Тихое…

Встречаются такие места на карте, чье существование – скорее зыбкая идея, чем твердый факт. Есть ли они взаправду? Маленькие городки, деревеньки и поселки, чьи названия забываются сразу же, как их покинешь.

Едем дальше. Мы даже не думаем об этом, просто не сбавляем газ. Потому что взгляду тут не за что зацепиться: ни покосившиеся домики, ни аляповатые рекламные вывески, ни редкие прохожие, чьих лиц не успеваешь рассмотреть, – ничто не вызывает наш интерес. Поэтому мы едем дальше.

Этих мест будто не существует. И Тихое – одно из них. Но кое-что его от прочих все-таки отличает. Построенное на болотах, шипящих змеями и жужжащих комарами, оно и само стало превращаться в зыбучую вязь. Семя человеческой жизни упало здесь, пустило корни, но не расцвело. Ему не хватило света. Жизнь родилась тут лишь для того, чтобы сразу начать гнить. И своим вялым вымиранием она кормит то, что согласно питаться смертью.

Задержавшись в Тихом, мы скоро почувствуем, как твердая почва обращается в мягкие топи. Мы начнем вязнуть. В истории, полной боли. В настоящем, лишенном надежды. Мы погрузимся в темноту, и там, на черной глубине, что-то коснется нас…

Зря мы не поехали дальше.

* * *

На окне ларька висела неаккуратно оторванная картонка с надписью: «Перерыв 10 минут». Внутри, на тесной кровати, где продавцы могли спать в ночные смены, выполняя заодно функцию сторожа, Ирина стояла на четвереньках с задранным платьем. Сзади пыхтел Виктор – сорокатрехлетний прораб с единственной оставшейся в Тихом лесопилки. Мужик он в целом был неплохой, усищи бы сбрил да сбросил килограммов хоть десять. Ну и в шмотки бы нормальные одеть: брюки вон аж лоснятся, а куртка пропиталась грязью насквозь. Но это скорее к жене претензии.

Ирина посмотрела на круглые часы, висевшие на стене. Она не минуты даже отсчитывала, секунды. Вот-вот должна была приехать электричка: людей из нее выйдет немного, но кто-то захочет купить воды или сигарет, так что ларек должен быть открыт. А у Виктора, как назло, «не шло».

Подустав, он остановился.

– Слушай, Ирин… постони хоть, что ли, – сказал он.

Ирина вздохнула и посмотрела на него строго. Она была яркой – и фигура стройная, и черты лица как-то даже по-голливудски правильные. Улыбка – страшный сон стоматолога, в том смысле, что ему там ни копейки не заработать, все от природы идеально. Большие серые глаза опять же – пропадешь. Следила за собой, даже корни волос всегда подкрашивала, чтобы обесцвечивание не смотрелось колхозно.

Но в какой момент ни взглянешь, ее выражение лица казалось злым. Она будто ненавидела всех вокруг и, даже спокойно с кем-то беседуя, всегда оставляла ощущение, что собеседника она глубоко презирает. Улыбающуюся Ирину видели не чаще летающих тарелок, а сейчас у нее и подавно причин для радости не было.

Оценив взгляд, Виктор понял, что обойдется без стонов.

«Странная она, – рассуждал мужик, – хоть бы раз показала, что ей нравится, стерва такая». Мысленно матеря Ирину, Виктор продолжил. Грубее и жестче, чем до этого. Распаляя себя, про себя обзывая ее стервозиной и сукой, мужчина наконец кончил.

Ирина мгновенно вскочила, натянула трусики и поправила платье. Он еще брюки застегнуть не успел, а она уже привела себя в порядок и демонстративно протянула руку.

Отсчитывая ей купюры, Виктор сказал:

– Слушай, Ириш… – Увидев ее взгляд, поправил себя: – Ирин. Я ведь и больше могу… ну, в смысле, денег давать. Если ты как-то… поласковей будешь, что ли.

– Я подумаю.

Он потянулся было поцеловать ее, хотя бы в щеку, но она отстранилась так, будто он леший какой-то, а не мужчина, с которым только что занималась сексом.

Виктор вздохнул, взял барсетку с документами и вышел. «Ну и хрен с ним, что морозится, – подумал он, уходя. – Трахать такую ладную бабу все равно дело приятное».

Ирина стояла в дверях. Не Виктора провожала, само собой, а смотрела на овраг за ларьком. Там, среди кустов, рядом с большой кучей валежника, она наконец заметила розовое пятно.

– Мариш! – ласково позвала Ирина.

«Пятно» покинуло кусты и оказалось десятилетней девочкой в розовом свитере. Она помчалась вверх по склону, привычно цепляясь за выступающие корни и наклоненные стволы хилых деревьев.

