Это не пойдет в статью. Просто пытаюсь… пытаюсь понять, что произошло. Собрать в целое ощущения и… воспоминания.

Ладони на стекле. Точно такие же, как в той комнате, открытой Пашкой. В ту ночь, когда он вскрыл замок и зашел в номер, отмеченный кривой спиралью, что-то ударило в стекло, оставив отпечаток. Отпечаток, который невозможно стереть тряпкой и самым сильным моющим средством. Потому что оставлен он не со стороны улицы и не со стороны комнаты. Он застыл внутри самого стекла и пропадал лишь сам, медленно растворяясь со временем.

Его оставило что-то «как бы» существующее здесь, и между тем существующее «безусловно», поскольку иначе оно не могло бы оставлять следов.

Я понятия не имею, что это, и вместе с этим… я что-то об этом знаю. Что-то в моей памяти отчаянно кричит, словно заноза в пальце, засевшая слишком глубоко: ее не подцепить, не вытащить, а она зудит, требуя сделать это быстрее.

Я видел это? Я уже это видел. Когда-то давно, в детстве… Отпечатки жутких ладоней на стекле, с кривыми тонкими пальцами и неестественными наростами. Я их видел, но не помню, когда именно и где.

Наступает утро, а я не могу уснуть. После того как Ирина сбежала, стекла в моем номере и в коридоре гостиницы перестали трястись и стонать так, будто что-то пытается их выдавить. Но следы остались… Медленно, очень медленно они становятся все прозрачнее, теряя контуры.

Но хуже всего… Хуже всего то, что некоторые из этих отпечатков выпуклые. Не просто визуальный след – можно провести пальцами по стеклу и почувствовать объем – жуткая лапа уже начинала вырываться из стекла, выдавливая его. Некоторые стекла деформированы настолько, что кажется – еще чуть-чуть, буквально полмгновения, отвратительный хозяин лапы вывалился бы из стекла, сбросил бы его, как змея старую кожу.

Я вижу первые лучи рассвета. Но они не несут ни облегчения, ни спокойствия.

Я должен… обязан вспомнить.

* * *

Когда Саня проснулся, ноутбук все так же лежал на коленях, но успел разрядиться. Значит, Саня проспал минимум часа два. Журналист встал, боязливо поглядывая на окна: отпечатки были едва заметны, но еще видны.

– Паш? – Саня хотел бы сказать, что в его голосе не было страха, но вот только это было не так. Его едва не трясло, и дело было не в утреннем холоде, который измывается над человеком, уснувшим в одежде, а в жутких следах на стеклах и в кошмарных объяснениях появления этих следов, которые его мозг выдавал одно за другим.

Тревога усилилась и скрутила желудок, когда он понял, что фотографа в номере все еще нет. Саня достал телефон и набрал Пашкин номер. Как и ночью, женский голос сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети.

– Блин, ну куда ты делся?

Саня потратил еще пару минут, пытаясь найти Пашу в других номерах гостиницы. Он исследовал все, кроме того, что помечен ломаной спиралью. Ну ладно, если уж предположил, что Пашка ночью случайно забрел не в свой номер, и раз уж искал его во всех остальных, будет глупо пропустить этот. Или глупо будет заглянуть в него?

Ночью Саня пытался догнать Ирину. Выбежал за ней, но она свернула на неосвещенную улицу. А там, несколько раз запнувшись и распластавшись в грязи, он окончательно потерял девушку из виду. В темноте крикнул ее пару раз, пока мужской очень злой голос не потребовал от него заткнуться – ночь на дворе. Пришлось вернуться в гостиницу, надеясь, что с Ириной все в порядке.

Теперь Саня стоял напротив двери, где сквозь краску проступал странный, виденный им еще в детстве символ, и вдруг вспомнил… Отчетливо вспомнил, когда он увидел его впервые.

– Это фто? – Саня тогда шепелявил. Не потому, что был настолько мал, просто за день до этого ему вырвали зуб, и он еще не привык к его отсутствию. Все время исследовал оставшуюся рану языком и научился смешно плеваться, не разжимая челюсть.

Зуб хоть и был молочным, но никак не желал выпадать сам, а под ним уже начал зреть коренной. И тогда родители отвели его в местную больницу. Медсестра, та самая старушка, что ругала отца за полевые работы в полдень, вызвалась удалить зуб – дело было нехитрое. Все прошло так быстро и легко, что, когда спустя годы, уже будучи подростком, Саня окажется у всамделишного стоматолога, он будет в шоке от того, что лечение зубов – это долго и болезненно.

– Фто это? – настойчивее повторил свой вопрос Саня. Потому что мама проигнорировала его, увлеченная своими мыслями. В последнее время она часто была такой – сидела с легкой улыбкой, задумчиво глядя в пространство. Ни на что не реагируя.

Сашка подобрался ближе и коснулся пальцами кулона, висевшего на цепочке. Он был в форме странной ломаной спирали и казался слишком большим и неудобным. Раньше его у мамы не было, он точно это помнил.

– Не трогай! – грубо сказала мать, отстранившись. Но затем продолжила мягче: – Это очень-очень могущественный знак, Саша, – и наш с папой большой секрет.

Она приложила палец к губам, а другой рукой спрятала кулон под футболку. Потом Саня часто замечал его у мамы. До самой смерти отца. Да, странно – когда папа умер, кулон тоже куда-то пропал.

Взрослый Саня сделал пару глубоких вдохов, прежде чем открыть дверь. Он насторожился, ожидая в любой момент услышать удар по стеклу или скрип одного из окон. Но дверь распахнулась, а в гостинице стояла та же тишина, что и раньше. И Пашки в номере не было.

Внезапный звук удара заставил Саню подскочить и не столько выругаться, сколько взвизгнуть ругательство. Но звук издало не стекло. Кто-то распахнул дверь. Все еще нервничая, Саня выглянул из коридора в холл и наконец облегченно выдохнул:

– Пашка, блин, ты где… Какого хрена?

