Помимо странного выбора места для проживания (глухие леса и болота вместо рек) и весьма замкнутого образа жизни, народ шусов выделяется и своими легендами. В них редко угадываются типичные для самых разных этносов образы и сюжеты, вместо этого этнографы с удивлением слушали совершенно самобытные истории о происхождении мира, богах и героях. Например, шусы утверждали, что мир уже закончился. Буквально.

Многие народы так или иначе предсказывают апокалипсис: от вполне известного Рагнарока древних скандинавов до гибели солнца ацтеков или предстоящего затопления суши, в которое верили тихоокеанские племена. В индуистских мифах и вовсе считалось, что мир уничтожается и воссоздается каждое мгновение.

Но эсхатологические предания шусов утверждают, что мир уже был уничтожен, а именно – сожжен Солнцем, по всей видимости многократно выросшим в размерах. Любители конспирологии с удивлением обнаружат в описании гибели мира шусов современные астрофизические представления о превращении Солнца в красный гигант через миллиарды лет.

Однако, по мнению шусов, это не произойдет в каком-то отдаленном будущем, а уже случилось. Планета, по их представлению, была уничтожена – воды ее высохли, а леса обратились в пыль. Погибли и люди.

Здесь важно понимать: в самых древних греческих мифах, описанных Гесиодом, говорилось, что существующие в то время народы – вовсе не первые люди, созданные богами. Утверждалось, что первые поколения человечества, к слову куда более умные, прекрасные и сильные, по тем или иным причинам были стерты с лица земли и вместо них созданы новые.

Однако шусы верили совсем не в это: речь в их легенде не идет о некогда прекрасной Земле, населенной «другими» людьми, и о том, что они были уничтожены. Нет, когда шусы говорили о конце света, они буквально говорили о себе и об этнографе, который в этот момент брал у них интервью. «Это именно наш с вами мир уже сгорел», – утверждали шусы.

Для любого разумного человека тут очевиден парадокс: как это люди вымерли, если мы с вами общаемся? У шусов же, по всей видимости, никакого когнитивного диссонанса это не вызывало, но как именно он разрешался, этнографу выяснить не удалось.

Еще одна необычная деталь: боги шусов не живут на небесах или в иных измерениях, а прячутся в пещерах или, как минимум, в одной из них. Подобное верование, впрочем, можно встретить в ирландских мифах с их народом богини Дану. Однако если у ирландцев спуск в пещеры Туат Де Дананн означал переход в их мир, изобильный и прекрасный, то, по мнению шусов, мир их богов является точной копией нашего. Там, в этом странном шусском Эдеме, помимо самих богов, можно встретить давно умерших родственников или еще не рожденных потомков (чего вы не найдете у ирландцев).

Прогуливаясь по Тихому, и особенно выбираясь в леса вокруг него, довольно скоро начинаешь понимать шусов с их странным представлением о мире и своем месте в нем. Здесь легко заблудиться или сгинуть в болоте, здесь тяжелый, пропитанный болезненной влагой воздух сдавливает легкие, здесь наличие прошлого и будущего не существенно, поскольку нет ощущения перемен. Поневоле задумаешься: может, мир уже и правда сгинул? Ну да и черт с ним.

* * *

Выйдя к гостинице, Ирина облегченно вздохнула. Здесь улица освещалась. До этого, в темноте, на раскисшей с прошлого дождя дороге, она дважды подвернула ногу. Но без каблуков было никак нельзя: они были обязательной частью боевого костюма. От этих высоких шпилек ее и без того длинные ноги и подтянутая попа притягивали взгляды мужиков и навсегда отпечатывались в их памяти.

Ирина поднялась на крыльцо, достала телефон и включила фронтальную камеру. В последний раз осмотрела себя и осталась довольна. Постучала.

– Тише ты! – услышала она встревоженный голос.

– Сам тише!

Кто-то подходил к двери изнутри, стараясь сделать это как можно незаметней. Впрочем, мужчины не учли, насколько тонкой была дверь и как тихо было на улице.

В окне колыхнулась занавеска.

– Девушка какая-то, что ли.

– Анна?

– Не… стройная такая… фигурка – секси…

В коридоре включился свет, и дверь наконец открыли. Мужчины застыли, а тот, что побольше, даже рот открыл. Хотя такой реакции Ирина больше ожидала от Саши, когда он поймет, кто перед ним.

Мужчин можно было понять: идеальный макияж со стрелками, коротёкое и узкое, почти тугое черное платье, чулки. И да, туфли на шпильках. И конечно, скромная, почти невинная полуулыбка, которую Ирина репетировала перед зеркалом много раз.

– Привет, Саш! Ты, наверное, меня не помнишь…

– Ирина?!