– Прости, что долго. – Пустив дочку в ларек, Ирина закрыла дверь на щеколду. Тут же кинулась к окну, чтобы открыть его, убрала картонку.

К перрону как раз подъезжал поезд.

– Что дядя Витя рассказывал? – спросила Марина.

– А? – не поняла ее мама.

Марина нахмурилась:

– Ну, ты, когда погулять просила пойти, сказала, что вам с дядей Витей о чем-то поговорить надо.

– А, да ничего! Так, взрослые разговоры… скучные.

Ирина притворно зевнула, и дочка рассмеялась.

– Тебе что сегодня задали?

Марина достала из-под кровати портфель с мультяшками. Рядом была тумбочка, которую ребенок использовал вместо стола.

– Да, там, по математике немного… и окружающему миру…

– Садись быстрее, делай. Тебе через час уже на хореографию бежать.

Маринка уткнулась в учебник, внимательно изучая заданное.

Ирина посмотрела на деньги в руке. Пересчитала. Сунула большую часть в сумку, а одну купюру отправила в кассу. За это взяла с одной из полок шоколадку, достала из холодильника банку газировки и протянула Маринке. Та расцвела в улыбке и радостно затараторила маме слова благодарности. Но Ирина все это прослушала. Пристально смотрела сквозь маленькое окно ларька и не могла поверить своим глазам. Там по перрону шли двое – крупный, с кучей сумок, и другой… Худощавый брюнет с острыми скулами. Хмурый… а раньше почти всегда улыбался.

– Мам, ты чего? Мам?!

– А? – Ирина посмотрела на дочь.

– Ты бледная вся!

Дочка выглянула в окошко, но, само собой, шока мамы понять не смогла. Ирина тоже не стала ничего объяснять. Нельзя пугать ребенка, сообщая, что только что увидела призрака.

* * *

Вокзал Тихого встретил их запахом креозота, оглушающей для жителей столицы тишиной и хмурым небом. В последнем, к слову, поселок был не виноват. Май по всей стране выдался на редкость отвратительным: холодным и дождливым.

Саня все-таки уснул ближе к утру и потом еще пару часов поспал в электричке. Но сил это не прибавило. Наоборот, голова трещала, как будто это он, а не Паша вчера в одного коньяк прикончил.

Сам фотограф шел со своими сумками чуть не вприпрыжку, нахваливал окружающую фактуру. Его радовали облупившаяся штукатурка здания вокзала и мрачные клены, что криво росли около него. Упавшая лепная «Е» в названии, из-за чего поселок будто бы именовался «Тихо», привела Павла в полнейший восторг. Он уже порывался достать аппаратуру и начать щелкать прямо сейчас, но Саня торопил его. Улыбку с лица Павла стер старик, который неожиданно нырнул прямо под электричку.

– Ты чего творишь, дед?

Не обращая внимания на окрик, старик, неловко сгибаясь, чтобы не удариться головой о вагон, перебрался через рельсы и оказался на другой стороне.

– А если бы электричка тронулась? Совсем поехал, старый?

– Пошел ты, сопляк! – сообщили Павлу с той стороны.

Павел посмотрел на Саню огромными глазами ребенка, который только что узнал, как именно мама с папой его сделали.

– Лазить под составами, – пояснил Саша, – это, считай, местная традиция.

Сами они дошли до лесенок, ведущих на стальной мост, возвышающийся над железнодорожными путями. И они были единственными, кто решил им воспользоваться. Остальные, если требовалось попасть на другую сторону, либо ждали отбытия электрички, либо, как тот старик, лезли прямо под ней.

– Соседка у нас была – Галина Петровна, – вспомнил Саня. – Добрейшая старушка. У многих тут под окнами вишня растет, и мы, мелкие, эти деревья обдирали, пока хозяева не видели. Во-первых, потому что своей вишни всегда мало. Во-вторых, чужая, она, как назло, слаще. Так вот, Галина Петровна – единственная, кто не бегал за нами с палкой. А все вот поэтому…

Они встали на мосту. Под ними четверка железнодорожных путей уходила чуть дальше от вокзала, а там делилась и образовывала что-то вроде огромного кармана, где путей становилось уже не четыре, а с десяток.

– Часть тех карманных путей, – пояснил Саня, – в лес уходит, к бывшим лесопилкам и карьеру. Но уже когда мы тут жили, те были заброшены. С тех пор карман стали использовать для перецепки или отгоняли сюда пока ненужные вагоны. Самое интересное, что делалось это часто по ночам. Галина Петровна, ей тогда, по рассказам, и сорока не было, шла как-то через этот карман. Ночью. Пьяная. В тот раз электровоз не тащил за собой состав из вагонов, а был сзади и как бы толкал. Поэтому впереди не оказалось машиниста, чтобы ее заметить. Это вроде как запрещено, но… мало ли, что у нас запрещено, а делается. И состав ехал относительно медленно… В таком случае он почти не издает звуков, так, легкий гул, да иногда рельсы трещат, но к этому звуку тут быстро привыкаешь. В общем, трезвая, может, и заметила бы, а по пьяни…

– Твою ж… – взвыл было Пашка.

