Отдел полиции Тихого – не здание даже, а часть первого этажа в администрации поселка. Со своим входом, конечно, и гербовой табличкой, но всего в четыре комнаты, не считая туалета. Не отделение в привычном смысле, а так, опорный пункт. Трое полицейских, которые встретили нас на подъезде к Тихому, – это буквально вся гвардия охраны правопорядка в поселке. Да и их давно закрыли бы: в случае чего проще присылать людей из города. Ну, может, одного участкового поселили, и все дела. Только по каким-то там правилам в населенном пункте, рядом с которым располагается колония, обязательно должна быть полиция – вот и весь секрет существования этого места.

Помню тот день, когда сидел здесь… День, после которого наша семья… была разрушена.

Не подумайте неправильно, в полиции я оказался не потому, что в чем-то был виноват: я не был ни хулиганом, ни идиотом. Мой отец здесь работал. Перевели его аж из Екатеринбурга за что-то такое, за что в наше время непременно бы посадили. Он никогда не рассказывал, а я не стал копать, даже когда уже имел возможность. Он давно мертв; важно ли, какого черта он натворил, что оказался в Тихом?

Помню, что, несмотря на екатеринбургский косяк, двое новых коллег уважали отца. Что бы он там ни сделал, до этого момента он был хорошим полицейским. Тот косяк похоронил его в глазах общества и начальства, но не равных ему сослуживцев. Для них один его залет не перечеркнул всех пойманных им преступников, всех тех случаев, когда он лез под пули бандитов или рисковал налететь на ножи алкоголиков.

Так вот тот день. Мы должны были поехать в город, отец сидел, закинув ноги на стол, читал какую-то книжку. Он любил детективы, может, поэтому когда-то и пошел служить в полицию. Только в тот день чтение у него не шло. Он все время отвлекался, прохаживался по комнате, закуривал… Курить он бросил давно, а за день до того вдруг начал опять. И как начал! Еще до обеда на четверть заполнил бычками стоящую на столе литровую банку.

Помню, мы ждали его напарников, которые на единственной машине – том самом УАЗе, что встретит меня годы спустя, – уехали на какой-то вызов.

– Сейчас вернутся, и поедем, – сказал отец. Будто бы больше себя успокаивал, чем меня.

Его коллеги и правда что-то задерживались. Мне стало скучно, и я пошел побродить по участку. Смотреть было особо нечего. Одна комната с тремя столами и телефонами – кабинет. Еще один должен был быть для начальника, но сидеть там было вроде как некому. Помещение архива со стеллажами, забитыми бумагами. Ну и отдельная комнатка – с железной дверью, запирающейся снаружи, – камера. Тут чаще всего просыпались забулдыги, напившиеся настолько, что уснули где-нибудь на лавке напротив администрации. Везти их домой – велика честь, проспится в камере да сам дойдет.

Камера была пустой, и я зашел внутрь, пытаясь представить, каково это – оказаться здесь по-настоящему. Когда за спиной закрывается тяжелая дверь и падает металлический засов. Услышать удаляющиеся шаги, осознать, что, пока чужая воля не решит выпустить тебя, вот эти четыре стены, дырка в полу вместо туалета и железная кровать без матраса – это все, что у тебя есть.

Стало холодно. И холод этот шел изнутри, откуда-то из области желудка. Оттуда же выползал страх. Словно где-то в нас есть черная дыра, ведущая в ужасное темное измерение, и только наш разум не дает из этой дыры ничему выползти. Но когда мы расслабляемся, оно лезет наружу, через нас – в мир.

В этот момент дверь оглушительно хлопнула. Я запаниковал, думал, что меня заперли, но оказалось, что дверь в камеру все еще открыта. Зато я услышал шаги – оказалось, хлопнула наружная дверь, сообщая о возвращении других полицейских.

– Етить твою мать, Кузнецов, видел бы ты, что там! – закричал отец Генки.

Скорее всего, уже тогда холестериновые бляшки забивали его сосуды, о чем он не догадывался. Примерно через год из-за них он и умрет, но меня в Тихом уже не будет.

– Где? Чего? – напрягся папа.

Моряков с напарником переглянулись. Я как раз вернулся в их кабинет и стоял в дверях, не замеченный ни отцом, ни его друзьями.

– Ты ему не сказал, что ли, куда вызвали? – спросил папа моего лучшего друга.

– Я думал, ты скажешь, – ответил второй.

Звал я его «дядя Кирилл», а кто он такой, кем кому приходился – уже и не вспомню.

Генкин папа выругался и повернулся к отцу:

– В доме этого вашего Папы Римского – или как вы там его называете – Галина шум слышала какой-то.

Отец побледнел:

– Да чего случилось-то?!

Дядя Кирилл как раз сел за свой стол и набрал номер на стационарном телефоне. Сухо сообщил отцу:

– Все, закончил Абрамов проповедовать. Убили. Жестко причем.

Отец выронил изо рта сигарету:

– В смысле? Кто?

Я впервые видел его таким напуганным. Дяде Кириллу, видимо, ответили в трубке: повышая голос из-за плохой связи, он потребовал прислать специалистов осмотреть место преступления. Говорил что-то о куче следов борьбы в доме, о том, что тело убитого найдено в лужах крови, – да и не совсем тело даже, а так, частями: рука там, голова здесь.

Отец Генки заметил меня:

– Блин, Саня, ты тут откуда?

И, повернувшись к моему отцу:

– Ты чего не сказал, что с мальцом тут?

Но папе в тот момент было не до меня. Он схватил коллегу за рукав:

– Что. Там. Случилось?

– Да не знаю я, говорю тебе. Но жесть полная, мы по два раза обрыгались, пока осматривали. В доме бардак, мебель поломана, кровищи – целые литры…

– А стекла? – спросил отец. Его руки дрожали, пока он пытался зажечь очередную сигарету.

– Стекла? – не понял Генкин папа. – А чего стекла? Побиты все к такой-то… Эй, ты куда?!

Отец вскочил и пошел к выходу. Схватил меня за руку и потащил прочь. В тот день мы в город не поехали.

Назавтра отца не стало.

* * *

– Вы дебилы, скажи честно? – спросил мужчина в блеклой рубашке.

Саня пытался, но никак не мог вспомнить – это та же рубашка или другая, но такая же невзрачная?

Их заставили выйти из машины, немного побили и загрузили в полицейскую «буханку». Привезли в участок, Пашку отвели в камеру, а Саню усадили на стул и надели наручники. Сидел он в той самой комнате, где когда-то был стол его отца. Сейчас тут все переставили, некоторые портреты начальства поменялись, полуголая женщина на календаре была с более модной прической. Но в целом выглядело помещение так же, как в тот день, когда они с отцом ждали его коллег, чтобы поехать в Черметск. Казенное, холодное, с бледно-оранжевыми стенами, сплошь в трещинах отходящей краски. Пахло сигаретами и пылью.

– Мы не собирались насовсем уезжать, – попытался оправдаться Саня. – Вернулись же.