Стоя к нему так близко, Ирина почувствовала, как перехватывает дыхание. Пришлось признать, что восхищение, с которым он смотрит на нее, взаимно. И что думают они об одном и том же. Годы странным образом не испортили их, не изменили до невозможности узнать друг друга, а только подчеркнули их достоинства, сгладили недостатки. Время сработало скульптором, который старательно лепил их из заготовок, отсекая лишнее, углубляя линии и расставляя акценты. Саня откровенно любовался ею. Оно и понятно: последний раз, когда они виделись, она была симпатичной, но угловатой девчонкой, еще не подростком даже, а теперь… Ирина не зря провела перед зеркалом столько времени и прекрасно осознавала, отчего Саша сейчас не может и слова сказать.

– Ирина, – произнес Саня, на этот раз утвердительно, будто в конце концов смог признать, что его гостья реальна. И не будь он настолько сбит с толку ее внезапным появлением, мог бы сказать ей пару комплиментов и выразить радость от этой неожиданной встречи.

Но Ирине было достаточно придыхания, с которым он произнес ее имя, – настолько это получилось красноречиво. Она улыбнулась шире, а затем порывисто обняла его. Слышала, как он сбивчиво пытается разузнать какие-то банальности, о делах, о жизни и вообще… Но все вопросы оборвались, когда она медленно провела рукой по его шее, и вот вроде бы дружеские объятия вдруг превратились в смутный намек.

– Эм… Паша! – сказал Санин друг и тоже развел руки, чтобы обняться.

Ирина не разделила его радости от встречи. Красивый, высокий, мускулистый. Пользуется успехом у женщин, потому несерьезен. Даже если и есть что-то за душой, взять с него ничего не получится. Просто потому, что не привык он отдавать, а привык только получать. От такого и цветов не дождаться, не то что переезда из Тихого.

Поэтому разочарованному Пашке Ирина просто протянула руку:

– Ирина, очень приятно.

– Да… Мне тоже, ага, – промямлил Пашка, возможно впервые в жизни почувствовавший, каково это – быть невидимкой.

Ирина опустила взгляд, как бы от скромности, а сама глянула, чтобы еще раз убедиться: да, кольца у Саши нет. И белой полоски, означавшей, что он его недавно снял, – тоже. Отлично, просто замечательно.

– Ты откуда здесь, Ирин? – спросил Саня.

– Я как услышала, что ты в Тихом… Ну, я не знала, стоит ли… Вдруг ты меня и не помнишь совсем.

– Что? Конечно, помню! Ирин, ты чего?! – сразу же стал защищаться Саня.

– Тогда, может, посидим, поболтаем? Я вот… – Ирина открыла сумку, показывая вино. – Только я не знала, что ты не один…

Она вопросительно посмотрела на Пашку, и у того едва глаза из орбит не вылезли. Обычно это он оставался с девушкой, когда намекал какому-нибудь приятелю оставить их наедине. А теперь, по всему выходило, таким приятелем стал он сам. К его чести, быстро нашелся:

– А я… как раз думал прогуляться. Пофоткать чего…

– В темноте? – удивился Саша

– А чего такого? Много ты понимаешь! – буркнул Пашка и ушел в свою комнату собираться.

Саня улыбнулся, глядя на Ирину, и снова растерялся, не находя слов. Она решила помочь ему и, взяв под руку, спросила:

– Покажешь свою комнату?

Ирина отметила, что он не только не убрал ее руки, но даже едва заметно прижал сильнее.

* * *

Паша пытался понять произошедшее и не находил объяснения. Нет, ну бывало, что девушка выбирала не его. И Саня, надо признать, конкурент достойный: есть в нем что-то такое… На ум Пашке пришел фильм «Сумерки», который он посмотрел раз семь или восемь с разными пассиями. И ни разу не досмотрел. Так вот, в том фильме играли такие готичные красавчики, и было в Сане что-то от них. Загадочность эта его, умные словечки, печальный взгляд.

Так что окей, не вопрос, проиграть ему было не стремно. Но чтобы вот так, всухую?! Чтоб вообще без шансов? Даже жены Пашкиных друзей, не то что девушки – жены! – и те нет-нет да стреляли в Пашку глазами. А тут полный игнор! Сплошной лед! Зеро! Зато на Саню каким взглядом смотрела!

Пока собирался, Пашка слышал смех Ирины и то, что мог бы назвать «беседой» только человек, который вообще ничего не понимает в отношениях мужчин и женщин. Они мурлыкали как кот с кошкой и несли полную чушь, просто наслаждаясь звуками голосов и обществом друг друга. Пашка сто тысяч раз был в таких ситуациях (по другую сторону стены!), поэтому знал, чем это все закончится. То, что Сане сегодня обломится, было надежнее новенькой «Лейки».

