Их так и не признали сектой. Не хватило формальных признаков.

Во-первых, фанатики этой квазирелигии не жили одной общиной, а собирались несколько раз в неделю, как какой-нибудь читательский кружок или клуб по интересам. Во-вторых, от них не требовалось передать все имущество организации и ее лидерам. Даже никаких обязательных денежных взносов не было. Может, и имелись какие-то добровольные пожертвования, но в том и дело, что действительно добровольные.

На прочие деструктивные секты, расплодившиеся в то время по всей стране, все это было крайне непохоже. И на собраниях людям не промывали мозги, «община» (хотя и так называть ее – неверно) не пыталась завербовать как можно больше членов. Да что там, во времена «Последнего Оплота Господня», «Пути к Божественной Истине» и прочих «Служителей Наиблагой Силы» у секты из Тихого не было даже какого-нибудь самого захудалого и скромного названия.

И все же во что-то они там верили. По отдельным их рассказам можно было понять, что не просто так они собираются вместе раз или даже два в неделю. Они касались чего-то запредельного, даже божественного. Их лидером был Абрамов Алексей Андреевич, и – снова нетипично – не какой-то мошенник и прощелыга, а уважаемый ученый, физик.

Секта Тихого очень мало оставила после себя, не было у них хоть какого-нибудь тоненького журнальчика, не то чтобы уж священного писания. Пожалуй, кривая спираль, начертанная тут и там в поселке, – то немногое, что можно назвать следом существования странной секты Тихого. Ее и кошмар, случившийся в августе 1996 года…

* * *

– Жесть какая!

Пашка сидел в углу, подтянув колени и обхватив голову руками. Начнет раскачиваться – окончательно станет похож на типичного сумасшедшего. Но его желудок хотя бы выдержал. Саню стошнило. Не сразу – минут через десять, когда до него вдруг начало доходить произошедшее. Когда картинка сползающих по стене кровавых ошметков резко, пощечиной, прилетела из памяти.

Богданов умер, сомнений тут не было никаких: его голову после выстрела дернуло назад, а потом она упала на грудь, демонстрируя отсутствие задней части черепа. Пуля на выходе забрала с собой огромный кусок мозга, небрежно разбросав его по стенам, будто художник, эпатирующий публику.

Звук выстрела оглушил Саню, вид мертвого тела парализовал. Саня помнил, как его пытались поднять со стула и увести… Он думал, что это был Паша, но оказалось, что в комнату вбежал Гена, ждавший их у двери.

Вид у Гены был совершенно безумный. Он орал благим матом, пытаясь выяснить, какого хрена тут, собственно, случилось. Пашка что-то отвечал ему. Наконец Гена догадался обойти стол и обнаружил пистолет, который выпал из рук Богданова. Поэтому, когда в кабинет вбежали другие охранники колонии и первым делом повалили на пол журналистов, Моряков пришел Сане с Пашкой на помощь.

– Это не они! Игорь Валерьевич застрелился! – кричал он, но в глазах окружающих встречал полное непонимание.

– Как застрелился?

Генка предложил осмотреть тело, показал, где лежит пистолет.

– А если они застрелили, а потом ему подбросили? – предположил кто-то, и журналистов снова скрутили, на этот раз даже наручники надели.

– Пускай менты разбираются, – подытожил лупоглазый, судя по погонам, лейтенант, и остальные с ним согласились.

Как ни странно, в колонии не нашлось лишних помещений, в которых можно было запереть Саню с Пашей. Поэтому их закрыли в маленькой комнате прямо в административном корпусе. Комната эта, видимо, служила чем-то вроде кладовой: тут и стеллажи стояли со старыми бумагами, и ведра, и швабры. Окно было маленьким и под самым потолком, но и оно зарешеченное.

Пашка сразу уселся и ушел в себя: что-то периодически бормотал, в основном нецензурное. Саню из реальности тоже вышвырнуло, но по-своему. Он залип взглядом на стену и никак не мог выкинуть из головы ощущение какого-то странного дежавю. Он уже бывал здесь. Не прямо здесь, не в этом моменте времени и точке пространства. Но здесь: в окружении четырех стен…

– Не могу, Саш, прости, я так больше не могу.

Она уже подобное говорила, но в этот раз, и это было хуже всего, она произносила эти слова ровным спокойным тоном. Это не истерика была, не решение, принятое на эмоциях, не манипуляция, чтобы изменить его поведение. Это было извещение от налогового органа, информирующее тебя о накопившихся пенях. Ты знаешь, что выплатить их у тебя нет никакой возможности, и можешь пребывать в отчаянии или ярости, но бумага, которую ты держишь в руках, написана спокойным холодным тоном – в ней нет ни грамма человечности. Сплошная казенщина, которую не оспорить.