В кабинете их было двое. Полицейские привели журналистов, а сами вышли на улицу. В любом случае, что бы ни произошло в участке в ближайшее время, они подтвердят все, что скажет этот усталый бесцветный мужчина, который сидел напротив Сани. Если надо, поклянутся, что журналист с фотографом сами много раз упали ребрами на сапоги и, вопреки всем попыткам их спасти, умудрились засунуть себе в головы пули. Каемся, недоглядели, но что поделать.

– Это не ответ на мой вопрос, – сухо отозвался Иван Иваныч.

Саня растерялся сначала, а потом вспомнил, о чем его спросили:

– Нет, не дебилы.

– А по-моему, так очень даже. Я вам русским по белому сказал: не выезжать из Тихого. Не «можете съездить куда-нибудь, только вернитесь, пока карета ваша не превратилась в тыкву», а «не выезжать». Что непонятно было?

Саня уже понял, что даже на риторические вопросы тут надо отвечать:

– Все понятно.

Фээсбэшник откинулся на стуле, достал никотиновую жвачку и начал так активно работать челюстью, будто хотел разжевать ее на молекулы:

– Ну и что мне делать с вами?

Саня понимал, что надо быть аккуратным. Вряд ли им и правда хотят навредить: хотели бы – уже сделали. Но их и били так, не всерьез, без энтузиазма, и получалось, что на первый раз их решили просто припугнуть. Но злить собеседника тоже не стоило.

Саня прочистил горло:

– Иван Иваныч, слушайте, мы чего в город-то поехали. Странно это, что Богданов из-за нас застрелиться решил. И явно это как-то связано с побегом Залепиных. Точнее, с тем, из-за чего они решили сбежать. Из-за той ночи, когда…

Удар обрушился на журналиста внезапно. Фээсбэшник схватил ближайшую бумажную папку с каким-то делом и как следует обрушил ее на голову Сани. И сделал он это так молниеносно, что тот не столько из-за удара растерялся, сколько из-за скорости произошедшего.

Иван Иваныч деловито усаживался обратно. Достал изо рта потерявшую вкус жвачку и оглянулся в поисках мусорной корзины.

– Понял, за что? – спросил он, забив на мусорку и приклеивая жвачку к низу ближайшей столешницы.

– Очевидно, вы не хотите, чтобы я копал про Богданова.

– Умничка, садись, пять. И не только ведь я не хочу. Шеф тебе разве не сказал, чтоб ты с расследованием завязал? Сказал, еще как, – сразу, как ты с колонии вышел.

– Вы чего, мой телефон слушаете?

Фээсбэшник усмехнулся:

– Да сдался ты, агент два-очка-семь. С шефом вашим пообщались.

– Ну вам же тоже надо во всем этом разобраться. Я не для публикации это делаю, а… Короче, я чувствую, тут замешана какая-то тайна Тихого.

Иван Иваныч встал и направился к стеллажу у стены. По пути кивал, активно слушая собеседника, и Саня попытался вкратце объяснить, что не давало ему покоя. Из-за чего он не мог просто взять и оставить это дело.

– Тут творилось что-то. И до сих пор творится! И…

Саня осекся, потому что раскусил замысел фээсбэшника. Тот демонстративно выбирал на стеллаже папку потяжелее. Наконец, выбрав одну, направился с ней к Сане.

– Еще раз говорю, это не для публикации! Не буду я ничего писать, но это же и вам может помочь…

Дернул головой, чтобы уйти от удара, но куда там: опять прилетело прямо по темечку. На этот раз папка обрушилась не просто показательно, а со злостью. Зрение на пару секунд сузилось до узкого тоннеля. А когда вернулось, Саня увидел напротив себя взбешенное лицо.

– Нет, ты все-таки дебил, Саша. Ты думаешь, мне важно, почему Богданов застрелился? Ты думаешь, я тут в Шерлока Холмса играю, пытаюсь ключики к этой тайне раздобыть? Да мне на это, Саня, с высокой колокольни, и не только мне – всем! Может, он с козами сожительствовал, на камеру это снимал и испугался, что вы эти видео найдете. А может, у него шизофрения была, которую все проглядели, и направить на себя ствол ему голоса посоветовали. А может, ты прав и тут реально замешано какое-то там прошлое Тихого, но вот только мне абсолютно и бесповоротно на это пофиг! Я здесь, Саша, только для того, чтобы ни в коем, мать его, случае не дать дерьму попасть на вентилятор. Чтобы ни одна сволочь типа тебя не начала болтать лишнего. Чтобы Тихое, как ему из названия и положено, тихо простилось с бывшим начальником колонии и забыло о нем к едрене фене.

Саня разочарованно выдохнул. Вообще-то он и сам собирался разыскать Иван Иваныча после поездки в город. Надеялся, что тот, пытаясь выяснить, из-за чего Богданов убил себя, будет рад любой помощи. И теперь понял, как глупо ошибался. Ему, его организации, да и всем наверху совершенно неинтересно расследовать смерть Богданова. Для них важно только спокойно передать его полномочия, и так, чтобы в новостях ничего лишнего не всплыло. Этот фээсбэшник тут ничего не расследует, а беседует с людьми, прозрачно намекая, что если им и есть что сказать, то делать этого не нужно.

Раздался звонок. Иван Иваныч, все еще глядя на Саню, медленно достал телефон. Но когда увидел на экране, кто звонит, быстро, даже как-то суетливо ответил на вызов. Ему, все делающему слегка вальяжно, эта спешка так не подходила, что сомнений не оставалось – звонок был важным.

– Да, говори! – сказал он. Послушал ответ пару секунд и закричал: – Ну как нет-то? Как нет? Вы вообще там охренели, что ли? Она с инвалидом на руках была, и сама она не Мата, блин, Хари, прятаться на виду не умеет!

Замолчал, то ли успокаиваясь, то ли слушая, и наконец выдохнул:

– Я тут сколько еще торчать из-за вас должен? Ты думаешь, мне заняться нечем? Найдите ее, и быстро!

Он убрал телефон и устало потер глаза. Саню даже удивило это неожиданное проявление настоящей человеческой эмоции.

– Слушай внимательно, Саша. – Иван Иваныч потряс телефоном перед Саниным лицом. – Еще час назад я думал, что у меня осталась только одна проблема. Счастливое было времечко, Сашка! Думал я тогда, что даже с журналистами московскими я разобрался. Шеф их дал торжественную клятву, что статьи про Богданова не будет. И тут я узнаю, что вы, два придурка, из поселка куда-то намылились. Это уже само по себе плохо, потому что мы не о том договаривались. Но вы же, как оказалось, не в массажку с окончанием погнали, а прямиком на интервью с Андреем Залепиным. А это вообще залет, я за такое… Слушай сейчас особенно внимательно. Я за такое, Саша, буквально готов убивать. Услышал?

Саня кивнул.