Ладно проиграть! Проиграть – это одно. Но слушать, как они там, за стенкой, будут… Нет, увольте. Поэтому Пашка набил сумку всем оставшимся с поезда алкоголем, взял фотик со вспышкой и покинул гостиницу раньше, чем его самолюбию устроили фаталити.

Прогулка под фонарями заняла от силы минут пять. Дальше придется либо вернуться, либо уйти из центральной части поселка, нырнув в темноту большей части Тихого. Чтобы принять решение, Пашка заглянул в сумку: всего три бутылки пива расстраивали. Зато радовала непочатая бутылка коньяка: он в поезд брал две, а прикончили они только одну.

Пашка мысленно похвалил себя за запасливость. Мысль эта перекинулась на то, какой он вообще по жизни молодец. А оттуда сознание уперлось в «ну и как на такого молодца можно было не обратить внимание?», так что фотограф опять загрустил. Сердечную тоску он всегда решал просто. Шел в ближайший бар и уходил оттуда с самой красивой свободной девчонкой. Иногда свободной она становилась как раз из-за Пашки. Только вот баров в ближайших километрах ста не предвиделось.

– Что за хреновый день! – выругался Паша, открыл пивко и шагнул в темноту. – А вечер – так вообще…

* * *

Это было давно.

В Тихом стояло бабье лето, и потому мальчик снял куртку и разложил ее на разрушенном бетонном блоке. Так они с девочкой могли сесть, не испачкавшись. Он водил ногой по земле, таская носком ботинка желтые, уже успевшие опасть листья. Девочка насмешливо за ним наблюдала.

– Ну, рассказывай! – потребовала она.

– Нет, – ответил мальчик, еле сдерживая слезы.

– Ну и ладно! Не хочешь – как хочешь! – Она сделала вид, что ей все равно. Хотя знала: если он так и будет молчать, она не выдержит и продолжит допрос.

Но он не смолчал. Подумал, что она все равно скоро узнает. Не сегодня, когда пойдет гулять, так завтра, когда придет в школу.

– Я кое-что рассказал пацанам… по секрету! А они теперь смеются.

– Что рассказал?

Он опять замолчал, и она толкнула его локтем.

– Ну больно же! – возмутился мальчик.

– Говори давай!

Он вздохнул, набрался смелости и выпалил:

– Я никогда не целовался!

Девочка вопросительно подняла брови и рассмеялась. Он вскочил и начал вытаскивать из-под нее куртку:

– Отдай! Все, я домой!

– Погоди… И всего-то? Только из-за этого?

Мальчик непонимающе уставился на нее. Как это «и всего-то?». Ребята и за куда меньшее могут засмеять, а учиться аж во втором классе и ни разу не поцеловать девчонку – это, конечно же, самый страшный из возможных позоров в жизни.

– Все уже целовались!

– Кто все? – спросила девочка, с лица которой не сходила усмешка.

– Ну… все! Генка вон еще в детском саду! С Машкой.

– Врет твой Генка! Мы когда в старшей группе были, он за Машкой весь год бегал, а ей вообще Коля нравился!

Мальчик посмотрел на девочку удивленно:

– Реально?

– Ага, можем завтра при всем классе у Машки спросить! Дурак твой Генка, от него пахнет противно, и все девочки помнят, как он на физкультуре описался, так что никто с ним целоваться не станет!

Мальчик на мгновение улыбнулся, но затем опять нахмурился:

– Ну и что, что Генка врет. Все равно стремно, что я никогда не… ну…

Девочка вздохнула. Взяла его за руку и не дала вырваться, когда он попытался.

– Да стой ты… Ну хочешь… хочешь, я тебя поцелую, Саш?

Он посмотрел на нее, но быстро отвел взгляд. Лицо запылало.

– Ты прикалываешься да, Ирин?

Она не прикалывалась.

Это было давно. Но сейчас у Сани было такое ощущение, будто всех этих лет не случилось. Будто невидимая рука тогда, в детстве, приподняла его, вынула из потока времени, а затем опустила обратно – уже в сегодняшний день. Вот они сидят в гостиничном номере, за неимением места – оба на кровати. Пьют вино. Смеются.

– А помнишь, вы решили искупаться на Стройке? – спросила Ирина.

Саня закатил глаза.

– Ты знала? – удивился он.

– Все знали! Вас половина поселка видела, когда вы чумазые оттуда убегали.

Как-то летом они гуляли и забрели на Стройку. Она находилась на северной окраине поселка, а что именно советская власть собралась возвести на том месте – одному богу известно. Но что-то большое, размером не меньше школы. Вырыли немалых размеров котлован, успели заложить фундамент и кое-где плитами возвели этаж-другой. На этом самом моменте работа встала.