Когда она встала, он подался вперед, сам не знал зачем, но она резко отступила на шаг и подняла руки:

– Не надо! Саш, если ты еще хоть на шаг подойдешь, я закричу!

За год жизни он ни разу не ударил ее, но она все равно его боялась. Она не была уверена, что знает, чего от него можно ожидать, да и сам он, в общем-то, в себе не был уверен.

Телефон в ее руке зазвонил, она ответила на вызов:

– Да, сейчас выйду. Нет, все хорошо, минуту.

– Кто это? – Он ненавидел себя за этот вопрос. Он этим вопросом убивал любую надежду, если та еще оставалась. Но не мог не спросить.

Она назвала имя подруги и, зная, что он не поверил, показала экран с недавними вызовами. И да, это стало точкой. Видно было, насколько неприятно ей оправдываться и объяснять, что-то ему опять доказывать… Она делала это в последний раз.

Саня мог бы поклясться, что все изменится, но вот только он уже давал ей такую клятву, и не раз. Но поделать с собой ничего не мог. Саня изучал найденные в ее карманах чеки, заглядывал в сумку, читал переписки. Он так боялся ее потерять, что любая подозрительная мелочь превращалась в его голове в доказательство неверности. Последней каплей стала переписка с той самой подругой, которая сейчас ждала ее у подъезда. Часть сообщений отсутствовала, что сразу привело его в ярость. Но среди оставшихся говорилось о чем-то, «о чем Саша, надеюсь, не догадывается». Он не спросил ее и, как всегда, не захотел спокойно обсудить увиденное, он бросил ей это как обвинение, он кричал, он требовал назвать имена любовников… Это был далеко не первый такой их скандал, и каждый раз она плакала, объясняла, что Саня все не так понял, и потом это оказывалось правдой. Но на этот раз она смотрела на него холодными уставшими глазами, и в какой-то момент он осекся.

Она позвонила подруге по громкой связи и потребовала произнести четко и ясно, о чем был тот их разговор. Оказалось, что она готовила ему сюрприз к Дню журналиста – его профессиональному празднику. Хотела подарить ему новенький планшет, о котором он мечтал. А еще попросила подругу приехать и помочь ей отвезти вещи: она уходит от Саши, «да, на этот раз точно, нет, не помиримся».

Он помнил ощущение четырех холодных стен, в которые загнал себя сам. И это ощущение сейчас преследовало его, как в тот вечер.

Сама кладовая, в которую их привели охранники, была на том же этаже, что и кабинет начальника колонии. Так что они слышали беготню, громкие переговоры по рации и телефонам, которые минут через двадцать начали стихать. И послышался голос Гены. Тот просил открыть комнату, где держат журналистов, хотел пообщаться с Саней, но голос, подозрительно похожий на голос лупоглазого лейтенанта, послал его куда подальше. Видимо, лейтенант все это время стоял в карауле около их двери.

Вскоре прибыла местная полиция. Они быстро осмотрели кабинет, высказали все, что думают об этом дне, ситуации и своей работе, и тоже стали куда-то звонить. Затем заглянули к журналистам, задали пару вопросов да так и ушли, разведя руками. Не их, мол, юрисдикция, надо ждать. Переговариваясь с охраной, полицейские предложили забрать журналистов в отделение, но потом решили, что делать этого не стоит. Люди сверху приедут именно сюда, в колонию, и пусть лучше подозреваемые…

– Свидетели! – крикнул им подслушивающий Пашка, но его проигнорировали.

Так вот, пусть подозреваемые лучше тут будут.

На этот раз ждать пришлось несколько часов.

– В туалет хоть выпустите! – кричал Пашка охраннику за дверью.

Лейтенант ответил какой-то не слишком остроумной грубостью. Саня лишь порадовался, что голос у него уже не такой довольный. Ему стоять на дверях тоже было явно не в кайф.

У них отобрали телефоны. Саня корил себя за то, что растерялся, надо было сразу шефу звонить. Времени, как он теперь вспоминал, было вагон. Но опять же – как тут не растеряешься.

«Не докопаетесь, поняли?» – это Богданов сказал перед смертью с каким-то даже внутренним торжеством. У него был секрет, какая-то тайна, настолько важная, что по сравнению с ней жизнь не стоила ничего. И он унес эту тайну туда, где ее уже не отнять, не выкупить, не выпытать. То, что хранило этот секрет, сейчас засыхало на стене.