Вторая часть вопроса вырвалась сама собой, когда Саня разглядел Пашку. Выглядел тот даже хуже, чем грязный и напуганный Саня, вернувшийся вчера после неудачной попытки догнать Ирину. Одежда Пашки была не только покрыта целыми комьями земли, но местами и порвана. Сам здоровяк выглядел запойным алкоголиком, поймавшим белочку. Глаза его лезли на лоб, он как будто понятия не имел, где находится и кто он вообще такой.

Он плюхнулся в кресло и обнял свою здоровенную сумку, словно от нее зависела жизнь. Глаза его уткнулись в пустое пространство, но было ясно, что смотрит он не туда, а в свою память. И то, что он там видит, пугает его настолько, что он никак не может от этого оторваться и вернуться из воспоминаний в реальный мир. Саню от вида испуганного Пашки и самого проняло.

– Паш, ты чего? Воды, может?

– Воды? – растерянно переспросил Паша. И наконец сфокусировал взгляд на собеседнике. – Воды, твою мать? Водку тащи, блин, я не знаю, спирт, такое вот что-нибудь, а воду знаешь куда себе засунь! Я ночью чуть не сдох. В смысле, реально. Реально, Саня! Меня убить пытались!

– Ладони на стеклах? – предположил удивленный Саня.

– Какие, на фиг, стекла, ты вовсе поехал? Я тебе говорю – меня, твою мать, чуть не грохнули!

Журналист, развернув кресло, поставил его напротив Пашкиного и начал слушать, как тот пытается объяснить произошедшее. Рассказ выходил как-то наискосок, если не наизнанку. Помимо прочего потому, что Пашка пытался дотошно вспомнить, какой именно из имеющегося у него алкоголя он пил в тот или иной момент. Бухло из сумки стало хронометром этой истории, и, как другой рассказчик сказал бы: «Это произошло без пятнадцати два», Пашка говорил: «На третьем глотке из второй банки пива» или «Сразу после открытия коньяка».

Выходило это где-то даже забавно, но всякий намек на улыбку у Сани исчез, когда он услышал, что произошло с его другом на Стройке. В том, что ночью Пашка попал именно туда, сомнений не оставалось. Здоровенный недострой в котловане – эдакую фиговину ни с чем не спутаешь. Но желтоглазый? В рассказах Пашки этот странный тип превращался едва ли не в чудовище, но Саня сам ночью столкнулся с чем-то, чего никак не мог объяснить. Он пытался, правда, но гребаные следы были внутри гребаных стекол. Внутри!

С желтоглазым же все обстояло иначе. Санин мозг испытал облегчение: вот, наконец, пусть и что-то жуткое, но то, что объяснить вполне возможно. Объяснить рационально и очень даже правдоподобно.

– Желтущие глазища, твою мать, как у демона какого-то или вампира, хрен знает… – все бубнил Пашка, крепче прижимая сумку к себе.

– Это из-за печени, – объяснил Саня; все складывалось. – Ты говоришь, он там крыс жрет, по-любому и пьет что попало. Скорее всего, так и оказался на Стройке – бухал, потерял работу, семью… А из-за алкоголя у него печень накрылась, это желтухой называется, Паш.

– Да ты не видел их, они реально нечеловеческие.

Саня достал телефон, где нагуглил фотографии людей с больной печенью. Глаза у них и правда выглядели страшно. Пашка недоверчиво взял телефон в руки, полистал, наконец посмотрел на Саню:

– Реально? Так бывает? Жесть какая.

Саня улыбнулся. Если удалось раскусить Пашкину загадку, может, чем черт не шутит, и со стеклами получится? Может, это какой-то розыгрыш? Может, Ирина с Генкой решили над ним подшутить, придумали, как напугать городского, и… и что? И начали за день до того, как Генка узнал о приезде Сани в Тихое? Первый-то след появился в номере, куда Пашка сунулся. Да и потом, для прикола Ирина уж очень на многое пошла с Саней. Нет, чушь, тупая версия…

Пашка вроде бы успокоился. Нет, история про нападение все равно звучала жутко: все-таки неизвестно, чего от этого больного можно было ожидать. Опять же, фотографу очень повезло, когда он упал в дыру, пролетел, считай, целый этаж и ничего себе не сломал. Но осознание того, что это не была встреча с чем-то необъяснимым, взбодрило Пашку, а странности так удобно улеглись в картинку «бездомного алкаша с гепатитом».

Саня решил, что на этом ночные приключения приятеля кончились, как тот продолжил:

– Ну и вот, плутаю я по этому фиг пойми болоту, что ли. Воды по колено. И тут вижу ее.

– Кого ее? – не понял Саня. – Ирину?!

– Да какую Ирину. Нет. Голую бабу.

Саня, который уже собирался вставать с кресла, замер.

Нет, если смотреть на вещи глобально, ситуация была волне типичной: очередная Пашкина история, где в конце концов какая-то девушка оказалась голой. Саня за время их знакомства слышал такое раз сто. Только вот в контексте именно этого нарратива обнаженка звучала, мягко говоря, странно. Как-то даже выпадающе.

Журналист присмотрелся к Пашке внимательнее. Нет, видимых повреждений на голове нет. Но взять, например, сотрясение – его же и не увидишь, верно?

– Да не поехал я крышей! – обиженно сказал Пашка, видимо заметив, как на него смотрит приятель. – Я серьезно. Иду, значит, хрен знает куда, главное, подальше от этой… как говоришь, Стройка?

Саня кивнул.

– Видимо, в темноте я не заметил, что постепенно вверх поднимаюсь, – под ногами наконец-то твердая земля началась. Вокруг деревья.