– По ее словам, она даже не почувствовала ничего. Удар в голову – это ее вагоном шибануло, а дальше очнулась в Черметской больнице и уже без ноги. Ну, как я и сказал, зато не бегала за нами, когда мы вишню у нее воровали. И случаев таких в Тихом каждый год до фига. По крайней мере, пока мы здесь жили, чуть не каждые три месяца кто-то по своей глупости на путях либо умирал, либо становился инвалидом.

Саня всегда считал, что плохо помнит свое прошлое в Тихом. И Галину Петровну, Саня был уверен, он уже давно позабыл, но вот надо же… Стоило тут оказаться, вдохнуть местный болотистый воздух, и кое-что начало всплывать.

Электричка, на которой они приехали, тронулась. Журналист и фотограф молча смотрели на Тихое. Железнодорожные пути делили поселок надвое. Причем более-менее приличные здания – вроде того же вокзала, монструозного Дворца культуры в стиле советского ампира, трехэтажного кирпичного здания администрации – концентрировались около моста, с той или другой его стороны. А вот дальше – сплошные деревянные домики и бараки.

– Оно больше, чем я думал, – сообщил Паша.

Тихое и правда занимало широкое пространство, отдельными улицами уходя в леса на горизонте и делая в них просеки.

– Большинство домов заброшено, – ответил Саня. – Стоят, гниют, никому не нужные.

Они спустились с моста с противоположной от вокзала стороны. Оказались на площади, которая раньше, видимо, была выложена брусчаткой, а сейчас скорее тонула в ее обломках. Слева красовалась администрация, справа – тот самый Дворец культуры. Он же, похоже, использовался как кинотеатр: на нем висели афиши вполне современных фильмов, только рисованные. Судя по некоторым изображениям, о сюжете художник имел весьма приблизительное представление.

В центре площади стояла бронзовая статуя Ленина. Отчего-то вспомнилось, что Галина Петровна была ярой коммунисткой. Из тех, которые помнят только хорошее, а про плохое ничего не слышали, потому что «Правда» об этом не писала.

Саня повел фотографа дальше. По другую сторону Дворца культуры стояло строго квадратное двухэтажное здание, на котором, к удивлению Паши, была надпись «Гостиница».

– Да ладно? – удивился фотограф. – Я думал, мы какой-то местный дом арендуем.

– Говорю тебе, когда-то в Тихом кипела жизнь. Лет за двадцать до моего рождения.

Гостиница выглядела заброшенной: окна пялились темнотой помещений, а вокруг здания все заросло осокой и крапивой. Неудивительно, что и дверь оказалась закрыта, но в окне, с обратной стороны, была прикреплена бумажка с номером телефона.

Женщина, представившаяся Анной, звонку удивилась, но обещала подойти буквально через пару минут.

Присели прямо на лестнице, чтобы ее подождать. Паша сказал:

– Ты какой-то другой стал, Сань.

Журналист удивленно посмотрел на него.

– Не знаю, – пояснил Пашка. – Ты и так хмурый обычно, но тут ты какой-то особенно унылый. И юморок поменялся. Ты когда про соседку рассказывал, с шуточкой этой, что она за вами не бегала… Не знаю, черный юмор – оно, конечно, забавно иногда, но тут что-то совсем бесчеловечно.

Саня задумался. И правда, как-то некрасиво он про Галину Петровну.

– Тут к такому по-другому относишься. – Он пытался подобрать слова, чтобы объяснить Паше. – Вон видишь пустырь у того перекрестка?

Паша кивнул.

– Это сейчас там травой все заросло, – пояснил Саня. – Когда я мелкий был, там сгоревший дом… ну, не то чтобы прям стоял… Имелся, в общем. А сгорел он, мне лет пять тогда было, прямо в новогоднюю ночь.

– Никто не пострадал?

– Сначала думали, что нет. Это барак был на четыре семьи. Тут таких полно, еще увидишь, система такая: дом делится на четыре части. Каждая со своим крыльцом, соответственно, и входом. Внутри маленькая прихожая, кухня и гостиная, она же спальня. Так вот, три семьи из барака выбежали. За четвертую даже не переживали – знали, что они в гости ушли к друзьям на ту сторону Тихого. Короче… Крики услышали, когда уже поздно было. Дверь взломать не успели, из окон уже пламя валило. Оказалось, родителям стало интереснее как следует накидаться на праздник, чем возиться с детьми. Ну, они их, детей то есть, и оставили дома. Уходя, дверь для безопасности заперли. Две девочки, одной пять лет было, другой шесть…

– Охренеть!