Наконец приехали люди из столицы области. Судя по звукам, их было немного, и вели они себя спокойно и деловито. К журналистам они зашли далеко не сразу, хотя, казалось бы, первым делом нужно было задать вопросы именно им. Но это, видимо, было какой-то фээсбэшной фишкой: узнать как можно больше до общения со свидетелем-подозреваемым.

Федеральная служба безопасности, конечно, приглядывала за крупнейшим интернет-СМИ страны. Чаще они вызывали главного редактора к себе, но иной раз снисходили до появления собственными персонами. Так что с пяток-другой федеральных безопасников Саня в своей жизни уже видел. Поэтому совсем не удивился, что вошедший не был похож на Джеймса Бонда и вообще на представителя одной из самых могущественных силовых структур в стране. На кого он был похож, так это на обычного человека, лицо которого невозможно запомнить или выделить в толпе. Одет он был в поношенную рубаху в крупную клетку: ее цвета находились в спектре от зеленого, настолько бледного, что он был скорее серым, до песочного, настолько выцветшего, что он почти ничем не отличался от соседнего зеленого. На ногах были простые потертые джинсы. Возраст определить тоже было непросто: то ли плохо выглядящий тридцатилетний, то ли хорошо – пятидесятилетний.

И хотя корочки он не предъявил, сомнений, что это человек из ФСБ, не было никаких. Лупоглазый лейтенант придерживал для него дверь в самой подобострастной позе.

Мужчина коротко глянул на Саню и Пашу, прислонился к стене и начал внимательно изучать их паспорта, принесенные с собой. Документы охрана забрала вместе с телефонами еще два с половиной часа назад.

На вопрос, как к нему обращаться, задумался на пару секунд, пожал плечами и ответил:

– Ну как-нибудь, типа… Иванов Иван Иваныч, например.

Саня собирался дальше молчать, пока не спросят. Но Пашка сорвался:

– Не трогали мы его! Он сам в себя шмальнул.

Иван Иваныч усмехнулся.

– Шмальнул? – переспросил он.

– Ну, выстрелил, – пояснил фотограф. – Вы сами подумайте, на фиг нам его убивать? Мы интервью у него взять собирались…

Мужчина из ФСБ понимающе кивал.

– Знаю, да, – сказал он и протянул журналистам паспорта. Заметив удивленные взгляды, пояснил: – Камера все записала.

Он показал SD-карту, которую извлек из фотоаппарата Паши, и засунул ее обратно в карман:

– Запись мы, конечно, у вас забираем.

Пашка возмутился было, но фээсбэшник одним взглядом дал понять: этот вопрос выноситься на голосование не будет.

– Так что, мы можем идти? – спросил Саня. Он ненавидел себя за ту отчаянную, на грани мольбы, надежду, прозвучавшую в голосе.

Фээсбэшник не сдвинулся с места и вообще вопрос проигнорировал. Очевидно, с ними еще не закончили.

– Вы как тут оказались в целом-то?

Саня пожал плечами:

– Интервью приехали взять, по заданию редакции.

Лицо Ивана Иваныча вдруг застыло, да и тон резко стал холодным и жестким.

Саня подумал о том, что собеседник только играет простого человека. С чувствами там, состраданием. Но когда надоедает, он показывает, кто он такой… что он такое на самом деле.

– Ты дебила из себя не корчи. Я спрашиваю: как вы тут оказались? Почему вас пустили вообще?

Саня напрягся. Вот тут было крайне важно не сболтнуть лишнего. Нельзя было упоминать Данилу Красноармейца, а лучше было вообще не говорить ни о каких историях с верхушкой ФСИН. Поэтому, насколько было возможно, журналист изобразил святую невинность:

– Главред дал задание, выписал командировку. Сказал, что пустят, нас и пустили. Как, почему – нам такое не докладывают.

Иван Иваныч выждал паузу, заставляя Саню чувствовать себя не в своей тарелке. Типичный прием, журналистов такому же учат. Молчание заставляет людей продолжать говорить. Поэтому Саня приказал себе думать, что говорить ему больше нечего.

Наконец фээсбэшник кивнул. Толкнул ногой дверь, слегка зашибив стоявшего за ней худощавого охранника.

– Подслушиваешь, младший лейтенант? – холодно поинтересовался мужчина.