Саня прикинул: выходило, что Пашка в безлунную ночь выбрал единственное неверное направление. Стройка с трех сторон окружена поселком. Если идти от нее в любую из них – уткнешься в обрыв, поднимешься по нему и окажешься на дороге. Пашка же двинулся на север, где домов уже никаких не было, только лес.

– И вот прислонился я к дереву, отдышаться. Смотрю туда-сюда – ни домов, ни хрена. Подумывал уже там остаться до рассвета. И тут вижу: метрах в десяти от меня… тоже у дерева стоит… ну… девка… бледная такая. В темноте кажется, что у нее кожа чуть светится, и она… голая.

– Паш…

– Да знаю я, как это звучит! Но она реально там была! Стояла так, знаешь, вальяжно рукой облокотилась на дерево, будто только меня и ждала. Смотрит, улыбается и начинает подходить. А я в шоке полнейшем, просто застыл. Сейчас вот думаю, после того, что на руинах этих ваших пережил, наверное, побежал бы куда глаза глядят даже от голой девки. Но в тот момент мозг ушел в режим бесконечной перезагрузки, просто не верил в происходящее. А она подходит как ни в чем не бывало, ни слова мне не говорит, берет за руку и тащит куда-то. Ну я и пошел.

– За голой. Незнакомкой. Из. Леса?

– Я говорю, у меня мозги вообще не соображали!

Саня примирительно поднял руки:

– Ладно, и куда вы пошли?

– А вот в то самое место, где я сумку на дороге оставил, когда в этот вонючий котлован полез! Вот прям к сумке привела, прикинь, показывает на нее, улыбается такая довольная.

– И?

– И… – Пашка осекся. Нахмурился и как-то испытующе посмотрел на собеседника, будто собирался секрет доверить, но только не был еще уверен, стоит ли. – И… пока я сумку поднимал… оглядываюсь, а ее нет. Ушла куда-то.

Саня не знал, что сказать. В смысле, если это действительно не бред, вызванный серьезной травмой головы у Пашки, то это дополнительная работенка для его собственного мозга. Какое там рациональное объяснение происходящему? Жительница поселка решила погулять в лесу среди ночи… потому что любит гулять голой, а днем ее могут спалить соседи. Ну и увидела ошалевшего Пашку… Нет, ну вот как ни складывай этот кубик Рубика, он все равно в итоге превращается в какую-то дичь.

– Так, Паш, ладно, ты иди приляг лучше.

И, увидев злой взгляд фотографа, Саня поспешил добавить:

– Я это не к тому, что ты поплыл, просто ты, видимо, не спал всю ночь. А у меня дело есть на сегодня. Что бы там Михалыч с фээсбэшником ни говорили, надо, блин, выяснить, что в этой колонии произошло. Есть вариант – спросить об этом напрямую у Залепина.

* * *

Ирина проснулась от топота. Тот звучал не рядом, а сверху. Вместе с топотом оттуда же сверху доносилось ворчание.

– Кого там несет еще?

Мать Ирины направилась к двери. А затем послышался знакомый мужской голос:

– Вы извините… Ирина не тут?

– А ты кто? Ромео ее очередной?

– Я… Слушайте, в общем, ваша дочь оставила тут у меня… Дома ее нет, соседи сказали, что она может быть у вас…

– Давай сюда и катись!

Дверь захлопнулась. А спустя мгновение открылся деревянный люк, ведущий в подвал. Ирина ожидала, что ее зальет светом, но наверху царил полумрак.

Мать кинула Ирине сумку:

– На вот, любовничек твой принес. Лицо у него знакомое, видела вроде бы…

Ирина поймала сумку и услышала, что мать уходит с кухни, где находился люк.

Это снова была та самая мать. Не вчерашняя испуганная полусумасшедшая ведьма, которая бормочет себе под нос какой-то мистический бред. Нет, это была ворчливая гадина, которой невозможно угодить. Которая по умолчанию считает тебя ничтожеством, которая откровенно, не стесняясь, жалеет, что родила тебя. Да, вот такую мать Ирина и помнила всю свою жизнь.

– Выйти-то уже можно?

– Уже можно! К концу ночи уже лезть перестали, не больно ты им нужна.

Ирина вылезла на кухню и закрыла за собой люк. Огляделась. Ноги были в грязи и ссадинах. Болело плечо: мать вчера с ней не церемонилась.

Когда ночью испуганная Ирина забарабанила в дверь, умоляя пустить ее и помочь, Валентина уже знала, что происходит. В ее доме от занавешенных окон не доносились звуки ударов, но был слышен высокий тонкий скрип. Кто-то водил по стеклу когтями. И прежде чем дочь успела что-то объяснить, мать грубо затолкнула ее в подвал – так, что Ирина не удержалась и упала.

– Сиди там и не высовывайся! – крикнула Валентина.

Ирина попыталась вылезти, но люк то ли чем-то придавили, то ли закрыли на замок.

– Ты охренела? Вытащи меня отсюда!

Не услышав ответа, Ирина заверещала громче:

– Открой!

Мать, по всей видимости, громко топнула ногой по полу:

– Заткнись! Там окон нет! Может, повезет, может, и отстанут!

Повезло. В подвале было темно и жутко, пахло сыростью, ползали насекомые, но мать была права: скоро скрипы стали стихать. Так Ирина дожила до утра.

Она проинспектировала сумку – надо же, джентльмен даже трусики в нее положил. Среди прочего внутри лежала записка с номером телефона, просьбой позвонить и подписью – Саша. Ирина улыбнулась, она боялась, что ночь была безнадежно испорчена, но выходило, что шансы все еще есть.

Валентина как раз вернулась на кухню:

– Чего стоишь лыбишься, проститутка драная? Шалава х…

В этот момент мать Ирины осеклась, потому что получила такую пощечину, что едва удержалась на ногах.