– Вот ты в Москве про такое что-нибудь слышал? Да наверняка! Но слышишь редко, и каждый раз в холодный пот. А тут таких историй… Это прям какая-то концентрация, я не знаю… Вроде чистого экстракта человеческой глупости и жестокости. Сколько тут бытовых убийств было, пока я рос, – ты не поверишь просто. Да и сейчас наверняка ситуация не лучше. Тихое, оно… будто заранее смирилось со своей смертью. Как человек с четвертой стадией рака, который и так уже мчится по трассе, но вдавливает педаль в пол, потому что поздно бояться. И глядя на это, проживая жизнь среди этого, ты либо отдаешься общему угару, либо сходишь с ума.

В этот момент они увидели женщину лет сорока, которая торопилась к ним со стороны площади. Крупная – такая не только коня на скаку остановит, но и заставит его в горящую избу войти. На Пашу с Саней она смотрела с подозрением, которое и не пыталась скрыть.

– Анна, – представилась она. А узнав имена собеседников, без обиняков спросила: – А вы чего сюда приехали?

Пашка полез было за журналистской корочкой, но Саня его опередил:

– Фотографировать поселок будем.

Анна критически посмотрела на дорогу, никогда не знавшую асфальта, на канаву вдоль нее, забитую мусором, на кривые дома вокруг и спросила еще более удивленно:

– А зачем?

– Для режиссеров кино и сериалов, – ответил Саня. – Им всегда нужны новые локации для съемок. Вот мы ездим по стране, ищем интересные места, предлагаем киноделам.

Глаза у Анны округлились еще больше.

– Это чего это? У нас кино, что ли, снимать будут?

– Не факт еще. Но если режиссеру какому-то подойдет картинка, почему нет.

Анна еще раз взглянула на поселок. Судя по скепсису на лице, она не могла представить себе такого режиссера, которому эта картинка могла бы подойти.

– Ну ладно, чего! – наконец сказала их собеседница. – Пойдемте, комнаты покажу.

Комнаты были маленькими: казенные кровати с железной решеткой и тонкими матрасами, тумбочки без дверок, по одному стулу – вот и вся мебель. Но номера оказались на удивление опрятными. По рассказам Анны, гостиница была не частной, а стояла на балансе администрации. Несмотря на то что гости в поселке были редкостью, начальство Тихого отказывалось закрывать гостиницу. Каждый месяц Анна получала деньги, присматривая за ней. Небольшие, скорее всего, но по меркам поселка любая сумма живыми деньгами казалась огромной. Когда Саня жил здесь, колония отдавала треть зарплаты сгущенным молоком, а местный хлебозавод вообще половину положенного рабочим выдавал только продукцией. Еще один всплывший факт, который, как уверен был журналист, он забыл навсегда.

– А это что? – спросил Пашка, показывая на одну из дверей.

Там был рисунок. Сначала казалось, что это квадрат, но затем Саня проследил за линией: она не замыкалась, а уходила внутрь, образуя угловатую спираль. Ее явно пытались закрасить, но то ли краска была разбавленной, то ли сам знак был нарисован каким-то особенно ярким цветом, так что он все равно проступал и был заметен.

Анна недовольно поджала губы:

– Вандалы это! Не обращайте внимания!

Паша прищурился:

– А я вроде такой знак уже у вас в Тихом видел… Где-то на какой-то стене был нарисован, что ли… – Он посмотрел на напарника, надеясь, что тот вспомнит, но увидел его бледное лицо и осекся.

Анна пожала плечами:

– Эта комната не сдается. Остальные девять номеров в любой момент готовы принять гостей. – И не без гордости добавила: – Туалет в здании!

По всему выходило, что для Тихого это был едва ли не королевский уровень жизни. Цену за него требовали соответствующую. Пашка даже прыснул от смеха, когда Анна назвала ее, и только потом сообразил, что собеседница не шутит.

– А есть кто-нибудь с машиной, кто сможет нас повозить по округе? – спросил Саня, протягивая деньги и паспорта.

– Муж мой, – ответила Анна, после того как дотошно пересчитала купюры и сфотографировала у каждого паспорта необходимые страницы. – Когда вам надо?

Надо было завтра с утра. Анна пообещала, что муж подъедет к восьми.

– Если что, я сама работаю с девяти до шести. Тут на площади, в здании администрации. Да и живем мы недалеко. Ну или звоните, номер есть, – сообщила Анна перед выходом. – Гостиница в вашем распоряжении. Но заходить можете только в свои номера, конечно, остальные заперты.

Едва она ушла, Пашка весело хлопнул в ладоши:

– Ну давай, Санек, выкладывай! Какой сюжет? Что по актерскому составу? Продолжение «Властелина колец» снимем, что ли? У нас же тут целый Мордор!