Котлован регулярно топило, и в тот день у кого-то из парней возникла гениальная идея: использовать Стройку как бассейн. Вода была отвратительно грязной, с какой-то маслянистой пленкой на поверхности. Пахла даже хуже, чем выглядела: вонь была не просто неприятной, а удушающей.

Все это их компанию не остановило. Они скинули шорты и футболки и бросились в воду. Уже через пару минут купания Генка наступил на арматуру, торчавшую из блоков на дне. Рана была неглубокой, но, по словам плачущего Гены, отчего-то ужасно щипала, будто кислотой на нее брызнули. Купаться продолжили, и черт знает, чем бы это все закончилось, только бабка, живущая напротив Стройки, увидела их и заорала сиреной.

В тот вечер все они получили от родителей. Саня, в частности, услышал от отца, что ежели он, Саня, так уж хочет помереть, так мог бы уж не быть идиотом и выбрать что-то менее мучительное, чем столбняк, вспоротое арматурой брюхо и тысячи других болезней и травм, которые он непременно получит, если продолжит купание на Стройке.

– Мне ту футболку с шортами выкинуть пришлось – ни в какую не отстирывались, – вспомнил Саня. – За это дополнительных люлей навешали.

Ирина хохотала так, что чуть не опрокинула бокал.

– А что со всеми стало? Генку я видел сегодня – в колонии работает. А остальные? Виталя, Мишка… Этот, который шепелявил…

– Вася Тулупов, он на контракт в армию ушел и там и остался, – вспомнила Ирина. – Ну а остальные… Виталя после девятого класса уехал в город, поступил в какой-то техникум и потерялся. Когда я школу окончила и поехала в институт поступать, про него уже никто ничего не знал. Даже на похороны матери не приехал.

– Даже так?

– Ага. Мишка… Ой, та еще история. Он со мной до одиннадцатого доучился, фиг его знает зачем, ему на тройки-то оценки натягивали. Понятно, что никуда бы он не поступил, готовился после лета в армию пойти. А пока устроил себе типа летние провожаны.

– Не понял.

– Бухал все лето, чего. Ну и в начале сентября я, помню, с первых занятий в общагу прибежала, звоню матери впечатлениями поделиться, а она говорит: «Мишка помер».

– Как помер?

– Вот я тот же вопрос задала. Ну а чего, ему повестку вручили, они с батей на три дня в жесткий запой ушли, прям на всю катушку: пили, засыпали, просыпались и снова пили. До этого летом хоть пропускали как-то, с перерывами. И видимо, к третьему дню все нормальное бухло кончилось. Где-то у кого-то что-то купили по дешевке, пахло, наверное, как спирт и выглядело как спирт, а оказалось, что не совсем…

– Твою ж…

– Сама не видела, но, говорят, там такой ужас был. Их наутро нашли: батя-то прямо в доме умер, а Мишка до крыльца дополз, весь в блевотине, глаза кровью налиты… Соседи слышали какой-то вой. Я ж говорю, они все лето квасили, так что…

– Жесть какая! – Саня инстинктивно посмотрел на бокал вина в своей руке.

Ирина перехватила его взгляд, усмехнулась:

– Не, это хорошее, обещаю.

Саня вымученно улыбнулся. Ирина продолжила:

– Генка, да, на контракт уходил, вернулся. Машка в городе медсестрой работает…

– А ты?

Услышав вопрос, Ирина осеклась. Подняла глаза и внимательно посмотрела на Саню. Прикидывала, что ему можно рассказать, а чего не стоит. Наконец заговорила, медленно подбирая слова:

– Училась в универе… Влюбилась. Потом учебу пришлось бросить, – она сделала маленький глоток, – по определенным причинам. А потом любовь вдруг кончилась. И я без образования, без денег… вот и вернулась.

Саня кивнул. И без журналистской чуйки было ясно, что Ирина чего-то недоговаривает, и очень хотелось докопаться, что же она скрывает. Но он усилием воли заставил себя отступить. Вот эта его привычка в общении с женщинами – копать там, где не просят, лезть со своими подозрениями… На эти грабли он уже наступал.

Саня уже мысленно хвалил себя за сдержанность, когда с губ слетело:

– С криминалом связалась?

В голове Саня обзывал себя всеми известными матами, но было уже поздно. Что это за «определенные причины», из-за которых пришлось бросить учебу? На алкоголичку Ирина была не похожа, а вот оказаться в какой-нибудь очень неправильной среде в погоне за легким заработком… Ну, да и любовь поэтому потерялась, и переехать из-за этого пришлось – все сходилось…

– Ты дурак, Саш?

Одного взгляда Ирины было достаточно, чтобы понять – догадка его была в молоко. Видно было, в какой она ярости, как зла, что он вообще позволил себе предположить такое. Твою ж, ну почему нельзя было промолчать, ну зачем было лезть? На мгновение он будто снова оказался в той пустой комнате… Одинокий. Потому что вел себя как идиот и сам своим идиотизмом отвадил от себя близкого человека.