– Так вот, Саша, пока мы вас сюда везли, я все думал, что же с вами делать. Задачка, скажу я тебе, со звездочкой: я же думал, вы тут посидите пару дней, отпустите ситуацию, осознаете, что премию вам на этой истории никакую не получить, побухаете, может, с горя, матеря меня и всю систему, да и уедете в Москву дальше писать про… Ну, вы там про Нефеева в последнее время писали. И дальше бы продолжили: народу интересно, вам не опасно. Но выходит так, что, оставшись в Тихом, вы не отпустили, не забили, вы, дебилы, решили в эту дыру с головой и по самые пятки забраться. Меня это не устраивает, Саня. И отпускать вас отсюда я теперь еще меньше хочу. Потому что… а ну как вдохнете вы в Москве воздух свободы и взбредет вам в голову, вопреки редактору и даже вопреки мне, все-таки рассказать о том, что тут случилось. Да еще и с домыслами своими вонючими, с гипотезами, мать их так. Видишь, куда мы приехали, Санька? И оставлять вас тут нельзя, и отпустить не получится.

Саня напрягся.

– И вот я думаю: как быть? – Иван Иваныч достал очередную жвачку, но жевал ее медленно и спокойно. Это снова был тот фээсбэшник, которого Саня увидел впервые. Человек, который, даже если душить тебя будет, в глаза тебе не посмотрит. Не потому, что испугается, а потому, что ты для него ничего не значишь. – Может, думаю я, набухались вы ночью да подрались по синей лавочке. Ну и порезали друг друга насмерть. А чего, у тебя история с алкоголем и приводами имеется.

То, что у фээсбэшника был доступ к полицейским делам, Саню не удивило. И все-таки его передернуло от мысли, что собеседник знает о нем такое. Кроме всего прочего, это было стыдно.

Ей еще тогда стоило уйти от него. Как она удержалась? Они встречались всего пару недель, еще ничего друг другу не обещали. Был вечер выходного дня, он гулял по барам в центре и в очередном увидел ее. Она сидела с каким-то типом, и тот вальяжно держал руку на ее плечах, обнимая. И Саня не выдержал. Кровь закипела. Он никогда не любил драки, не лез в них сам, вообще осуждал саму идею решения проблем через насилие. Но в тот раз…

«Так и знал!» – вот о чем он тогда подумал. Просто не могло быть такого, чтобы она его не предала. И чем ближе они сходились за те недели, тем отчетливее какой-то мерзкий голос шептал ему, что это непременно произойдет. Все его отношения и до этого были такими же: он всегда был наперед уверен, что его предадут, и каждый день не столько жил, наслаждаясь отношениями и пытаясь сделать свою половинку счастливой, сколько вел дотошное расследование: выискивал нестыковки, аномалии, все что угодно, что даст ему повод сказать: «Так и знал!»

Он ударил этого, как он думал, ее хахаля так, что тот сразу упал и с минуту даже не пытался встать. Их окружили друзья и незнакомцы, все пытались растащить их. Кто-то вызывал полицию. Она кричала. Била Саню в грудь кулаками. Плакала. И сквозь ее слезы, сквозь проклятья ему он услышал:

– Это брат! Мой старший брат! Я же говорила, что в выходные родственники приезжают!

Она не разговаривала с ним четыре дня. Наконец ответила и согласилась встретиться. Сане повезло – брат оказался хорошим парнем. Не только не стал писать заявление, но даже уговорил сестру дать Сане шанс. Мол, сам он, увидев свою девушку в баре с незнакомым мужиком, поступил бы точно так же. Любит, получается, сильно, раз мне морду бить сразу полетел.

– К слову, – продолжил человек, представившийся Иваном Иванычем, – Пашка твой – тоже далеко не святой. Так что, может, и не все, но поверят, что вы поубивали друг друга, перебрав с алкашкой.

Былая уверенность Сани, что ничего страшного с ними не случится, испарилась. Может, это даже ход был такой: расслабить его, заставить высказать все, что у него на уме, и на основании этого уже решать, как быть. И Саня вновь почувствовал себя слабым и беззащитным перед лицом системы, чью волю сейчас воплощал вот этот спокойный мужчина. И засунул свою гордость куда подальше.

– Иван Иваныч, я вас услышал.

– Ты в прошлый раз так же сказал.

– В этот раз я слушал вас очень внимательно.

Иван Иваныч замер. Даже жвачку перестал жевать. Смотрел он на Саню долго, примерно пару тысячелетий. По крайней мере, именно так ощущался этот пристальный взгляд. Вот так спокойно, слегка устало этот человек мог взвешивать чьи-то жизни.

Наконец он постучал по карману, куда убрал телефон:

– У меня тут еще одно дело осталось. Не знаю, сколько займет, может, день-два. Но пока я его не решу, вы останетесь в Тихом, и это будет ваш испытательный срок. Узнаю, что продолжаешь разнюхивать, встречаешься не с теми людьми, допрашиваешь… Да просто увижу вас на улице и мне покажется, что вы о чем-то думаете… Ты понял?

Саня все понял предельно ясно.

* * *

До машины их, само собой, никто отвозить не стал. Поскольку дорога, уходящая из поселка, огибала картофельное поле, Саня предложил сократить путь через него. Закончилось это Пашкиной руганью, грязными ботинками и руками, изжаленными крапивой. Последняя выросла вокруг поля до каких-то циклопических размеров, споря высотой с растущими рядом березами.

Поле выглядело заброшенным. Если люди и выращивали тут что-то, то каждый делал это самостоятельно. В былые времена решали всем поселком: когда трактор пригнать, когда сеять, кто, в какие дни будет избавляться от сорняков да жуков. Но сейчас поле намекало: те времена кончились, забудьте.

Шагали молча, только Пашка кряхтел и злобно бубнил, когда обо что-нибудь запинался. Чтобы выбраться по другую сторону поля, опять пришлось лезть через заросли. В какой-то момент, получив очередной удар тонкой веткой по лицу, Саня резко остановился.

– Пашка? – спросил он, но фотографа не было ни видно, ни слышно.

Крапива и кустарник заслонили путь и вперед, и назад. Сквозь заросли не просматривался не то что поселок, даже и поле, хотя оно должно было быть тут, метрах в двух. Саня пожалел, что, озираясь, стал крутиться на месте. Он был дезориентирован и теперь никак не мог разобраться, с какой стороны пришел. Журналист поймал себя на том, что дышит чаще и громче, но хуже всего было то, что ничего, кроме своего дыхания да шелеста ветра, он не слышал. Причин для паники вроде и не было – иди себе в любую сторону и спустя пару шагов окажешься либо снова на поле, либо у дороги, которая его огибает. И Саня эти пару шагов сделал, вот только кусты не кончались. Все тянулись и тянулись… Крапива жгла руки, а веточки кустарника секли лицо… снова и снова…

Темнело.

И тогда было темно.

– Генка! – крикнул Саня, но ответа не услышал.