Саня вопросительно поднял бровь.

– Ну, – пояснил Павел, – мы же киношники теперь, оказывается.

– А, это… Поселок маленький, до Богданова за вечер могли дойти слухи, что сюда два журналиста приперлись. Вряд ли наши коллеги тут часто появляются, мог и сообразить, что к чему.

Пашка задумчиво выпятил губу и одобрительно кивнул:

– Значит, завтра с утра к нему?

– Да. И валим отсюда быстрее.

Саня бодрился для вида, но из головы никак не шла угловатая спираль на двери десятой комнаты.

* * *

К вечеру серые тучи так и не расступились. Больше того, на горизонте замаячили настоящие черные исполины, которые периодически подсвечивались ударами молний. Ветер притих: ночью ожидалась гроза.

Ирина мысленно ругала сменщицу, которая задержалась на целых тридцать минут. Из-за этого она опоздала, когда прибежала в школу забрать дочку с танцев. Девочка сидела в темном коридоре у выхода: все занятия давно закончились, а старика сторожа она боялась и наотрез отказалась посидеть в его каморке до прихода мамы.

Построенная во времена, когда Тихое росло (и казалось, что расти не перестанет), школа была огромным зданием из белых блоков, по площади даже больше Дворца культуры. Тут имелся не только спортзал, но и бассейн, который в нынешние времена превратился в заброшенную свалку. На самом деле сегодня школа использовала только два этажа из четырех и далеко не все кабинеты. Как и прочее в Тихом, она стала грустным напоминанием о надеждах, которым не суждено было воплотиться в жизнь.

Больше того, в такие вот сумрачные вечера школа давила темнотой уходящих вдаль коридоров. Наблюдала за вами черными окнами кабинетов – в некоторых из них людей не было уже почти полвека. В залах, где дети должны были отдыхать на переменах, эхо звучало отчаянно громко, буквально кричало о пустоте, которая тут случилась. В это предночное время можно было почувствовать злобу, которую испытывает здание – рожденное в муках, но отвергнутое. Не наполненное людьми, их смехом и жизнью, оно, казалось, вобрало в себя нечто иное…

– Мамочка! – Марина кинулась на шею Ирине.

Та поблагодарила сторожа и, схватив руку дочери, побежала прочь.

Она оглянулась, когда услышала, как старик запирает двери школы изнутри, и в очередной раз удивилась: как ему не страшно оставаться там на ночь?

– Мы торопимся? – спросила Марина, которая еле поспевала за мамой.

– Очень, – ответила Ирина.

В ее сумке стучали две бутылки вина, которые она взяла с работы. На сегодня у нее был план. Это не бой еще, так, разведка, но очень перспективная.

Путь до дома был неблизкий, но Ирине повезло – дождь еще не успел начаться. Тяжелые тучи ходили вокруг, отгрызая все больше пространства у горизонта, но так и не заняли небо над Тихим.

Едва войдя в дом, Ирина кинулась на кухню к умывальнику и помыла голову прямо так, холодной водой. Греть ее времени не было. Высушила голову феном, разделась и достала косметику. Серьезный макияж она, конечно, тоже сделать не успеет, но благодаря природной красоте может обойтись и легким.

– Ты куда-то уходишь. – Марина не спрашивала, а констатировала факт.

Пока мать занималась волосами, дочка успела разжечь огонь в печке, сделала себе бутерброды с колбасой и сыром и сейчас, сидя на кровати, жадно лопала их. По телевизору Брюс Уиллис расправлялся с какими-то гадами.

– К старому другу.

– Поздно будешь?

– Не знаю пока. Если что, ложись спать без меня. Дверь только изнутри на ключ закрой, а не на защелку, а то придется тебя будить.

Дочка кивнула. Ей явно не хотелось оставаться одной, особенно в ночь, обещавшую грозу, но по опыту она знала, что уговаривать маму бесполезно.

– Вы что, с ним будете всю ночь болтать? На скучные взрослые темы? – спросила Марина.

Ирина улыбнулась зеркалу, перед которым сейчас наносила тушь на ресницы, и ответила уклончиво:

– Не знаю.

С Сашей она была совсем не прочь «поболтать». Но посмотрим, как пойдет. Вдруг он женат уже… Хотя, как показывает практика, жена – это не приговор. Днем, увидев Сашу, но не поверив своим глазам, она долго не находила себе места. Наконец подумала, что раз уж приехал, то как минимум останется на ночь. А ночевать вряд ли будет в старом полуразрушенном доме, в котором жил с родителями. Опять же, Саша хорошо одет, явно не бедствует в своей Москве. Рассуждения привели Ирину к очевидной мысли: он проведет ночь в гостинице.