Тот не на шутку испугался:

– Никак нет. Просто стоял. И простите, просто лейтенант, а не младший. – Он показал на погоны в качестве доказательства.

– Посмотрим, – отозвался Иван Иваныч, пожав плечами. Усмехнулся, увидев испуг в глазах лупоглазого, махнул рукой в сторону журналистов: – Уводите!

Лупоглазый кивнул сначала, а потом нахмурился:

– Ментам передать? В смысле… полиции?

– Да отпускай ты их! Вещи верните.

Лейтенант удивился, но спорить не стал. Видимо, очень не хотел понижаться до младшего.

Уже получая на руки свои телефоны, Саня и Паша услышали от Ивана Иваныча:

– Формально приказать я вам не могу. Но убедительно прошу: останьтесь на день-два в Тихом. На случай, если еще вопросы к вам появятся. Когда можно будет уехать, я позвоню.

* * *

Подвезти их до Тихого добровольцев не нашлось. Степан Петрович, может, и согласился бы, да давно уже укатил на свой законный выходной. Так что пришлось идти пешком. Вечерело, и в сумеречном свете дорога между высокими деревьями смотрелась жутко. Леса вокруг Тихого вообще казались мрачными, а когда знаешь, что там и змеи водятся в немалом количестве, и прочие гады, становится только страшнее.

– Какого хрена, ассасины гребаные? – закричал в трубку шеф-редактор «Сейчас!», едва Саня взял трубку. Понятно, что о смерти начальника колонии ему уже было известно.

– Да не трогали мы его, – начал было Саня, но Михалыч прервал его:

– Уж надеюсь! Как человек. Как газетчик немного расстроен: статья была бы что надо – «Журналисты завалили…».

– Борис Михайлович, нам не до шуток сейчас. Он у нас на глазах пулю себе в голову пустил.

Редактор выругался и потребовал рассказать все с момента, как они зашли в колонию. Когда разговор зашел о сотруднике ФСБ, Михалыч несколько раз уточнил:

– Точно про Данилу ничего не говорил?

– Точно, я не дурак.

– Ты-то – возможно, а Пашка…

– А Пашка о нем ничего не знает.

Фотограф обиженно посмотрел на Саню: о ком это ты там, мол, с шефом говоришь и о ком я ничего не знаю? Саня махнул рукой – давай потом.

Шеф продолжил:

– Ладно, молодец. Но ты представь, как я офигел, когда мне Данила звонит и орет: «Каких таких идиотов ты к Богданову отправил? Они его убили, походу!» Вам звоню – трубки не берете…

– У нас телефоны забрали.

– Ему перезваниваю, он уже тоже недоступен. Думаю, подстава, может, какая, уже всех юристов наших на уши поставил. Ладно, хорошо, что камера все писала, давайте садитесь на электричку и…

– Нельзя, – вздохнул Саня, – нам Иван Ива… фээсбэшник, короче, сказал пару дней тут еще побыть. На случай, если у него вопросы появятся.

– Ладно, оставайтесь в гостинице, не высовывайтесь. Буквально! Сидите в номере, двери заприте. Мало ли, у каких местных алкашей возникнут сомнения в вашей невиновности, и они пойдут вам суд Линча устраивать.

Об этом Саня не думал. Но сейчас, когда шеф об этом сказал, идея глупой не казалась. В Тихом и не такое случалось. Мысль запереться была хорошей, только вот…

– Борис Михайлович. Мы ж не узнали ничего. Про Залепиных, я имею в виду…

– Так, слушай сюда, Саня, очень внимательно. – Тон шефа стал как никогда серьезным. – Я рад, что в тебе проснулся журналист, да будильник прозвенел не вовремя. Статью как-нибудь напишем, если сейчас ее вообще дадут публиковать, но копать не нужно: и себя подставить можете, и Данилу. А хуже всего – меня. Я у мамы один такой красивый, мне из-за вас ни кресла, ни свободы терять не хочется. Все понял?

Как Саня и подозревал, громкие статьи «Сейчас!» были санкционированы сверху.

– Понял, Борис Михайлович.

– Вот и молодец. Постараюсь пообщаться с кем надо, чтобы вас быстрее оттуда отпустили. Ну все, много порнухи не смотрите, мне потом гигабайты трафика вам еще оплачивать.

К моменту, как разговор закончился, Саня с Пашкой уже добрались до поселка. Здесь, на окраине, дома в основном были брошенными развалинами. Впрочем, и те, где люди еще жили, тоже выглядели не очень. При каждом была небольшая и чаще всего заросшая высокими сорняками территория. Вроде как планировалось, что в этих огородах люди будут растить ягоды да овощи, а основное пропитание, в данном случае картофель, выращивать на колхозном поле на границе поселка.