Тогда они тоже пошли коротким путем, но не через поле. Куда они забрались? Кажется, пошли на окраину поселка. Хотели за чем-то подглядеть, то ли в детективов играли, то ли в шпионов. Шли через свалку, где до сих пор валялись битые кирпичи, шифер и прочий строительный мусор. Свалка заросла сорняками: они были высоченные, а некоторые очень опасны. Как борщевик, которого в последние годы становилось все больше. Опять же, в Союзе от него планово избавлялись, а в новое время стало не до того. Саня видел, что бывает с теми, на кого попал сок этого растения. Тело покрывается жуткими волдырями, а человек кричит от боли – жжение невыносимо. Говорят, от такого и умереть недолго.

И вот Саня шел сквозь заросли, боялся наступить на доску с торчащим гвоздем, аккуратно отодвигая палкой мешающиеся на пути стебли борщевика.

– Ген? – Саня крикнул еще раз, но как-то тише. Оттого что здесь, на свалке, когда солнце уже садилось, стало ему вдруг одиноко и страшно.

На мгновение ему показалось, что и Генка, и все люди, которых он знал и видел, – всего лишь сон, а настоящая жизнь вот она – одиноко брести по развалинам мира. Он помнил, что ужасно напугался тогда, так сильно, что забыл про всякую осторожность и ломанулся сквозь кусты. Он помнил яркую вспышку света. Помнил удар…

– Саня! – Пашка одним резким движением вытащил его из кустов. – Ты чего, Сань?

Он с тревогой осматривал журналиста.

– Я ничего, а ты чего?

– Я тебя звал-звал… Потом смотрю, а ты стоишь, залип. Ни взад, ни вперед.

– Слова твоей бывшей.

– Ч… – Пашка осекся. Потом шутка дошла.

Пока Пашка смеялся, Саня тряхнул головой. Надо же, очередной подарок от Тихого. Новое разблокированное воспоминание.

– Все нормально, задумался просто, – отмахнулся Саня.

Наконец и поле, и окружающий его крапивный забор оказались позади. Вышли на дорогу, где Пашка еще долго топал, заставляя грязь с обуви отваливаться целыми комьями. Дошли до машины.

– По пути к Петровичу заедем за обезболивающим? Каким-нибудь сорокаградусным, – улыбнулся Пашка.

Саня кивнул: да, алкоголь надо купить. Но не для того, о чем подумал Пашка. Не собирался Саня сегодня оставаться в гостинице и ныть о произошедшем в участке.

– Я сегодня кое-кого навестить хочу, – сказал Саня.

Пашка заулыбался похабной улыбкой:

– Иринку?

Саня удивил Пашку, отрицательно покачав головой. Нет, к Ирине он бы, конечно, хотел. Днем она написала, извинилась, что вчера убежала, и обещала, что вечером заглянет, но сейчас снова перестала отвечать и не брала трубку. А Сане меж тем надо было навестить другого человека из прошлого.

– Если она в гостиницу придет, скажи, чтоб перезвонила, – пояснил Саня. И, поглядев на Пашку, на всякий случай добавил: – И руки не распускай!

– Девушка друга – дело святое. Я ни-ни. Если только тебе такое не нравится, конечно. – Он поддел приятеля локтем так, что Саня чуть не свернул в кювет, когда боль в ушибленных ребрах его согнула и повела. – Ой, прости, Санек, забыл! Ну так а куда ты?

– К Генке.

Пашка посмотрел на Саню очень внимательно:

– Слушай, Сань. Ты не подумай, я не ссыкло. Но фээсбэшник этот, он не шутил ни разу. Играть с ним – не храбрость, а тупость.

– Я навещаю старого друга, вот и все, – парировал Саня. – Мы с ним когда-то не разлей вода были вообще-то.

– Сань…

– Да понял я! И полностью с тобой согласен. Подставлять нас не буду, обещаю. Ничего такого, чтобы Генка потом мог сказать, что я его допрашивал.

Пашка выдохнул. Сане было стыдно ему врать, но тут уж ничего не поделаешь.

* * *

Вообще-то его смена закончилась еще днем. И большая часть поездки за старшим Залепиным – это уже внеурочные часы получались. В лучшем из миров Генке за них должны были доплатить. Но он родился в нашем. Тут за такое ему даже спасибо не светило.

Поэтому Генка пришел домой довольно поздно. Он торопился накидаться побыстрее, чтобы к ночи быть в той самой кондиции, когда засыпаешь и, как он любит, снов никаких не видишь. А коллега все тараторил и тараторил под руку, и каждый раз, когда Генка выдыхал, чтобы накатить, у того вдруг всплывал вопрос.

– Не, ну ты прикинь? – в очередной раз помешал он Генке, который со злости рюмку аж грохнул об стол. – Натуральное чудо, я тебе говорю!

В этот момент Гене показалось, что на крыльце послышались шаги. Он ждал, что постучат, но стука никакого не было.

А сосед не замолкал. Выглядел он так, будто и правда столкнулся с чем-то запредельным.

– Я девчонку вот на этих самых руках нес! На лбу – не рана даже, дыра! Натурально, голый череп видно было! Кровищи хлестало – у меня свитер тот, помнишь, с елками такими, теща который связала, так вот он насквозь весь был. Насквозь, Гена! Я если б с него выжимать вздумал, там крови на ведро бы хватило, я тебе клянусь!

Гена сделал очередную попытку. Выдохнул, понес рюмку ко рту, и опять все накрылось.

– Ну ты прикинь, Ген?

Гена сдался, поставил рюмку на стол и отодвинул. Внимательно посмотрел на сослуживца. Парень тот был неплохой, на два звания выше Генки, но этим не кичился. Оно и ясно: он был опальный и в Тихое загремел не по своему желанию. Может, и чуть выше Генки взлетел, но все равно пузом об землю терся.

– Ты бухой был?

– Да не был я… Ну так, чутка, на зоне еще намахнули с Палычем перед расходом, но это ни при чем тут. Я тебе отвечаю: дочка Ирины помереть должна была в ту же ночь. А она – хоть бы что. Малюсенькая рана на лбу, вот и вся история.

– Ну чего ты от меня-то хочешь?

– Да фиг его знает. Ну вы ж с Ириной с детства знакомы, поговори с ней, может, узнаешь чего.

Иринка… Когда-то Гена верил в такую чушь, что «все, что ни делается, – все к лучшему». Мелькнула у него разок мысль, чего уж скрывать, что и ранение на службе, и возвращение в Тихое – это все для того, чтобы ему быть с Ириной. Когда она приехала из города, с ребенком на руках, какая-то совершенно запуганная и уязвимая, он стал ее навещать и помогать по старой дружбе. А потом понял, что испытывает к ней уже далеко не только дружеские чувства. Она его сторонилась, даже боялась – совершенно непохоже это было на Ирину, всегда уверенную и дерзкую.

А потом она рассказала, что с ней случилось в городе. Генка слушал с открытым ртом, а однажды не удержался – ударил по столу от злости и бессилия. Как иначе надо реагировать, он не имел ни малейшего представления – не потому даже, что история была чудовищной, просто он впервые видел, чтобы Ирина плакала. Обнял ее тогда, поцеловал. Она на поцелуй ответила.