Она позвонила Анне, старой знакомой. Та призналась, что да, в гостиницу поселились двое – приехали фотографировать для кино, и одного зовут Александр… Когда Анна назвала фамилию, сердце Ирины пропустило несколько ударов, прежде чем продолжило бег. Это был он.

Ирина закончила макияж, надела чулки, облегающую черную юбку – не слишком короткую, но многообещающую. Сверху – вязаную белую блузку, сквозь которую, если хорошо присмотреться, можно было рассмотреть ее грудь.

Именно в этот момент она и услышала пьяный женский крик на улице:

– Дрянь! А ну выходи, тварь такая!

Ирина удивленно посмотрела на дочку. Судя по испуганному взгляду, девочка тоже это слышала.

– Светлякова! А ну выходи!

Ирина выглянула в окно.

– Выходи, мразь! – кричала пьяная тетка, почти вдвое старше хозяйки дома. Стояла она на дороге, за территорией двора, и орала так, что уже и соседи начали выглядывать.

– Мам? – взволнованно прошептала Марина. – Эта тетя к тебе?

– Сиди дома, я сейчас вернусь, – сказала Ирина.

Разборки со всякого рода «тетями» были ей не впервой. Но этой гадине совсем мозги отбило, раз она заявилась сюда и устроила все это перед ребенком.

– Мам, не ходи, мам! – испуганно закричала дочь.

– Сиди дома! – строго повторила Ирина, взяла кочергу и вышла.

Ветер все еще прятался, отчего в поселке молчали даже кроны деревьев – Тихое соответствовало своему названию.

– Вышла, тварь, все-таки! – начала было тетка, но Ирина ударила кочергой по забору прямо перед ней, и та испуганно осеклась.

– А ну заткнись и вали домой! Ты какого хрена себе позволяешь? У меня ребенок дома!

Пьяные глаза налились злостью.

– Гонишь, значит? А мужа моего ты так же гонишь, когда он приходит? Витю моего ты хоть раз прогнала, давалка?

Возможно, она ожидала, что Ирина испугается: как же, ведь ее раскрыли. Возможно, ожидала увидеть раскаяние. Но ничего подобного Ирина не испытывала и спокойно ответила:

– Виктор – взрослый человек. Вот с ним и разговаривай.

Жена работника лесопилки вдруг отступила на шаг и заплакала:

– Дрянь ты! Тварь поганая! Он же… все деньги на тебя, мразь…

Ирина заметила, что из дома напротив вышел сосед с женой. Мужчина порывался было пойти, чтобы разнять конфликт, но жена его остановила.

«Тоже меня ненавидит. Думает, что я и с ее мужем сплю, – подумала Ирина. – Только что с него взять-то? А может, и стоит разок, чтобы эта стерва на стену лезла».

В этот момент Ирина вспомнила, что на сегодня у нее имеется куда более важное дело, чем разборки с соседскими женами. Она холодно посмотрела на супругу Виктора и сказала:

– Иди домой, выспись, протрезвей. А завтра поговори с мужем. Я его к себе не заманиваю – сам хочет, сам приходит.

Ирина развернулась и пошла домой.

– Мамочка! – Маринка не послушалась и таки выглянула из приоткрытой двери. Едва увидела, что мама возвращается домой, с облегчением побежала к ней навстречу.

В этот-то момент Ирина и услышала, как открылась калитка в заборе. Она развернулась, еще не понимая, что произошло, и увидела перекошенное яростью лицо жены Виктора. Двумя руками та замахнулась над головой подобранным на дороге булыжником.

– Получай, шалава! – закричала женщина и бросила камень в Ирину.

В последний момент Ирине удалось увернуться, так что булыжник лишь слегка задел плечо. Позже там будет синяк, но главное, пьяная дура не попала, куда метилась, – в голову.

Злая Ирина смотрела на испуганную противницу, которая, видимо, только сейчас осознала, что пыталась сделать.

– Я не… Ирин, я не… – скулила она, но в этот момент хлестко сбоку ее ударил стальной прут кочерги.

Тетка взвыла от боли, пыталась закрыться руками, но Ирина наносила удары один за другим. Противница вскрикивала и продолжала оправдываться, что она «не хотела», что она просит прощения. И странным образом во время этой болезненной исповеди она вовсе не смотрела на Ирину.

Не смотрел на нее и подоспевший наконец сосед. Его испуганный взгляд застыл где-то за хозяйкой дома. Он перехватил руку Ирины, когда та занесла ее для очередного удара, и вдруг закричал на нее:

– Маришка, Ирин! Маришка!

На мгновение Ирина растерялась, не понимая, к чему это он, а затем медленно повернулась. Она увернулась от броска булыжником, а вот дочка, которая в этот момент оказалась прямо за ее спиной, не успела. Девочка лежала на земле. Из широкой раны на лбу текла кровь. Виднелась черепная кость.