– Ты, Саш, серьезно сейчас?

Ирина поставила бокал на тумбочку, которую они использовали вместо стола, и, по всему выходило, собиралась немедленно уйти.

– Подожди, я…

– Ты думаешь, раз я не вырвалась, как ты, в Москву, так я… такая вот, да? – В глазах Ирины стояли слезы. – Иди ты, Саш!

– Я не то… В смысле, прости, это очень тупо было. Дебильный журналистский мозг, вечно ищу худшее.

Сане очень хотелось обнять Ирину, но он боялся, что, если потянется, она тут же вскочит с кровати и в лучшем случае просто наорет на него. Но внезапно Ирина сама потянулась к нему и уткнулась носом в его шею.

– Просто, – вздохнула она, – мне почему-то очень не хочется, чтобы ты обо мне плохо думал. Кто угодно, но не ты.

Он чувствовал влагу от ее слез и теплое дыхание. Он боялся пошевелиться, чтобы не испортить момент. Гладил ее по спине, а в какой-то момент, набравшись смелости, запустил руки в ее волосы и почувствовал, как она прижалась сильнее.

Может, дело было в вине, а может, он просто устал быть один, ну и, конечно, без впечатляющей внешности Ирины не обошлось, но сейчас он чувствовал себя влюбленным мальчишкой. И тот его первый поцелуй никак не лез из головы. И будто прочитав его мысли, Ирина подняла голову, посмотрела ему в глаза и, улыбнувшись, спросила, точь-в-точь как тогда:

– Хочешь, я тебя поцелую, Саш?

Ее лицо было так близко, запах сводил с ума, и на этот раз Саня не стал задавать идиотских вопросов.

* * *

Пашкины глаза постепенно привыкли к темноте, к тому же луна давала хорошее освещение – на небе не было ни облачка. Это, впрочем, только с одной стороны было плюсом. С другой, Тихое оказалось совсем не таким, как Пашка себе представлял. Он всю жизнь прожил в городе, даже летних поездок к бабушкам и дедушкам куда-нибудь в деревню у него не было, так что сельскую местность он представлял себе как пасторальные пейзажи отечественных художников и фотографов. Раздольные колосящиеся поля, на которых работают улыбчивые девушки в косынках и мускулистые парни. Аккуратные деревенские домики из бревен, всенепременно – с резными наличниками, обрамляющими окна.

Тихое же представляло собой рытвины, болотистого вида опушки, а вокруг всего этого – мрачный гнилой лес. Повсюду валялись черт разбери откуда взявшиеся строительные плиты, ржавели корпуса брошенных автомобилей, укутанные крапивой высотой с человеческий рост. Дома, в основном наспех построенные бараки, уже давно почернели и косились, у некоторых не хватало целых кусков, будто доски из них растаскали, чтобы построить что-то другое. Вот только, судя по виду, ничего тут не строили лет уже тридцать – ни одного нового домишки.

По всему выходило, что где-то Пашку обманули. Оставалось выяснить, кто именно его поимел: художники с фотографами или Тихое.

– Пост… блин… апокалипсис, – сказал фотограф, глядя на сгоревшие развалины барака. – Реально, блин, «Фоллаут» какой-то.

В этот-то момент Пашка и услышал стон. Посмотрел в сторону источника звука и тут же оказался в ловушке панической атаки: на мгновение показалось, что коньяк ему подсунули паленый и он ослеп. Однако скоро бездонная темнота обретала очертания. Увиделось, что дорога, на которой стоит Пашка, резко идет вниз, где в лунном свете блестела мокрая грязь. Оттуда торчало что-то похожее на покосившиеся обелиски – глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть, а мозгу, чтобы осознать: перед ним сваи и плиты какого-то недостроя.

– Мм… – Стон повторился, в этот раз громче.

Пашка вздрогнул, потому что стон показался каким-то слишком уж высоким, почти детским. И было в нем столько боли, что фотограф инстинктивно бросил сумку и шагнул вперед, к спуску с обрыва. Но в этот момент услышал очередной крик, совсем даже не детский и со спины. Оглянулся – никого. Голос показался знакомым – на батин похож.

– Мм! – опять со стройки.

Пашка вздохнул и стал спускаться.

Через пару более-менее уверенных шагов нога ступила-таки на мокрую почву и оттого сразу потеряла опору. Пашка силился удержаться, хватался руками за растущую на склоне спуска траву, но правая была занята коньяком, а левая так и не нашла в темноте ничего вразумительного. Так что остаток пути вниз Пашка катился на заднице, поминая всех матерей.