– Не смей, слышишь? – зашипела Ирина, выставив указательный палец перед глазами матери. Этим жестом она хотела напомнить, что рука – вот она, все еще близко от лица и за первой пощечиной легко может последовать и вторая. Все таким же холодным тоном Ирина продолжила: – Спасибо, что спасла Маришку. И меня. Но еще раз ты назовешь меня так – и я тебе эти слова обратно в глотку затолкаю.

Мать зло глянула на нее, открыла рот, но Ирина не унималась:

– Очень хорошо подумай, прежде чем что-то сказать. Тебя от собственного лицемерия не тошнит? А? И не ты ли трахалась с главой поселка на этой самой постели, пока отец на грузовике в рейсы уходил?

– Заткнись! – взъелась мать. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Твой любимый папочка мне из этих рейсов такие болячки привозил, что я потом годами по гинекологиям бегала, лечилась!

Ирина снова замахнулась, но бить передумала:

– Мне без разницы, что он там привозил, как проводил ночи в поездках. Ему хотя бы хватало ума делать это подальше от дома.

Злость в глазах матери потухла. Ирина даже удивилась – возможно, впервые в жизни она увидела, что мать испытывает что-то похожее на чувство вины.

– Мамочка?!

Это послышалось из комнаты. Ирина бросилась туда. Маришка неуверенно озиралась.

– Мы у бабушки? – удивилась девочка. – Когда мы пришли к бабушке?

На лбу ребенка остался только маленький, едва заметный шрам.

* * *

– Плохая, очень плохая идея!

Пашка сгорбившись сидел на заднем сиденье «жигулей» Степана Петровича и ругал Сашкин план. То, что машину трясло на ухабах, из-за чего фотограф постоянно впечатывался затылком в потолок, только прибавляло ему злости.

Саня ехал за рулем, пытался справиться с тугой педалью газа и механической коробкой передач. С последней у него были особенно сложные отношения. Он ездил на механике, только когда сдавал на права, и, честно говоря, сдал не то чтобы совсем уж без взятки.

Об этом он, конечно, не стал сообщать Петровичу, наоборот, приукрасил свой стаж и опыт. Мужик весьма неохотно согласился сдать свою машину в аренду. Убедила его только сумма с совершенно неприличным количеством знаков, и Саня уже слышал, как за эти расходы на него орет Михалыч.

– Хреновая идея. Тупая… Вонючая даже, что ли. – У Пашки начали заканчиваться эпитеты для описания того, что собирался сделать Саня, и тогда журналист решился встрять в этот монолог:

– Могу вернуться, оставить тебя в гостинице, выспишься пока. Раз уж тебе план не нравится.

Пашка отрицательно замотал головой, насколько позволяло пространство:

– Понимаешь, Сань. Ты придумал настолько эпичную дурость, что отпускать тебя на нее одного нельзя категорически.

Дорога из Тихого, ведущая к городу, была узкой и далеко не сразу асфальтированной. Километров сорок парни ехали по хляби, оставшейся после дождя, пока не оказались на том, что хотя бы с натяжкой можно было назвать дорожным покрытием. Оставшиеся полтора часа прошли в молчании, поскольку Паша все-таки умудрился заснуть.

А Саня вел внутреннюю борьбу. В одном углу ринга был Саня Разумный. Он настаивал, что из Тихого выезжать не стоило, но, раз уж такое случилось, надо гнать прямиком в аэропорт. Там надо садиться на первый же самолет до Москвы. Тот фээсбэшник в выцветшей рубашке, может, и позвонит ему, чтобы сказать пару ласковых, может, даже пришлет кого домой или в редакцию. Но только вот Саня понимает в смерти Богданова не больше их, так что, скорее всего, в итоге он легко отделается. И сможет забыть про Тихое как про страшный сон. Забыть, как уже забывал…

Но в другом углу ринга находился Саня, который, по всей видимости, был Конченым Психопатом. И он стоял на том, что дело это бросать нельзя. Тут что-то кроется… Что-то большее, чем просто передел власти в УФСИН. Он вскрыл нечто, коснулся какой-то тайны, которая перевернет вообще все. Этот Саня помнил, что ради чего-то подобного он когда-то и поступал на журфак. Это его личный уотергейт, мать его, собственный кью-анон, только без бредней и фантазий.

И вот этот Конченый Саня был как-то позлее и поактивнее. Несмотря на все попытки Сани Разумного, он разматывал его в пух и прах, зажимал в углу и в конце концов прикончил. И потому, стиснув зубы, Саня давил на неподдающуюся педаль газа и таскал туда-сюда рычаг коробки передач, обещавшей, судя по звукам, в любую секунду просто взорваться к чертям собачьим.

В Черметске, самом крупном городе района, они оказались аккурат в обед. Часом раньше или позже – и места на дорогах было бы вдвое больше. Но у привыкшего к московским пробкам Сани местные заторы вызывали только усмешку.

Черметск выглядел вполне ничего. Благодаря нескольким крупным заводам и множеству мелких предприятий город не бедствовал. Парки и новостройки радовали глаз… пока ты не открывал окно, чтобы вдохнуть местный, пропитанный выхлопами с производств воздух. И это весной. Что будет в душное лето, даже подумать страшно.

– Приехали? – Проспавшись, Пашка явно подобрел.

– Почти, – ответил Саня, сверяясь с навигатором.

Когда до конца поездки осталось три минуты, остановились на светофоре. Рядом тормознул новехонький автобус с надписью «Туры в Москву». Саня с Пашкой переглянулись и улыбнулись: яснее ясного, оба думали об одном и том же. Иногда Вселенная очень конкретна в своих намеках. Но разве хоть что-то способно победить человеческую глупость?

* * *

Сплошная, блин, везуха. Просто одна удача за другой.