– Я не хотела, Ирин! Прости… я не… – ныла избитая жена Виктора, валяясь на земле.

Ирина упала на колени перед девочкой.

– Доченька, – шептала она. Нежно и тихо – так она будила ее каждое утро. – Мариш!

Ей больше всего на свете хотелось обнять и прижать к себе маленькое тело, но дрожащие руки боялись даже коснуться ее.

– Мариночка… Марин!

Сосед приложил пальцы к шее девочки и через несколько секунд, длившихся в тысячи раз дольше положенного, произнес:

– Жива! Надо в больницу ее, срочно!

Ирина в ужасе смотрела на рану и на лужу вытекшей крови и никак не могла сообразить: ведь столько крови потеряла ее дочка, надо… надо как-то собрать эту кровь. Врачи наверняка попросят, скажут: «А кровь? Кровь-то вы с собой привезли?» Куда бы ее, не в ладошки же…

– Ирин! – Сосед схватил ее за плечо, пытаясь вывести из транса. – Ира! Ай, ну тебя!

Он аккуратно подхватил девочку и понес к выходу со двора. Ирина вроде как увидела это, но мозг все еще был сосредоточен на том, как быть с кровью. Нельзя же ее тут оставлять, это же не просто чья-то кровь, это кровь Мариночки, она нужна ей: каждый знает, что человек без крови не может, значит, чтобы с Маришкой все было хорошо, ей надо… Надо…

Ирина пришла в себя резко, будто из воды вынырнула. Сознание вновь стало четким, она точно поняла, что произошло, насколько серьезна травма дочери и что надо делать. Мать девочки вскочила и побежала к дороге, даже не взглянув на все еще воющую жену Виктора.

– Стой! Стой, говорю! – крикнула Ирина соседу.

Тот хоть и с ребенком на руках, но успел убежать довольно далеко.

– Ей в больницу надо! – ответил он, не сбавляя шаг.

Девочка громко дышала какими-то рывками. Кровь залила ее лицо огромным родимым пятном.

Ирина нагнала мужчину и преградила дорогу.

– Тащи ее к моей матери, – спокойно сказала она.

Мужчина открыл было рот – и закрыл. Он был не из коренных жителей Тихого. Переехал сюда четыре года назад. До этого работал совсем в другом исправительном учреждении, но накосячил и получил такой вот выбор: немедленное увольнение с лишением стажа и звания или перевод в Тихое. Для человека, уже больше десяти лет проработавшего в системе исполнения наказаний и ничего, кроме этого, не умеющего, это и не выбор был вовсе, а насмешка.

Он понятия не имел, кто мать Ирины, и решил, что, возможно, она врач. Поэтому, вздохнув, произнес:

– Показывай дорогу.

Тяжелые капли дождя наконец начали падать на землю. Тихое укрыло грозой.

Бабушка Марины никаким врачом не была. Но ее внучке срочно нужна была… кровь. И таковая у матери Ирины имелась.

* * *

Обычно Вячеслав радовался своему положению заместителя начальника колонии. И хотя всего замов было двое: он и Аркадий, второй был не в счет. Этого очкарика, унылого душнилу, вечно копошащегося в бумагах и счетах, даже шеф не переваривал. И уж конечно, когда у него, шефа то есть, появилось некое особое поручение, обратился он именно к Вячеславу.

Все было так таинственно, что сомнений не оставалось: крупная премия в конце года Славке обеспечена. Уж шеф найдет, за что выписать, чтоб по бумажкам все красиво казалось. Ну а нет – того же Аркадия заставит придумать. Славе, правда, попало: шеф был недоволен, что притащили одного из братьев, – никому не сдавшийся одиночка подошел бы лучше, но переигрывать уже не решились.

Но, оказавшись на месте, Вячеслав понял, что плевать ему и на премию, и на дружбу с начальником. На все ему было плевать, лишь бы не оказаться той ночью в подвале колонии. Он старательно гнал от себя воспоминания, топил их в алкоголе, убеждал себя, что ему все привиделось, но только теперь даже проходить мимо окон было страшно. А когда стекла вдруг издавали какой-нибудь звук, пускай и самый естественный, Вячеслав тут же вздрагивал. И это несмотря на три опустошенных пузырька валерьянки, что валялись в мусорном ведре, и весь выпитый этиловый спирт.

Нервы мужчины не собирались успокаиваться. Этой ночью, когда на Тихое полил дождь, Славе было особенно хреново. Капли барабанили по стеклам, ветер бил в них, и оттого он метался с кухни в гостиную и обратно, снова и снова проверяя окна…

Поскольку на улице было темно, а в доме – нет, Вячеслав в какой-то момент испугался, что может пропустить изменения в стекле, просто не заметит их из-за бликов, и, выключив свет, наворачивал очередной круг по своим скромным квадратным метрам жилплощади. Тут же вспомнил свой детский страх темноты, который вроде бы давно перестал его преследовать, а теперь под стрессом вернулся.