Он несколько месяцев был как на крыльях: вроде они с Ириной встречались. Не то чтобы за ручку по улице гуляли, но иногда он к ней заходил, и иногда она его даже пускала. А потом он услышал… Ну, в общем, пошли про Ирину слухи. Что она если за деньги, то не против. Он напился в тот вечер, завалился к ней. Думал, Ирина будет отпираться, а она спокойно ответила, что да, все правда. Потому что а какие еще варианты? На зарплату продавщицы выживать? Не иметь денег, чтобы дочери хоть какое-то будущее обеспечить? Нет уж, спасибо. Да и какая разница, ее всю жизнь за внешность все проституткой считали, так, может, уже стоит с этого хоть что-то получать?

Он замахнулся тогда на нее, ужасно стыдился этого потом, но замахнулся. Только не ударил. Черт его знает, как она успела среагировать. Может, кто-то наверху решил, что никогда больше ни один мужчина Ирину не ударит, и подсобил ей. В ее руке был нож, и смотрел этот нож острием прямо в Генкину шею.

– Иди отсюда, Ген. И не приходи больше никогда, – так она ему тогда сказала.

С тех пор при встрече на улице они максимум друг другу кивали. Ему бы ее ненавидеть. Но не после того, что он узнал о пережитом ею в городе.

Из воспоминаний Морякова вернул сослуживец:

– Не, правда, Ген, мне эта загадка про чудесное исцеление Иринкиной дочки житья не даст.

– Жена тебе житья не даст, если ты будешь про Ирину болтать со всеми. А особенно если будешь к самой Ирине лезть с вопросами.

Сослуживец ссутулился. Генка поймал момент, взял свою рюмку и вторую сунул приятелю. Прежде чем тот успел еще хоть что-то сказать, накатил.

Коньяк разлился по телу, согрел желудок и душу. Лимон пробкой встал в горле и не дал коньяку вырваться наружу.

– Ладно, попробую, конечно, спрошу. Но ты пойми, мы с ней не приятели вовсе, вряд ли она что расскажет. Да и было бы о чем говорить вообще! Сам же сказал, Маришка в порядке. Значит, в ту ночь и правда тебе привиделось. Сдрейфил от вида крови, с кем не бывает, сам же говоришь, ее до фига было. Фантазия дорисовала. Не, ну какие еще могут быть объяснения?

Собеседник вздохнул. Еще не до конца убежденный, но и не имеющий что сказать против.

– Ладно, пойду. Моя и так ссыт, что я реально к Иринке бегаю. Уходил, а она в окне стоит – следит, куда я иду да чего. Сто пудов вернусь – а она так и стоит, выглядывает, с какой я стороны пришел. Если позвонит, ты уж подтверди, что у тебя был.

– Лады, скажу: глаза мои тебя не видели! По бабам, видимо, шляешься.

– Да блин, Ген!

– Шучу-шучу.

Как раз когда сослуживец поднялся, в дверь постучали. Это было странно: все-таки обычно слышно, как человек сначала по ступенькам на крыльцо поднимается.

Генка открыл дверь и вздохнул. Ну нет, не прав он был. Везуха к нему сегодня не вернулась.

– Здарова, Саня. – Мозг лихорадочно придумывал отмазки и дела, из-за которых принять гостя он не может.

– Привет, Ген. Не помешал вам?

– Не, я ухожу как раз, – ответил зараза-сослуживец раньше, чем Генка успел что-нибудь придумать. И добил его, не оставляя шансов: – Давай, завтра вечером на работе пересечемся.

– Ага, – обрадовался Саня. – Тебе, значит, только завтра вечером на работу?

Гена грустно улыбнулся, пропуская старого друга в дом.

Настроение немного поднялось, когда Саня достал из сумки коньяк. И не то невнятное варево, которое Генка пил обычно, а хороший. Из тех бутылок, которые в их магазине стояли на верхних полках и которые покупали только к праздникам в качестве презентов большим людям. Генка такое пробовал, конечно, но от этого даже хуже было: он помнил приятный вкус и то, как мягко и без сопротивления этот напиток проходит внутрь, как ласково потом обращается со всеми внутренними органами. Помнить помнил, а регулярно позволить себе его не мог.

– Сань, давай сразу. Ты про Залепиных меня планируешь расспросить, но я тебе ничего не скажу. Я и сам не тупой, понимаю, что нельзя. И меня… в общем, настоятельно просили.

– Ни слова про Залепиных, – неожиданно легко отозвался Саня. – Обещаю.

Гена не поверил, но коньяк Саня уже открыл. Отменять его было бы как-то не по-человечески.

* * *

Когда за окном окончательно стемнело, Пашка понял, что время пришло.

Нет, «понял» – не то слово. Оно предполагает рассуждения, предположения какие-то, анализ. А тут было скорее интуитивное знание. Как направление гравитации: мы не задумываемся, в какую сторону падать, – само как надо получается.

Пашка посмотрел на недопитую бутылку пива, вздохнул и поставил на тумбочку. Брать с собой он в этот раз ничего не будет – так он решил. Вообще-то он пожалел даже о той половине, что уже выпил.

Ему хотелось быть трезвым. Если опять случится что-то похожее на прошлый раз, он хотел доверять себе. Хотел убедиться на все сто, что ни глаза, ни чувства его не подводят. Потому что… потому что такого просто не может быть, вот почему. Что бы он там ни увидел, что бы ему там ни показалось, это не было правдой. Он потому и Сане ничего рассказывать не стал. Про желтоглазого рассказал и даже про голую девицу, но про это – нет. Потому что нечего рассказывать. Потому что ему все это привиделось. Сегодня он в этом убедится.

К ночи в Тихом похолодало, и опять потянуло с болот, потому было в этой прохладе что-то неуютное и мокрое. Пахло затхлой сыростью с легкими нотками сероводорода.

Ноги быстро унесли Пашку из центра. Позади осталась освещенная улица с гостиницей, Дворцом культуры и зданием администрации – неприметной кирпичной трехэтажкой. Точнее, неприметной она была бы в любом городе, а здесь, на фоне деревянных бараков, казалась едва ли не Москвой-Сити.

Вскоре глаза Пашки привыкли к лунному свету, и он заметил, что уже неплохо ориентируется.

Вот он прошел мимо очередного дома, казалось бы, неотличимого от остальных, но Пашка отметил еще в прошлый раз: во дворе у него стоят аж две большие будки. А собак не видать. Дальше, после поворота на перекрестке, шли подряд три брошенных барака. Они напомнили Паше картинку про эволюцию человека. Только наоборот. Ближе к перекрестку шел такой дом: без окон, двери нараспашку, кучи мусора за калиткой. Но выглядел он в целом достойно, будто люди уехали из него всего пару месяцев назад. За ним шел барак, уже наполовину разобранный, покосившийся. Третий почти лежал на земле, да и то, что это когда-то было бараком, можно было понять только из окружающего контекста.

Подобные ориентиры помогли Пашке прийти туда, куда он и собирался.