Сначала Залепины сбежали, и его отправили в группу поиска. Не прошло и недели – шеф себе пулю в башку пустил. Вячеслав, один из заместителей, пропал неизвестно где. Сейчас не колония, а проходной двор, каких только козлов сверху не понаехало. Все время задают вопросы, все изучают, скоро уже в задницы с фонариками полезут, честное слово.

Генка по дурости еще и признался, что в детстве был знаком с приехавшим журналистом. Ну как по дурости – испугался он. Фээсбэшник этот плюгавый даже не посмотрел на него во время допроса ни разу, все в бумажках что-то изучал. Только вот от этого становилось как-то еще страшнее. Будто он, Генка, для этого невзрачного мужичка – пустое место. И не стоит даже тех малых усилий, которые нужны, чтобы в его сторону взгляд направить. Будто с ним, с Генкой, можно вообще что угодно делать – так он мал, незначителен и ничтожен. И оттого на допросе охранник говорил и говорил, вообще все рассказал, даже как в первом классе описался на физкультуре. Хрен его знает зачем, понесло просто – и все тут.

Генка пнул камень. Не от злости даже, а так, проверить, получится ли. Если бы вместо того, чтобы улететь вдаль, камень бумерангом, в нарушение всех законов физики, вернулся и вмазал по лбу, охранник бы даже не удивился. Везуха же сплошная у него, а не жизнь.

– Вадим, сигаретку не дашь? – обратился Генка к водителю; тот в ожидании остальных пинал колеса да убирал особо наглые куски грязи с бампера грузовика.

– Ты чо, Ген, я уж два месяца как ни-ни. Жена вторым хочет беременеть.

Ну вот. Что и требовалось доказать. Дольче, сука, вита.

Генка огляделся. Комплекс зданий областного психиатрического диспансера, или попросту психушки, во дворе которой они находились, выглядел даже более зловещим, чем колония в Тихом. Последнюю хотя бы при совке возвели, а психушка выглядела так, словно была построена еще в те времена, когда человек, считающий себя Иваном Грозным, мог и правда оказаться Иваном Грозным, а не стать местным пациентом.

Облупившийся кирпич накрыли целые поля ржавого мха, а у некоторых зданий вовсе провалилась крыша. Конкретно этот охраняемый блок щеголял относительно новыми стальными дверьми и решетками на окнах, но в остальном выглядел не лучше соседних зданий. Ощущение заброшенности было настолько масштабным, что даже сыграло на струнах души Генки какую-то приятную нотку ностальгии: вроде как и не уезжал никуда из родного Тихого.

А ведь обычно подобные короткие командировки в город охране нравились. Когда надо было зэков куда-то или откуда-то этапировать. Можно было выехать пораньше и в какой-нибудь магазин заглянуть или фастфудом вкусным перекусить – в Тихом-то бургерных ровно на одну меньше, чем одна.

Но вот именно в психушку ездить никому не улыбалось. Так что добровольцев опять назначали. Генка даже дослушивать список не стал, сразу уныло побрел в сторону гаража.

Ден с Костяном ушли в здание, забирать «посылку», как они это называли. А Генка остался с водилой.

– Это чего, Петрович, что ли? – спросил Вадим. Он озадаченно смотрел в сторону ворот: там и правда припарковалась старенькая «шестерка».

– Да ты гонишь, – отмахнулся Генка, – просто тачка похожая.

– Сам ты «похожий»! – возмутился водила. – Она и есть!

Генка присмотрелся. И открыл рот. В их сторону шел Саня со своим здоровым дружком фотографом.

– Ничего себе, – сказал Гена, еще не особо понимая, что происходит. – А я как раз вечером к тебе собирался заглянуть!

– А вы тут откуда? – удивился Саня.

Генка рассмеялся:

– Мы тут откуда? Это ты тут чего делаешь?

Саня пожал плечами и спросил:

– Вы его забираете как раз, да?

И тут до Генки дошло. Он посмотрел на Саню, на здание больницы и снова на Саню. Выругался. Наконец собрался с мыслями:

– Так, Саня… Слушай. Пойми правильно… Вали на хрен отсюда. Вот прям сейчас разворачивайся и вали.

– Ген…

– Не-не-не, вообще ничего слушать не хочу! Вечером загляну к вам с коньячком, расскажешь под него, какая я сволочь, что прогнал тебя. А сейчас идите отсюда, я серьезно…

И в этот-то момент Генке снова не свезло. Дверь лязгнула, а затем со скрипом открылась. Как-то по-киношному медленно. Из нее, ведомый двумя охранниками, вышел старший Залепин. После произошедшего в Коттедже Андрея отправили именно сюда: он вообще не вывозил. Слюни пускал, бросался на всех как бешеный. Черт его знает, чем его в психушке накачали, но если сейчас он и не выглядел нормально, то хотя бы послушно шел своим ходом.

Генку это расслабило, и он даже на мгновение забыл про журналиста. А зря.

– Андрей, мы журналисты, издание «Сейчас!». Хочу спросить про вашего брата Василия!

Здоровяк-фотограф давай все щелкать – то присядет, то отскочит для общего плана. А Саня, зараза такой, попер к Залепину, как будто так и надо. Ден с Костяном замерли, остановив заключенного. Ошалело смотрели то на журналиста, то на Генку. Охранник знал, что первая реакция его коллег – это подлететь к надоедливому журналюге и хорошенько приложить его четкой двоечкой. Чтобы прилег отдохнуть и не доставал. Только журналист вел себя нагло, будто у него на присутствие здесь имелись все права и разрешения. А тогда бить его, конечно, нельзя: человек с нужной бумагой – считай бог.

Единственным, кому на журналиста было плевать, оставался сам Залепин. Этот и бровью не повел. Затуманенные его глаза выглядели так, словно это только кажется, что Андрей Залепин здесь. А на самом деле он далеко-далеко, в таких далях, куда лучше и не забираться вовсе.