Уже внизу он задумался: какой, к черту, ребенок? На дворе ночь, и заброшенная стройка отнюдь не то место, где в этот час можно застать детей. Но тут Пашка вспомнил истории, которые ему рассказал Саня, о том, что Тихое – это тебе не Арбат и даже не Люберцы. И то, что казалось невозможным там, здесь вдруг становилось гипотетически вероятным.

Пашке в голову полезли мысли об алкашах-родителях, которые допились до того, что ни черта уже не соображали и ничего в них человеческого не осталось. Которым пофиг на ребенка. А то и хуже: они его били, как только под руку попадался, и вот несчастный малыш сбежал, оказался на этой огромной заброшенной стройке, где из-за недавнего дождя воды по колено. Может, от этой сырости он попытался забраться куда-нибудь повыше – звук-то слышался со стороны вон тех двух этажей, возведенных голыми плитами с дырами для окон. Там вроде и лестница какая-то виднелась. И вот там-то этот ребенок не заметил какой-нибудь выступающей железяки, валяющегося куска блока, а то и вовсе дыры в перекрытиях и шибанулся. И все, что несчастный может сейчас, – это вот так пронзительно стонать.

Несмотря на омерзение из-за воды, затекающей в обувь, Пашка поспешил в сторону скелета здания, которое, судя по всему, никогда не будет достроено. Пару раз запнулся о борта фундамента, ругался, но продолжал идти.

– Дрянь, вот же дрянь! – вскрикнул Пашка, когда в очередной раз споткнулся и завалился вперед, не уйдя с головой в воду лишь потому, что успел выставить руку. А в следующее мгновение он увидел кончик арматуры, торчащий из воды точнехонько напротив глаза.

Будь арматура сантиметров на пять подлиннее или не успей Пашка выставить руку, и…

– Дрянь! – повторил Пашка и продолжил идти медленнее, предварительно прощупывая ногой, что там впереди.

Снова послышался стон. Звучал он гораздо ближе, и к нему примешались какие-то чавкающие звуки. Пашка решил, что это плеск воды: видимо, ребенок силился встать, отсюда и звук.

Фотограф добрался до внутренней части здания. Лестница наверх и правда была. Значит, не показалось. Пашка замер, прислушиваясь. Уловил чавкающие звуки и сначала подумал, что это бьющаяся о стены вода, но глянул вниз и понял, что вода спокойно себе стоит, не плещется и такого шума издавать не может. Звук шел откуда-то сверху.

– Мммммм! – Стон повторился, на этот раз гораздо громче и с хрипотцой, для ребенка совершенно нехарактерной.

Пашка отступил на шаг – так удивили его новые тональности, которые он не мог расслышать раньше.

«Может, он горло повредил или легкое?» – подумал Пашка. Но дальше двигаться стал осторожнее, стараясь не шуметь. Чем выше он поднимался по лестнице, тем отчетливее слышал и чавканье, и стоны, которые практически не смолкали. Поднявшись на то, что должно было стать вторым этажом здания, Пашка заглянул за угол. Воняло отвратительно – фекалиями и какой-то тухлятиной. В углу сгорбилось нечто, и оно, очевидно, жрало.

Если бы не стоны, вполне человеческие, Пашка бы предположил, что в поселок забрело дикое животное. Но хотя в угол попадало совсем немного лунного света, по всему было похоже, что там находился именно человек. Подробностей, впрочем, было не разглядеть, да и не хотелось. Пашка начал медленно отступать, и вот в этот-то самый момент человек в углу замолчал и встал.

Ясно было, что присутствие Пашки обнаружили. С другой стороны, даже встав в полный рост, фигура выглядела тщедушной и была на полторы головы ниже фотографа, и оттого страха поубавилось.

– Эй, дружище, слышишь? – сказал Пашка, и эхо слегка поиграло его голосом, швыряя от стены к стене. – Извини, я не знал, что тут… Короче, я сваливаю, лады?

– Мммммммм!!! – застонал неизвестный. Надрывно и как-то злобно.

– Давай ладом! – произнес фотограф громче. – Я ухожу, все! Я вот даже знаешь чего… Я тебе тут оставлю… коньяк! Хороший!

Пашка медленно наклонился, поставил бутылку, а затем сделал еще несколько шагов назад. Неизвестный вдруг повернулся. То, что еще недавно представлялось капюшоном, оказалось спутанными волосами. Их будто никогда не касались ни расческа, ни шампунь.

Пашка неожиданно уперся в стену. Он глянул назад, и до него дошло, что двигался он в неправильном направлении.

– Идиот! – отругал себя фотограф. Он забыл, что, поднявшись на лестницу, сделал не один поворот, а несколько, прежде чем оказался в помещении со стонущим… кем бы он там ни был.