Стройка выглядела не менее зловеще, чем в прошлый раз. Даже хуже, если учесть, что теперь фотограф знал про ее отвратительного обитателя. На всякий случай Пашка прислушался и пригляделся: не покинуло ли это желтоглазое чудовище своего жилища, не шлепает ли сейчас по воде в его сторону? Но все было тихо.

Пашка стоял там, где в прошлый раз бросил сумку, прежде чем спуститься в котлован. Огляделся. Вот тут это случилось. На этом самом месте.

В ту ночь он шел за голой девушкой. Ага, даже в голове такое произносить было странно, но все было именно так. Темнота не давала ему сориентироваться: черт знает куда его решили завести. И если бы вела не девица, то никуда бы он, конечно, не пошел. А она, да еще и обнаженная, ну никак не ощущалась опасной. Поэтому Пашка шел, надеясь выйти к поселку. И вышел.

Лес кончился, и в это самое время луна, которая пряталась с добрый час, опять показалась из облаков. Осветила улицу, с одной стороны которой стояли дома, а с другой блестел отражениями света на водной глади котлован Стройки.

Девица посмотрела на него и улыбнулась. Провела в воздухе рукой – жест, за которым читалось не иначе как «вуаля!». Вот, мол, смотри, пришли, куда ты и хотел, ну не молодец ли я? Выглядела она счастливой и довольной собой.

Пашка улыбнулся в ответ. Хотел бы он сказать, что в незнакомке ему понравились ямочки на щеках, но только теперь, когда он мог ее как следует разглядеть, пялился он отнюдь не на щеки. И продолжил бы пялиться – ну а чего, сама же разделась, – но его отвлекло движение на дороге.

Пашка увидел свою сумку, которую оставил, прежде чем спуститься в воду, а рядом – здорового мужика.

– Твою ж! Там только фотик тыщ пять баксов стоит! – выругался Пашка и направился к сумке. Ускорился, боясь, что мужик сейчас схватит сумку да и убежит – попробуй его ночью найди тут.

«Руки убрал!» – собирался крикнуть Пашка. И уже начал было этот свой крик, но незнакомка умудрилась не только догнать его, а еще потянула к себе и зажала ему рот рукой. Ладонь ее, вопреки ожиданиям, была не холодной, а очень даже теплой и пахла какими-то полевыми цветами.

– Украдет же! – возмутился фотограф, но, когда посмотрел в сторону сумки, осознал, что этого не произойдет.

Здоровяк, который, видимо, услышал первые звуки Пашкиного крика, стал озираться. Повернулся в их сторону, но, похоже, ни Пашку, ни девицу не заметил. А вот фотограф его разглядел…

– Это что за…

Здоровяк постоял еще пару секунд, а затем спустился в котлован Стройки. Сумка осталась на земле. Пашка тогда сделал несколько неуверенных шагов вперед. Оглянулся, удивленно посмотрел на спутницу – она продолжала улыбаться как ни в чем не бывало.

– Это что сейчас было? – спросил Пашка.

Та на вопрос не ответила. Подошла ближе, обняла его, положив руки на плечи. Потянулась, как кошка, и прошептала тихо:

– Увидимся еще.

Сказала с акцентом, словно едва знала язык или будто говорить для нее – совершенно непривычное дело. Затем толкнула его – вроде бы и легко, но Пашка отступил на несколько шагов – и бросилась прочь, в лес. Он бы попытался остановить ее, но в то время не думал о безопасности странной незнакомки. Единственное, что занимало его мысли, – человек, который стоял у его сумки пару минут назад. Тот, кто показался ему вором, пока не разглядел его лица. Лица, которое Пашка видел каждый раз, когда по утрам чистил зубы перед зеркалом, подпевая очередной популярной песне из радио. Это был он сам. Растерянный, волнующийся из-за звуков, которые услышал, переживающий из-за того, что ему придется идти в темноте в этом проклятом котловане, но это точно был он.

Пашка видел… Пашку, когда он решил броситься к Стройке, услышав стоны. Выходило, что перед ним была сцена из прошлого… своего собственного. Нет, быть этого не могло. Он был пьян, пару раз ударился, с высоты упал, в конце концов. Потом брел по лесу, устал, сахар в крови понизился, наступило обезвоживание, да мало ли что!

«Увидимся еще», – сказала она тогда.

И вот сейчас Пашка снова стоял на этом самом месте. Почему-то понял, что увидеться они должны именно сегодня. Именно в это самое время. И именно здесь.

И на этот раз фотограф надеялся выяснить, что, черт возьми, произошло в ту ночь.

* * *

Не прошло и трех рюмок, как Генка начал расслабляться.

Саня слово держал и про Залепиных не вспоминал. Вместо этого говорили о прошлом, вспоминали всякое…

– …и вот пришли мы к Бутеру, достал он кассету, – продолжил Генка историю.

А Саня вспомнил этого пухлого одноклассника. Который получил свое прозвище за то, что всегда выходил гулять с бутербродом. А еще не делился им никогда. Стоило кому-то из пацанов только начать об этом говорить, как Бутер тут же одним махом запихивал все себе в рот, а потом с улыбкой, дожевывая, показывал пустые руки – вона, мол, ничего не осталось, простите! За это у Бутера было второе прозвище – Падла.

– Кстати, кассету он искал долго, родители прям в самую даль шкафа, за одежду ее заныкали. Ну и включает он видак. А там…

– Волосатый мужик женщину на диване любит, – вспомнил Саня.

– А, так ты на мужика смотрел? – засмеялся Генка. – Мужика я не заметил. Но то, что у мамзели грудь была… – Генка показал руками огромный бюст. – Ну и расселись мы, смотрим порнуху – ну а чего, интересно же. Колян еще комментарии свои тупые вставляет. Ну помнишь, он же из себя секс-эксперта изображал. Так вот. Сидим, и тут дверь распахивается и влетает мамка Бутера. Черт знает почему ее именно в этот день пораньше с работы отпустили.

Саня вспомнил. Дикую панику, когда эта грузная женщина, пахнущая дешевыми духами, влетела в зал. Как посмотрела на телевизор, обвела их диким взглядом и уперлась поросячьими глазками в Бутера. Лицо ее пошло пятнами, и она заорала противовоздушной сиреной, тряся щеками и всеми подбородками сразу.

Бутер бросился к видаку.

– Он орет, – рассказывал Генка сквозь смех, – «Это не та кассета! Мам, мы хотели кино посмотреть, а тут фигня какая-то! Мам, мы случайно не то включили!» А она вопит, хватает тряпку какую-то и давай его хлестать. Я вскакиваю – как раз мимо них надо было пробежать – и мне прилетает от этой жирухи бешеной.

– Она за нами до самой калитки гналась, – вспомнил Саня.

Ему в тот день тоже разок этой тряпкой попало. А вечером от родителей еще сильнее, и уже ремнем: мать Бутера всему поселку растрепала, мол, они извращенцы, она их за групповым просмотром порнухи застала. И фиг бы, мол, знает, чем этот содом закончился, если бы она не пришла.

Отсмеялись и намахнули еще.