Генка понял, что он, похоже, единственный, кто точно или по крайней мере почти точно знает, что журналисты тут безо всякого спросу и разрешения сверху. А значит, и действовать ему. Он схватил Саню за плечо и потащил его подальше от Залепина. А парням кивнул, чтобы вели зэка к машине.

Саня не то чтобы сопротивлялся, но продолжил звать Андрея, а еще – дрищ дрищом с виду, но, несмотря на все усилия Генки, далеко никак не оттаскивался. Изворачивался, зараза, делал вид, что отходит, а сам – шмыг в сторону и два шага вперед, пока его опять за одежду не схватишь. Учат их там, что ли, на журналистских этих факультетах, как себя вести в таких ситуациях?

Генка уже смирился, что придется применять силу по-серьезному, несмотря на фотографа, который и сам мог неслабо так за Саньку вступиться, да еще и кадров, сволочь, наделает, как он, Генка, охранник колонии номер шестьсот тринадцать, журналиста за шкирку хватает. Но тут Вселенная решила напомнить Гене о своем к нему отношении.

Саня в очередной раз ловко вынырнул из его захвата и крикнул:

– Что вам брат рассказал? Что они сделали с Васей в подвале?

И тут Гена услышал мат. Ругались Ден с Костяном.

Он как раз разворачивался, чтобы посмотреть, что у них там стряслось, когда увидел, как на него мчатся сто двадцать килограммов старшего Залепина. Оказалось, что тот внезапно выключил режим зомби, вырвался от пацанов и побежал к журналисту. Ни Генка, ни Саня среагировать не успели. Первого Андрей Залепин задел только плечом, отчего Генка отлетел на метр в сторону, но на ногах удержался. А вот Саню бычара повалил и всей своей немаленькой массой приземлился на него. Послышался какой-то совершенно нездоровый хруст и глухой вскрик журналиста.

Зачем Андрей это сделал, оставалось загадкой. Если он хотел убить назойливого журналюгу, то руки у него все равно были за спиной. Мог бы попытаться бить его лбом, это тоже штука опасная: попади один раз в нос как следует, тот сломается и кость войдет прямиком в мозг – мгновенная смерть. Но Залепин и этого не делал. Упав на Саню, он успокоился и обмяк. И когда его наконец оттащили – тут даже фотограф подключился, – вел он себя снова тише воды. Вернулся в свои далекие дали.

– Блин, Саня, ты как? – спросил Генка, помогая тому встать.

Остальные охранники посмотрели на сослуживца неодобрительно – любой из них был бы только рад, если бы журналюгу придавило насмерть. Поэтому Генка продолжил, чтобы парни не думали, что он переметнулся:

– Ты идиот или во сколько? Я же сказал, уезжай отсюда!

– Понял я, понял, – ответил Саня. Был он совершенно бледный, от былой бодрости не осталось и следа.

Генка сказал тише, чтобы остальные не слышали:

– Тебе бы прилечь. И желательно на больничную койку.

– Да в порядке я, – отмахнулся Сашка, но, когда попытался выпрямиться и вдохнуть полной грудью, скривился. Нет, как минимум ушиб ребра у него точно имеется.

– Пацаны, ходу! – крикнул Вадим.

Генка кивнул и направился к машине. Почувствовал, что его хватают за локоть. Оказалось, это Саня. Все еще кривясь от боли, он сказал:

– Ты вечером зайти обещал.

Генка посмотрел на него удивленно. Пожал плечами.

– Посмотрим, – ответил он. Уже как-то и не хотелось.

* * *

В обратную дорогу за руль пришлось сесть Пашке. Саня еле стянул верхнюю одежду и теперь на ходу осматривал себя. Слева на ребрах расплылось желтеющее пятно. По всему выходило, что оно превратится в огромный синяк. В голове снова и снова крутились слова Залепина.

– Какой такой пацан? – возмущался Пашка. – В смысле, поменяли его? Типа подменили человека или что?

Саня пожал плечами, и тело тут же ответило болью.

– Тоже не понимаю. «Они хотели им Ваську отдать! Ваську на пацана поменяли!» – вот что он прошептал. Дважды успел повторить, прежде чем вы его от меня оттащили.

– Фигня какая-то, – подытожил фотограф. – Ты видел его? Накачали его по самое здрасьте-приехали, он вообще вряд ли хоть что-то соображал. И в словах его смысла не больше, чем в марафонах желаний.

– Только вот, Паш, все происходящее тоже бред. В смысле, дай мне хоть одно внятное объяснение: на кой бы Богданову стреляться? Ну чего он так испугался? Что мы его на взятках поймаем? Что вскроем кучу нарушений в колонии? Да не стал бы он из-за такого свои мозги по стене разбрасывать. Нет, тут что-то… что-то прям настолько стремное, что нам даже в голову прийти не может. А если так – любая чушь может оказаться не совсем чушью.

– Твою ж, философ ты пришибленный, – огрызнулся Пашка. – Ну как это понять – в подвале Ваську поменяли на пацана? Типа Васька стал пацаном, а пацан Васькой? Типа как в «Без лица»?

– Ну не, я не думаю, что вот буквально их поменяли. Но, может… – Саня пытался придумать, что мог означать этот обмен, но сдался. – Да черт его знает.

На подъезде к Тихому их уже ждали. Не прятались, да и зачем. Полицейский бобик, единственная машина полиции в Тихом, стоял прямо посреди дороги. Оттуда вышли трое мужчин в форме и человек в выцветшей рубашке. И хотя был Иван Иваныч на голову ниже окружающих и в целом смотрелся невзрачно, именно он внушал страх.

Бить журналистов начали почти сразу, как они вышли из машины. Фээсбэшник наблюдал, как полицейские методично вколачивают в журналиста и фотографа новые синяки и ушибы. Ни он, ни трое ребят в форме не произнесли при этом ни слова.