Саня помнил, как каждую осень приезжал с родителями, чтобы копать их семейный участок. Сане не приходилось работать лопатой и таскать тяжелые мешки, но даже собирать картофель было муторно и до ужаса утомительно. А однажды батя взял его в поле в разгар летней жары – нужно было собрать колорадских жуков. А их было много. Саня помнил, как брал их с картофельной ботвы, иногда сразу по трое, складывал в банку с водой, разбавленной керосином. Куст за кустом… Дело было неприятное: гадкие создания копошились, норовили забраться по руке выше и ползали, оставляя за собой вонючую слизь. Время тянулось бесконечно. В очередной раз Саня встал, чтобы перейти к следующему кусту, оглянулся и осознал, что стоит посреди поля один. Солнце прижигало до боли, было душно и страшно. Сердце лихорадочно колотилось. На небе ни облачка, не было даже легкого дуновения ветра, отчего все казалось замершим. Время будто остановилось, словно не выдержало таких температур и сломалось, и казалось, что вот этот самый миг – миг тяжелой жары, удушья, одиночества – он никогда не закончится и Саня навеки застрял в нем… Следующее, что помнил Саня, – это выкрашенные в голубой цвет стены больницы, куда отец привез его, найдя лежащим без сознания среди кустов картофеля.

– Надо же, выдумали, в обед на поле ехать, – ворчала на отца старая медсестра, прикладывая к голове Сани мокрое полотенце. – Повезло, что откачали дитятку… Иной раз полудница насовсем забирает.

Саню толкнули в бок.

– Ну, чего Михалыч сказал? – спросил Пашка.

– Сказал сидеть в гостинице, пока не разрешат уехать.

Пашка кивнул: по всему выходило, что он с идеей шефа был полностью согласен.

– Но я предлагаю все-таки кое-что сделать, – сказал Саня.

Пашка посмотрел на него удивленно, а потом улыбнулся.

* * *

Мама отговаривала:

– Не надо, Ирин, не сегодня. Сегодня плохая ночь.

Ирина чувствовала, будто упала спиной в муравейник. Ее мать была женщиной в общем-то собранной, иногда даже излишне строгой. Но когда дело касалось крови и откуда она в их семье взялась, мама оборотнем превращалась в иного человека. Это была какая-то карикатурная сумасшедшая ведьма. Она бормотала себе под нос наговоры, в коих угадывались давние беседы, всплывали чьи-то имена, порой смутно знакомые. Все это смешивалось то со слезными молитвами, то с отчаянными проклятьями.

– Плохая ночь, они же учуяли, учуяли они, я тебе говорю. Полезут, ой, полезут-полезут, окна надо закрыть, все позакрывать надо! – Валентина Тимофеевна, так звали мать Ирины, медленно, сантиметр за сантиметром, инспектировала окно в зале. В несколько слоев оно было заклеено газетами, а сверху еще и задрапировано тканью. Второе окно, на кухне, было закрыто не менее тщательно и уже проверялось несколько раз, но будет проверяться сегодня еще и еще.

Ирина провела рукой по голове дочки. От страшной раны остался аккуратный шрам, но и он скоро заживет – так действовала кровь. Вот что важно: Маришка жива, а что там бормочет Валентина – черт с ним. Оно звучит жутко, конечно, но… вот она, Марина, и с ней все хорошо.

Девочка блуждала в глубоких сновидениях, дышала размеренно и ровно.

– Не ходи, Ирин, – строго повторила мать, с которой годы обошлись жестоко: превратили одну из первых красавиц поселка в морщинистую старуху. На этот раз она сказала это спокойно, своим обычным голосом.

Ирина засомневалась на пару секунд, но затем отрицательно покачала головой. Может, ее шанс – завтра сесть на поезд и уехать из Тихого навсегда, и кто поручится, что этот шанс не последний.

– Если почувствую, что что-то не так, я сразу сюда прибегу, хорошо? А ты, главное, за Маришкой следи. Окна проверяй, ну и что там надо делать, я не знаю.

– Окна, окна! – запричитала мать и бросилась на кухню.