– Бутер, кстати, на хлебозаводе сейчас работает водилой, – подытожил Генка. – Не женат, с работы домой, из дома – на работу. Он и в школе девчонок боялся, и с возрастом это никуда не делось. Может, в тот самый день мать ему всякую охоту до женского пола и отбила.

Саня поймал себя на том, что боится задать вопрос, который собирался. Усмехнулся про себя – тоже мне, журналист. Спросить боится.

– Ген, слушай… А что, у Иринки дочь есть?

Генка пристально посмотрел на Саню. Потом усмехнулся. Демонстративно налил только себе, а на вопросительный взгляд журналиста ответил:

– Штрафую тебя. За то, что стоял на крыльце и подслушивал. Я еще думал: показалось? Будто кто-то пришел и в дверь не стучит. Но ты как-то очень быстро потом за этой самой дверью оказался.

– Извини, я не хотел, честно…

– Понимаю, Сань, ты же дал обещание про Залепиных не спрашивать. Но если случайно что-то услышал бы – оно как бы ну и чего бы нет, верно?

Саня отрицательно помотал головой:

– Не в Залепиных дело. Я поэтому и встал там, потому что про Иринку услышал.

Рюмка замерла в сантиметре от Генкиного рта.

– Ах, вот оно чего… Вы… в смысле, вы с ней?

– Сложно сказать, – признался Саня. Но взгляд, интонация и поведение собеседника от него не ускользнули, поэтому он спросил: – А… у вас?

Генка усмехнулся:

– Сложно сказать.

Саня начал себя накручивать. Почему она не сказала про дочку? А странная реакция Генки из-за того, что он заговорил про Ирину… Они вместе? Он, Саня, для нее – запасной аэродром? Снова женщина его обманывает, крутит им… Кровь прилила к голове. Его снова наполняла эта обжигающая ярость, из-за которой он лишился и прошлых отношений. Ярость требовала выхода. Ярость требовала найти обманщицу, бросить ей обвинения в лицо…

И может, так бы он и сделал, но его неожиданно остудил Генка:

– Ирина, она… она хорошая. Спрашиваешь, нет ли у меня с ней чего? Нет. Было немножко, но так давно, что уже и неправда. А что касается дочери… Ну да, есть она, Маришка зовут – хорошая девчонка.

– От кого она? – спросил Саня. Опять-таки, хотел знать ответ, но и боялся его.

– Да не от меня! И ни от кого-то из поселка. Короче, там такая история…

Генка потянулся и налил еще по рюмке. Обоим. Полные, до краев.

– Ты только Иринке не говори, что я тебе рассказал. Пообещай прям, я не шучу!

Саня кивнул и даже поднял руку: клянусь, мол.

Генка вздохнул:

– Уехала она, значит, после школы в институт. Педагогический.

– Иринка?

– А чего ты так удивлен? Она с малышней всегда любила водиться… А, ну ты уехал же, не в курсе. Короче, ближе к старшей школе ей вообще тут несладко пришлось. Похорошела она: ну реально, самая красивая девка в поселке. Это я сейчас понимаю, что не дар это ни разу, а проклятье. Пацаны за нее друг другу морды били, а хотели только одного. Слухи распускали, каждый второй врал, что переспал с ней. Это ж какой почет – стать первым у Светляковой. Так что она парней сторониться начала. И девчонок тоже. Эти ей завидовали, конечно, все и тоже всякую фигню про нее рассказывали. Машку помнишь, кудрявая такая? Я с ней еще в детском саду целовался.

Саня Машку помнил. И помнил слова Ирины, что Генка про поцелуй с ней соврал. Но говорить этого приятелю, конечно, не стал, а просто кивнул.

– Так вот, сговорились они как-то с девками, подбросили училке на стол записку. Та начинает урок, видит бумажку эту, берет и читает с нее, дура, сразу вслух, мол, Ирина Светлякова, тебя вызывают в кабинет врача, пришли твои анализы на… Тут бы ей заткнуться надо было, но она дочитала: на сифилис…

– Твою-то мать.

– Ага, девятый класс. Скандал был страшный, всех родителей повызывали. Выяснили, что записку Машка подложила, наказали, конечно. Но только об этом «приколе», – Генка кавычки в воздухе пальцами расставил, – весь поселок узнал. И за Иринкой… ну, закрепилась слава. Так что она с ровесниками больше почти не дружила. А вот с малышней водилась: они за ней оравой бегали.

– Ну да, – отозвался Саня, – теперь понятно.

– Ну так вот, уехала она, поступила. Как она говорила, ни свиданок, ни гулянок, ничего ей не нужно было. Но, надо полагать, она, с ее внешностью, и в городе не затерялась в толпе. Думаю, там ухажеров-то очереди были.

Саня кивнул: Иринка и на Патриках в Москве привлекла бы взгляды. А если учесть, сколько там сейчас стало «сделанных» девиц, ее естественная красота свернула бы немало шей.

– На втором, что ли, курсе стал за ней один ухаживать. Молодой, но при деньгах. Она думала, что это от родителей. Ну, видимо, он ей так говорил. Типа батя дал ему каким-то бизнесом управлять. В девятнадцать-то лет.

– Похоже на фигню.

– Фигня и была! Но она молодая, из поселка, много ли понимала. Еще она думала, что он отстанет быстро: девок вокруг него куча крутилась. А он не отставал. Ну и как-то… Пошло у них, короче, поехало. Она уже забеременела, когда узнала, что нет там никаких богатых родителей, а бабки он поднимал пару раз всего в жизни, в автоматах. Лудоман был страшный.

Генка встал и пошел к холодильнику, принес кусок сала.

– Лимон кончается, – пояснил Моряков.

Саня усмехнулся:

– Ну вот, Москва опять объедает регионы.

Генка засмеялся было, но вспомнил общий поток разговора и снова нахмурился. Продолжил:

– Работать он не хотел, а что появлялось – все в автоматы спускал. Ребенок у них родился. Она в академ ушла, пыталась где-то подрабатывать. Но с младенцем на руках – сам понимаешь. Деньги кончились вовсе, залезли в долги, а виноватой в этом всем, конечно же, она оказалась. Ну, по его мнению. В то же время он все больше вразнос уходил, ночами дома не появлялся, бухал как проклятый, а как-то сказал Ирине, что вообще не уверен, от него ли дочь. Руку на Иринку начал поднимать.

– Урод какой.