Плиты стояли как попало, только намечая будущие стены, и, хотя окружающее трудно было назвать лабиринтом, где конкретно находится лестница, Пашка сообразить не мог. Он вернулся на место, откуда начал отступать, заглянул за угол и наконец увидел ступеньки в полу, уходящие вниз. И уже собирался пойти туда, когда заметил, что в дальнем углу, где стоял жуткий незнакомец, никого нет.

Не то чтобы Пашке было важно, где тот находится и что с ним, но, когда он стоял там, в двадцати метрах, ситуация казалась под контролем. Теперь же где-то в темноте, может быть очень даже близко, был этот полоумный, и фотограф понятия не имел, где он конкретно и что у него на уме. Поэтому чисто инстинктивно Пашка включил вспышку фотоаппарата и использовал ее как фонарь. Она здорово сажала батарею, а еще давала свет всего на секунду, не больше, но вспышка была мощной и освещала все помещение, так что можно было осмотреться.

Первое, что удалось разглядеть, были кучи оставленных на полу фекалий. Просто чудо, что он еще не наступил ни на одну. При следующей вспышке фотограф глянул в угол, что сразу же посчитал большой ошибкой. Там лежала кровоточащая тушка с облезлым хвостом, и Пашка был бы счастлив сказать, что это не крыса, но вот только это была именно она. Этот стремный гад жрал гребаную крысу!

– Етить твою! – не сдержался Пашка, повернулся и едва не побежал к лестнице, но тут из-за угла в очередном мгновении света возникла жуткая рожа. Фотограф заорал: если он и ожидал чего-то от незнакомца, то точно не такого внешнего вида, и эти разрушенные ожидания уже сами по себе пугали.

У мужика от крысиной крови лоснилась борода. Кожа на лице разрывалась от струпьев и расчесанных язв, но больше всего Пашку напугали глаза. Неестественно желтые, они смотрели не с яростью даже, а с голодом.

И когда желтоглазый вдруг со стоном открыл рот, полный гнилых зубов, и потянулся к фотографу, тот не выдержал и инстинктивно бросился назад. Почти сразу он врезался плечом в стену, отчего вспышка отсоединилась от фотоаппарата и упала. Пашка даже и не думал поднимать ее.

Желтоглазый урод стонал и преследовал его! Цепко ухватился за кофту, и Пашка как мог отбивался от него. Дальше бежать пришлось в темноте, не зная, что под ногами, и, будь фотограф не так напуган, он бы, возможно, принял лучшее для себя решение – развернуться и как следует приложить преследователя в челюсть. Но на Пашку навалился такой животный ужас, что он мог только бежать, неважно куда, лишь бы подальше… Бежать…

Желудок подскочил к горлу, когда пол резко ушел из-под ног, и Пашка очутился в свободном падении. А всего через секунду ноги пронзила боль: он не был готов к прыжку с двухметровой высоты и не сгруппировался. Он закричал, почувствовав боль еще и в правой руке, принявшей на себя часть удара при падении. Но противнее всего оказалось то, что он упал в воду, голова на мгновение погрузилась в нее, и он рефлекторно сделал глоток. Во рту тут же начало жечь, а живот скрутило, ему хотелось вернуть отвратительную жидкость обратно, откуда ее Пашка и взял.

– Сука! – не столько крикнул, сколько простонал Пашка, борясь со рвотой и болью в ушибленных конечностях.

Наверху послышался торжествующий вой и торопливые шаги. Желтоглазая сволочь в дырку не угодила. Но сейчас этот урод, очевидно, бежал к лестнице, и фотограф понял, что преследователь не собирается от него отставать.

Пашка попробовал встать и с облегчением обнаружил, что может это сделать. Похоже, каким-то чудом он ничего себе не сломал. Все еще плохо соображая, он выбрал единственное понятное для себя направление – прямо.

Обратный путь сквозь окружающую котлован постройку оказался даже хуже пути к ней. Как назло, луну закрыли тучи, и стало совсем темно. И на этот раз Пашка не только множество раз запинался о торчащие блоки и частично залитый фундамент, но еще и слышал, как его преследует стонущий гнилозубый пожиратель крыс. Пашка бежал, запинался, падал, вскакивал, и, судя по звукам и всплескам воды, преследователю этот путь тоже давался нелегко.

Через какое-то время Пашка перестал слышать желтоглазого. Он позволил себе оглянуться. Ублюдок стоял вдали, провожая взглядом своего недавнего гостя. Затем он, запрокинув голову к небу, протяжно завыл, словно плача из-за сбежавшей добычи. Наконец развернулся и медленно побрел обратно к недострою.

Пашка осмотрелся, и выходило, что при любом раскладе он далеко от дороги, на которой лежит его брошенная сумка. Честно говоря, он вообще понятия не имел, где теперь находился. Темнота была кромешной. Пашка достал из кармана телефон, надеясь позвонить Сане, но смартфон, много раз утопленный в воде из-за падений, не включался.