Когда Ирина шла к выходу, артритные пальцы матери тщательно изучали драпировку на стекле, будто больного пальпировали. В последний раз зашевелилось сомнение: стоит ли оставлять Маришку с полоумной на вид бабкой? Только ведь на самом деле она не была сумасшедшей, хоть и могла сейчас такой показаться. Просто очень давно она заглянула куда-то, куда заглядывать людям не положено. И теперь, вспоминая об этом, не могла подобрать слов, чтобы объяснить, что же такое она там увидела.

Ирина вздохнула и вышла на улицу. Она торопилась домой: вчерашняя блузка, пропитанная кровью, осталась у матери, вместо нее была нелепая футболка с мультяшками, найденная в шкафу родительского дома. Совершенно отвратительная, не считая того, что она была на размер меньше необходимого, а потому выгодно подчеркивала все Ирины округлости.

– Ирин, как? – Молодой сосед из дома напротив опять копошился в гараже и, едва завидев маму Марины, бросился к ней.

Ирина, не замедлив шага, сообщила, что все в порядке.

Мужчина опешил: яснее ясного, что ни в какой порядок он поверить не мог. Он наверняка сейчас вспоминал жуткую дыру в голове девочки и представить себе не мог, как такое могло превратиться во «все в порядке». Про кровь он, само собой, ничего не знал.

Ирине понадобилось около часа, чтобы разобраться с бардаком на голове и в одежде. Полный боевой раскрас и обмундирование, которые не оставят мужчине ни единого шанса! Это вчера Ирина хотела провести разведку. Сегодня – никаких игр, она шла на отчаянный штурм.

Все то время, пока находилась дома, Ирина, напуганная матерью, поглядывала на окна. Но ничего необычного в них не замечала.

* * *

– Какого хрена, Паша? Вот зачем?

Здоровяк неловко мялся. Очевидно, ему было стыдно. Но не менее очевидно: это был стыд ребенка, который про свой стыд забудет минут через десять, как его перестанут отчитывать.

– Да блин, как магнитом… Не знаю, не удержался!

Они стояли около двери, помеченной сектантской спиралью. Дверь была приоткрыта. Когда зашли и Саня это заметил, то застыл на месте от ужаса. К счастью, Пашка признался сразу: так и так, мол, ночью не спалось. Ну и пошел посмотреть, что там в этой странной комнате, помеченной символом. Прикрыл вроде, когда уходил, да пока их не было – сквозняком, что ли, каким открыло.

Прежде чем Саня смог сформулировать без мата вопрос, зачем ему вообще понадобилось туда идти, фотограф начал объясняться. Он эту спираль уже видел: в доказательство Пашка показал на ноутбуке скачанные с фотика снимки. К счастью, для съемок Богданова он использовал отдельную карту памяти.

Знак красовался на стенах вокзала, Дворца культуры, какого-то заброшенного дома. Не всегда в центре и на виду, скорее наоборот, где-то в уголках, будто шкодливо нарисованный детьми. Но Саня помнил: дети этой спирали никогда не рисовали.

– Ну, я вскрыл, чего такого… Не замок, а фигня без палочки. А там, в комнате-то…

Пашка театрально открыл дверь. Там ничего не было. Точнее, стояли такие же, как в их комнатах, кровать да тумбочка. Может, занавески были чуть более пыльными.

Саня подуспокоился и даже набрался смелости, зашел внутрь.

– Анне сам ситуацию объяснишь, – буркнул журналист. И почувствовал облегчение.

Глупый поступок Пашки показал, что тревожная комната с символом – всего лишь комната, а значит, совы – все еще просто совы.

– Да чего там объяснять, я прикрою ее, она и не заметит. – Пашка тоже почувствовал, что лед растаял, и осмелел. – Ну, зашел, стало быть, я вчера. Тихо старался, чтобы тебя не разбудить. А тут и смотреть нечего. Ну, огляделся, уже собирался идти отсюда. А тут – бах!

– Бах? – переспросил Саня.

– Ну да. В стекло ветка какая шибанула, что ли. Жутко в первую секунду, конечно, стало. Но потом я еще больше перетрухал, подумал, что ты проснешься.

У Сани появилось предчувствие. И было оно не просто плохим, а каким-то до крайности мерзким.

– В какое? – Саня прочистил пересохшее горло. – В какое именно окно ударила ветка?

Пашка показал на то, что было у кровати.

Саня еще верил, что ничего там не увидит. Что там будет самое что ни на есть обычное окно. Но мерзкое предчувствие только усиливалось. Стараясь не играть на собственных нервах, журналист отодвинул занавеску одним движением, резко, будто к черту ее посылал.

На стекле виднелся отпечаток, отдаленно напоминающий человеческую руку.