* * *

Ирина поймала дежавю. Или оно ее, тут как посмотреть.

Сколько раз она сидела вот так, в комнате напротив зеркала? В своей квартире… Хотя квартирой это, конечно, назвать нельзя – четвертая часть барака, как и у большинства жителей поселка. Только вот ее четвертушка получше многих. Все-таки чисто, кровати новые, не старинные диваны, насквозь провонявшие за три-четыре поколения писавших на них детишек. На стенах – красивые виниловые обои, на полу – ламинат, а не грязная фанера под пыльным ковром с прожженными дырами. Телевизор у нее висел с плоским экраном – не у всех в Тихом такой есть. У них с Маришкой имелся ноутбук, на кухне – микроволновка. В общем, по меркам поселка, жила она неплохо. Но стены давили на Ирину так, будто были проржавевшими прутьями клетки, ей было душно и тошно от осознания, что, как и большинство местных, ее может ждать незавидная участь: родиться, прожить и умереть здесь. Отчего-то последнее страшило больше всего. Умирать в Тихом не хотелось ни при каких обстоятельствах.

Снова она сидела и готовилась идти к мужчине. Сколько раз уже это было? Сотни?

Мужчины, с их глупой похотью, были одним из немногих способов сделать жизнь в Тихом сносной. Один привез обои, другой пришел поклеить, третий откуда-то притащил и уложил пол. За такое она с ними не спала – деньги были нужнее. Но все ее мужчины чувствовали – той жалкой пары тысяч, что они предлагают ей за близость, никогда не хватит, чтобы по-настоящему рассчитаться с ней. И такое происходило даже с матерыми любителями любви за деньги. С теми же дальнобоями, которые за свой век переспали с кучей придорожных проституток и, уж конечно, никогда не думали ни о каких обязательствах перед ними. Но с Ириной для них все становилось по-другому. Они словно чувствовали, что должны хоть как-то и чем-то возместить ей, будто знали, что забирают у нее нечто, за что деньгами не расплатиться. И потому тащили ей всякое, помогали, выручали.

Все было, как сотни вечеров до этого. Легкими привычными движениями она подводила глаза. Как-то одна знакомая сказала Ирине, чтобы та открыла кабинет визажиста в Тихом. А что? Краситься она умеет как никто, это правда. Другие женщины в поселке вообще не понимают, что делают. Ни глаза толком подчеркнуть, ни губы красиво выделить. Наштукатурят себя так, что косметика с них чуть не сыпется, вот и весь марафет. Иные и вовсе не красились никогда.

Так что да, идея такого кабинета была недурной. В праздники можно было хорошие деньги делать. Только вот ни одна тетка к Ирине не пойдет. Тетки Тихого Ирину ненавидели от и до, и все подряд, за парой редких исключений. Ну и фиг с ними. С их мужиков она все равно в итоге больше имеет.

Сотня таких вечеров перед зеркалом сплелись в один и вызвали это странное ощущение. Дежавю. Разница была только в том, что обычно Маришка не сидела тихой мышью, бесцельно уставившись в пространство. Обычно она смотрела телик, играла на компьютере или вилась ласковой змейкой, упрашивая маму остаться и не уходить никуда на ночь глядя.

Но не сегодня.

– Мариш, ты как себя чувствуешь? – спросила Ирина.

Девочка нехотя отвернулась от стены и посмотрела на маму. Пожала плечами. И снова вернулась к бесцельному просмотру пустоты. Ирине стало не по себе. Дочь выздоровела – это точно, голова зажила, остался лишь едва заметный шрам. Но это физически.

– Мариш?

– Все хорошо, мам, правда. – Девочка улыбнулась.

И Ирина успокоилась. Это ее Маришка, та же, что и была всегда. Она не изменилась. Просто еще не до конца восстановилась после травмы – вот и все.

Ирина включила на телефоне въедливую песню, которую часто слушала дочка. Какая-то певичка, которая будет популярна еще пару месяцев, прежде чем даже вспомнить о ней будет считаться чем-то позорным. Маришке, впрочем, песня пока нравилась. Она снова улыбнулась и начала пританцовывать прямо на кровати. Так что Ирина окончательно расслабилась.

Песня повторялась раз пятый, когда в дверь постучали. Ирина напряглась: в последний раз, когда к ней кто-то решил заявиться под вечер, ей пришлось спасать дочь с помощью крови. И это были последние капли, что остались у матери, – та и их бы отказалась использовать, вот только дело было в любимой внучке. Какой бы стервой мать ни была для самой Ирины, Маришку она обожала.

Стук повторился. Негромкий, даже какой-то неуверенный.

– Мам, – дочка показала на дверь, – мне открыть?

Ирина вздохнула:

– Я сама.

На крыльце стояли двое: сосед из дома напротив и его жена. Первый выглядел взволнованным, вторая зыркала со злобой, которую и не пыталась скрыть. Наслушалась сплетен про Ирину и превентивно ее ненавидит.

– Ирин, мы хотели узнать – как дочка?

– Все в порядке, спасибо.

Сосед открыл рот. Он какого угодно ответа ожидал, только не этого.

– Что значит «в порядке»? – не понял он.

– В прямом. Жива, здорова. И спасибо, что помог донести. – Ирина не удержалась и, произнося это, коснулась его груди. Увидела, как ощетинилась его жена, та даже рот уже открыла, но касание Ирины было коротким, всего на мгновение дольше обычной вежливости. Да и не за пах Ирина его схватила, в конце концов. Так что выходило, что предъявлять ей не за что, а начинать скандал на пустом месте соседке тоже не улыбалось. Видела она, как Ирина кочергой может отделать. Так что нехотя, но рот закрылся. Но это у жены, а вот мужик так и стоял, хлопая глазами.