– Гребаный день! Гребаный вечер! Гребаная ночь! – прошипел Пашка.

Он не знал, куда идти, понимая лишь то, что к стройке возвращаться нельзя. И потому просто пошел от нее подальше – снова в темноту. Злая память вновь и вновь оживляла в голове картинку спутавшейся бороды, покрытой крысиной кровью. Он помнил, как его хватали грязные пальцы с отросшими кривыми ногтями и мерзкими буграми суставов, деформированных артритом. Но хуже всего были отвратительные желтые глаза.

* * *

Ирина сразу поняла, что женщины у него не было очень давно. Слишком порывисто он себя вел, но при этом боязливо. Так картошку в мундире из золы достают: и хочется сделать это быстрее, и страшно обжечься.

И все-таки он был очень неплох, в меру груб и жаден, но не слишком. Когда он начал ласкать ее языком там, она с наслаждением застонала – не только от сиюминутного удовольствия, но и от осознания того, что Саша – вовсе не эгоистичный любовник, думающий лишь о своих ощущениях. Но позволить себе наслаждаться слишком долго она не могла. У нее была конкретная цель на эту ночь: сделать так, чтобы Саня думал только о ней, мечтал о ней, жаждал ее снова и снова. И поэтому, освободившись от его ласк, Ирина взяла инициативу на себя. Она вела себя так, будто Саня – мечта всей ее жизни, будто доставить ему удовольствие – единственная цель, ради которой она появилась на свет, и, чувствуя собственное возбуждение, Ирина с радостью подумала, что играет лишь отчасти. Ей и правда было хорошо с ним… Это было бы здорово – не просто уехать из Тихого, но с тем, с кем ей действительно хотелось быть рядом.

Ирина оказалась сверху, и Саня попытался ее остановить. Он что-то там бормотал о презервативах, что сейчас их достанет, только вспомнит, где они… И тут его слова перешли в протяжный стон. Ирина остановилась на мгновение, давая ему и себе прочувствовать все, а затем стала двигать бедрами. Сначала медленно, растягивая удовольствие, привыкая к нему, а затем все настойчивее. Схватила Санину руку и приставила к своей шее. К счастью, он понял намек и слегка придушил ее, чем вызвал у нее еще более громкий стон наслаждения. Сама Ирина провела ногтями по груди Саши – не слишком глубоко, чтобы боль не отвлекла от удовольствия, но достаточно, чтобы эти необычные ощущения заставили его сходить с ума.

Ирина была близка к оргазму, когда услышала грубый удар в стекло. Они замерли. Саня смотрел на нее непонимающе – то ли не услышал ничего, то ли не придал этому значения, но Ирина… Ирина почувствовала, как ее душит паника.

Удар!

Ирина вскочила и прижалась к стене, суетливо поправляя задранное платье. Он пошел к окну, на ходу пытаясь подтянуть и застегнуть брюки.

– Стой, нет! – крикнула Ирина, когда до нее дошло, что он собирается сделать.

Но поздно. Саня отодвинул занавеску. На стекле отчетливо виднелись отпечатки ладони.

– Что за… – Саня приблизился, чтобы рассмотреть следы внимательнее, когда новый удар сотряс стекло, обещая его выбить; на гладкой поверхности выступил новый бледный след.

– Это же… – У Сани бегали глаза, словно он пусть и совсем чуть-чуть, но понимал увиденное. Может, и правда понимал, может быть, видел в детстве что-то – все-таки его мать была к этому причастна.

Но вот Ирина-то прекрасно знала, что именно она видит. И оттого была в ужасе.

– Мне надо к маме! Это из-за меня они…

Несколько драгоценных секунд она потратила на то, чтобы найти свои трусики, прежде чем понять, какой, в сущности, глупостью она сейчас занимается. Если это… эти доберутся до нее, наличие нижнего белья ей никак не поможет. Ирина наплевала и на трусики, и на сумку, и даже на обувь, просто бросилась к выходу.

Она слышала, как Саня отчаянно кричит ей вслед. Он пытался нагнать ее, просил все объяснить, но Ирину подгоняли звуки ударов в окна. Каждое, мимо которого она пробегала, сотрясалось, и каждый раз все сильнее.

Ирина выскочила на улицу и бросилась с освещенной центральной улицы в темноту – туда, к дому матери. Не обращая внимания на боль в ногах, когда наступала на острые камни. Она слышала, точно слышала, как трещат оконные рамы домов, мимо которых бежала. Как стекла издают высокий жуткий скрип, будто по ним проводят когтями. И как они били в стекла, снова и снова, оставляя на них свои отпечатки.

Мерзостни – так называла их мать. Твари из Преисподней.