола с места преступления. Тут в подробностях было описано, что именно полиция увидела в доме Абрамова наутро после его смерти. Саня хмыкнул: комната со стеклами оказалась дважды знаковой – и как место, где собирались сектанты, и как место смерти их лидера. Его нашли именно здесь… большую часть тела.

Но главным среди всего, что лежало в коробке, был кожаный ежедневник с потертой обложкой. В нем старый физик вкратце описывал свои эксперименты с момента прибытия в Тихое. В основном страницы были заполнены формулами, графиками и короткими заметками, относящимися к странным научным изысканиям. Но были и записи, где физик делился своими мыслями и наблюдениями. Записи, которые объясняли так много.