– Да как так… Там рана такая была…

Ирина поняла, что ее начинают подозревать в сумасшествии. И есть только один способ доказать, что все хорошо.

– Мариш, подойди на секунду!

Девочка подбежала, удивленно уставившись на соседей.

– Здрасьте, – сказала она.

– Привет, – ответил сосед, не веря своим глазам. – Как же так? У нее же…

Ирина отправила дочь обратно в дом.

– Да мне тоже в сумерках показалось, что все серьезно, – сказала она. – Крови много было, а на деле – ничего страшного. Считай, царапина.

– Да какая царапина, Ирин, там…

– Ну ты же видел, нормально все с девчонкой, – вмешалась жена. – Пойдем уже!

Закрывая дверь, Ирина слышала, как соседка шипит на мужа. Слов было не разобрать, но и так понятно: не нравилась ей эта заинтересованность жизнью Ирины и ее дочери, а теперь, когда она увидела, что девочка в порядке, ей эти волнения мужа кажутся еще более подозрительными.

Ирина пошла обратно в зал. Проходя мимо кухни, увидела там дочь и обрадовалась, что та наконец-то проголодалась, – с тех пор как девочка очнулась, она ничего не ела.

Ирина села напротив зеркала и продолжила делать макияж. Томные смоки-айс – ее коронное оружие, Сане очень сегодня повезет. Ох и поплывет он, когда она вот такими глазами на него посмотрит. Как она умеет – нетерпеливо и одновременно смущенно. Когда взгляд словно говорит: «Я никогда и ни с кем такого не делала, но с тобой я на все согласна. На. Все».

Ирина закончила, придирчиво осмотрела свое отражение и тут заметила, что Маришки в комнате все еще нет. Звуков с кухни тоже не было слышно. Сквозь запах открытой косметики потянуло бензином. На Ирину накатила волна ужаса… Этот запах… Да, она его уже чувствовала, и просто так его в доме не должно быть. Она бросилась на кухню и застала там дочку. Та стояла напротив окна и тянула перед собой руку.

В жаркий летний день, когда они покупали мороженое у уличной торговки, Маришка так же жадно тянулась, пока надменная продавщица, еще одна «фанатка» Ирины, держала холодный стаканчик в руке – дожидалась, когда получит деньги.

Девочка и сейчас тянулась, как к любимому лакомству, обеими руками, даже на цыпочки встала. От окна ее отделяла кухонная столешница, и оттого руки девочки еще не касались… Сначала Ирина решила, что глаза ее обманывают. Окно странно изогнулось, как плохая работа стеклодува. И этот стеклянный отросток тянулся к девочке. Ирина завизжала, когда поняла, что отросток этот – точь-в-точь когтистая лапа. Она медленно, будто преодолевая какую-то преграду, вырастала из окна и с каждым мгновением обретала цвет и плоть. Это переставало быть стеклянным, становилось более настоящим. Химозный запах был просто невыносим.

– Марина! – крикнула Ирина, надеясь, что дочка кинется к ней, но та ее не слышала.

По окну пошли трещины: лабиринтом расползались от места деформации и становились все крупнее. Ирина отчетливо поняла, что в тот самый момент, когда пальцы Марины коснутся когтистой лапы, все будет кончено. Стекло, которое каким-то непонятным образом сдерживает и саму лапу, и ее хозяина, начнет рассыпаться, и в этот-то момент оно вылезет из своей преисподней прямо на кухню.

Запах стал таким едким, что у Ирины заслезились глаза, и потому, бросившись к дочери, она едва видела, что происходит. Ей удалось схватить дочку в последний момент, когда та почти дотронулась до стеклянной лапы, которая уже вовсе не казалась стеклянной. Сквозь пелену накативших слез Ирина разглядела отвратительную бледную кожу, покрытую язвами и струпьями. И что-то копошилось под этой кожей, будто тысячи паразитов ползали там, внутри, в поисках места получше и поудобнее и никак не могли успокоиться.

– Нет! – Маришка не кричала даже, она рычала, брызгая слюной, и отчаянно тянулась обратно к окну.

Ирину поразила сила, с которой девочка сопротивлялась, но мать, прижав ребенка к себе, пыталась отползти. Ей надо оказаться как можно дальше от окна. И в этот момент она почувствовала острую боль в шее. Ей подумалось, что жуткая лапа все же вырвалась и впилась в нее своими когтями, разрывая ткани мышц, погружаясь глубже в плоть, заставляя нервы отчаянно кричать о боли…

Инстинктивно, не глядя, Ирина схватила лапу и с удивлением почувствовала под пальцами волосяной покров. За него-то ей и удалось отшвырнуть чудовище от себя. Только услышав истошный крик дочери, Ирина заметила, что держит ее за затылок и тянет от себя прочь, в то время как другой рукой обнимает ее тело и не дает отодвинуться.

– А-а-а! – визжала Марина не своим голосом.

В панике Ирина отпустила ее, схватилась за шею и ощутила, как пальцы мокнут от крови. От той же крови, что стекала по губам и подбородку дочери.

– Марин, ты… ты чего? – Ирина никак не могла поверить, прощупывая рану. Кожа под пальцами слегка отгибалась – укус был очень глубоким.

Стекло издало жалобный треск, но на нем уже не было выдавленной, деформированной части. На глазах оно становилось более гладким, и часть трещин заросли обратно, оставив лишь легкую паутинку неглубоких царапин. Остался и след от лапы, но только след. И отвратительный запах почти исчез.

– Мама? – Маришка в панике смотрела на Ирину. – У тебя кровь, мам, что случилось?

Девочка выглядела нормально, словно очнулась от странного наваждения, в котором была еще несколько секунд назад. Но когда она потянулась к Ирине, та инстинктивно дернулась, пытаясь отползти подальше.