Генка рассмеялся:

– Мне Ирина эту историю рассказывала – вот прямо здесь, за этим самым столом. Видишь, как он теперь шатается? – Генка подвигал стол, и тот правда сильно «гулял». – Так вот это после того вечера. Я, ее слушая, раза три по столу со всей дури кулаком вмазал от злости. Нашел бы сволочь, вот этими бы руками задушил – один хрен в колонии бы оказался, а там не велика разница, с какой стороны решетки сидеть. Ну, короче, у Ирины, считай, двое детей стало. От одного – никакой помощи, одни проблемы, а вторая – Маришка. Пыталась она ему как-то вправить мозги, но чем дальше, тем хуже: он чуть выиграет копейки какие-то, сразу в загул. А когда проигрывал – приходил домой хмурый и бил ее, уже даже не придумывал причины, так просто злость срывал…

– Мразь…

– Вот это был второй раз, когда я стол избил, ага. Но это еще не самая вишенка на торте, я тебе скажу. – Генка вспоминал. – Так… если на втором курсе они познакомились… через полтора года она родила… Ага, выходит, она почти два года еще с ним мучилась. Немного денег мать с отцом присылали, плюс пособия какие-то были, но этот козел умудрялся эти деньги то «занять», без возврата конечно, а то и просто молча стырить.

Саня сопел пылесосом. Хотелось с кем-то подраться, отомстить всем сволочам мира.

Генка тоже насупился. Заговорил тише и злее. Как будто тоже в голове прокручивал, как избивает этого урода до полусмерти.

– Может, Иринка и продолжила бы тянуть эту лямку. Восстановилась бы в институте, подработку какую-нибудь нашла. Больно уж сильно она в него влюбилась в начале-то. Не отпускали ее, наверное, хорошие воспоминания, знаешь, как это бывает.

Саня кивнул. Его собственный мозг любил вытворять с ним такое. Пока он с девушкой, он замечает малейшие странности, все время чувствует нож, приставленный к спине. Но стоит ему остаться одному – и ничего он не помнит, кроме самого лучшего.

А Генка продолжал. Алкоголь начал действовать на него – не только задавал настроение, но и мешал порой подобрать верные буквы к словам. Но Саня все прекрасно понимал.

– Однажды этот гад вернулся после очередного загула. Хмурый был сильнее обычного. Не кричал, руку не поднимал, даже квартиру не стал обшаривать в поисках денег. Сел за стол. Иринка дочку в кровать положила, та как раз заснула. А он давай ей рассказывать. И говорил… Иринка мне сказала, что ее это больше всего напугало, – говорил он так, будто обсуждает самое что ни на есть житейское дело. Ну вроде как в этом вообще нет ничего необычного и странного. И это ужаснуло ее до чертиков, потому что ей стало ясно: он все это уже сто раз обмозговал. И принял решение.

– Какое?

– Продать Маринку, – сообщил Генка.

Саня почувствовал, что коньяк налетел на него со всего размаху, хочет уронить его на пол. Журналист схватился за стол и для верности откинулся на спинку стула. Но пространство никак не хотело оставаться на месте, все время ныряло то вверх, то вниз, вызывая морскую болезнь, и Саню отчаянно затошнило.

Гена продолжил:

– Сказал, что задолжал очень опасным людям. И те не готовы ждать, когда он отыграется, хотя ему, мол, надо-то пару дней. Ну, это как всегда у таких поехавших игроков – уверены они, что завтра-то им обязательно повезет, надо только еще чуть-чуть денег раздобыть. И вот познакомился он с типом каким-то. Тому, правда, девочку бы постарше хотелось. Лет пяти-шести. Но раз такое дело, черт с ним, возьмет и двухлетку.

– И этого бы найти…

– Да уж, хотелось бы. Иринка говорит, когда услышала, сначала рассмеялась. А потом увидела, что ни черта он не шутит. А еще до нее дошло, что от ближайших десяти минут зависела и ее жизнь, и жизнь дочери. Потому что было ясно: он отсюда так просто сегодня уже не уйдет. Вовсе крышей поехал, придурок. Ирина попыталась мягко вроде как вразумить его – да где там! В итоге он вскакивает, хватает ее за руки, орет, как она ему жизнь сломала дочкой этой своей дурацкой. Швыряет на пол ее и начинает бить. Первый же удар – ногой в живот, так что Ирина забыла, как дышать даже. Она сказала, если бы дело только в ней было, сдалась бы там – после первого же удара поплыла. Но дочка за стенкой в кровати лежала, и… Ирина поднялась, не видела уже ничего и потому сама не поняла, как все случилось. Что-то в руке почувствовала, махнула со всей дури. Оказывается, схватила сковородку и вмазала ему прямо по морде – знатно, видимо: он сразу отключился. Ирина собрала вещи, их было-то едва на чемодан. Забрала дочку и бегом на вокзал.

Саня вскочил и побежал к выходу. Точнее, ему казалось, что он бежит. Потому что по пути Саня собрал все стены, запнулся об обувь в коридоре, да и дверь никак не открывалась, сколько он ее на себя ни тянул. Борьба с дверью продолжилась бы и дальше, но подоспел Генка, легонько толкнул ее от себя. Та с протяжным скрипом распахнулась наружу.

Оказавшись на крыльце, Саня тут же попрощался и с коньяком, и с лимоном, и с салом. Тошнило его как-то особенно тяжело – похоже, организм пытался избавиться вообще от всего. А затем колени ослабли, задрожали, и ноги перестали держать. Он упал, прислонившись к перилам. Генка сходил в дом и вернулся со стаканом воды:

– Да мне тоже потом хреново было. Когда узнаёшь, что вот такое произошло… С человеком, которого лично знаешь. Все внутренности наружу просятся. Не знаю, короче, что у вас там с Иринкой, Сань. И не говори, не хочу слышать. Но, как ты понимаешь, дерьмо она лопатой наворачивала. Ты уж ей не подкидывай. И еще, может, ты… услышишь про нее всякое… Но не забывай про то, что я тебе сегодня рассказал. Держи это в уме, и тебе это многое объяснит.

Саня кивнул.

Генка по-дружески толкнул его в плечо:

– Ну как ты?

– Получше вроде.

– Ты вообще надолго в Тихом?

Саня объяснил, что не знает. Рассказал вкратце и без подробностей о договоре с фээсбэшником. Что они не могут уехать отсюда, пока тот не даст добро.

– Лютый тип, – сказал Гена. – Мне с него кошмары снятся.

Саня допил воду:

– Слушай, Ген, у меня еще вопрос есть… Да не про Залепиных, успокойся! Я же обещал. Вообще про другое. Раньше по Тихому рисовали, да и сейчас много где остались, такие спирали неправильные. Они, походу, как-то связаны с сектой, которая тут была. Так вот, ты что-то про нее помнишь?

Даже в темноте было видно, как раскрасневшееся от алкоголя лицо Генки стремительно бледнеет.

– Ты как узнал?! – Генка пучил глаза и выглядел наполовину испуганным, наполовину разъяренным.

Саня понял, что попал в точку. Не знал, правда, где именно эта точка расположена. Тут надо было действовать очень осторожно, чтобы вытащить из Генки всю информацию. Любой неверный вопрос, неправильное предположение – что угодно могло заставить Морякова замолчать. Поэтому, как учили, Саня начал с простого, открытого вопроса:

– Ген, расскажи.

Гена посверлил его взглядом еще секунд десять, но в конце концов сдался:

– Чего рассказывать? Ты и так, походу, знаешь. Ну да, Богданов за пару месяцев перед смертью всех про эту секту расспрашивал. Достал, ей-богу.