– Нет-нет-нет, ни хрена мне не будет! – сказал вслух Славка заплетающимся языком, пытаясь убедить себя, что бояться ему нечего. Сколько уж бессонных ночей он провел вот так, в панике, и ничего, пережил – ничто за ним не явилось. И с чего бы жуткой твари вдруг лезть сегодня?

Он отпил из горла, едва ощутив, как водка обжигает горло, и даже не стал закусывать – только громко рыгнул, довольный собой и тем, как он смог себя успокоить. И правда, чего он волнуется-то? Ну и хрен с ним! Даже если ему не привиделось все это тогда в подвале, – ну и что? Там ведь какая-никакая, а целая система понадобилась, чтобы… Короче, даже если ОНО и правда там было, то до него, Вячеслава, не сможет и не захочет добираться, верно? С Залепиным-то все ясно, он сразу орал, что тварь его, мол, пометила… И, вспомнив это, Слава замер. Посмотрел на свои толстые, пожелтевшие от сигарет пальцы – те немного плыли в пространстве от выпитого.

По спине пробежал холодок. В памяти открылась картинка, как он касается уже потерявшего сознание Васи Залепина и как чувствует на вот этих самых пальцах нечто, что сначала принял за пот. И лишь потом до него дошло, что это именно та непонятная жижа, от которой здоровяк пытался избавиться. А если так… тварь и его самого пометила? Нет-нет! Не может быть, чтобы и он… Вячеслав понюхал пальцы – ничего необычного, но он всегда плохо различал запахи, это у него с детства еще, как гайморитом переболел. К врачу батя его не вел до последнего: насморк просто у пацана, чего занятых людей зря беспокоить? И потому как ни старался Славка, а унюхать ничего не мог. Но что, если по этой жиже тварь все-таки как-нибудь найдет его?

Ударил гром. Дважды. Вячеслав поднял голову, задумавшись. Как же это так? Но точно, удара было два: сначала один, громкий такой, а потом второй, гораздо тише, но будто бы ближе… будто бы… по стеклу… чем-то… Слава вскочил и на неверных ногах направился в зал, стараясь даже не дышать. Остановился в коридоре и постарался аккуратно выглянуть. И тут же уронил бутылку. В свете очередной молнии он увидел в окне то, чего боялся увидеть больше всего.

– Нет! Ну нет, блин! – Он орал еще что-то, и все это было смесью и ужаса, и отрицания, и торга. Он понимал, чем закончится это вот увиденное им зрелище, к чему оно в конечном итоге приведет. И затуманенный алкоголем мозг Вячеслава подсказал ему, что надо делать.

Слава всегда был мужиком. Настоящим. Батя убил бы его, если бы он таким не вырос. А самому бате, к примеру, как-то в драке ухо порезали, так что мочка висела на тоненьком кусочке кожи. И что, он ныл? Нет, он достал перочинный нож и отрезал себе мочку полностью, чтоб не болталась. Слава обожал эту историю, просил отца рассказывать ее снова и снова, а тому и самому нравилось ее повторять, особенно выпивши.

И вот сейчас батя бы гордился Славой. Мужчина поднял бутылку. Метнулся на кухню, достал нож для разделки мяса, хлебнул еще разок из горла. А потом одним махом рубанул по пальцам.

Первое, что он понял: стоило прицелиться. Вместо двух пальцев, которые касались жижи, он оттяпал три и серьезно порезал четвертый. Второе: он был уверен, что из-за алкоголя и храброго настроя ничего не почувствует. Но боль пришла мгновенно. Наконец, третье, чего он не предусмотрел в своей глупой попытке посоревноваться с давно уже мертвым отцом, по своей брутальной глупости запустившим пустяковую на начальных стадиях болячку: кровь хлынула настоящими фонтанами, и остановить ее было нечем.

Вячеслав взвыл так, что, будь у него соседи, непременно услышали бы крик, несмотря на дождь и гром. Но вот только жил он на отшибе поселка, зато поближе к колонии: так оно получалось и приходить домой на целых десять минут раньше, и спать перед выездом на смену.

– А-а-а! Сука! – протяжно орал Слава, а боль и не думала уходить, кровь тоже продолжала течь, хоть он ее и обматерил.

Но тут мужчина вспомнил, для чего вообще затеял эту ампутацию, схватил левой рукой отрубленные пальцы и бросился обратно в зал.

Со стеклом уже совсем была беда, и мужчина швырнул пальцы прямо в него. Обрубки ударились в поверхность, оставили кровавые следы и упали: пара на подоконник, а один – на пол, покатился там и замер.

– Забирай, тварь! – крикнул мужчина и услышал, как его голос дрожит. Он стыдился этого, ненавидел себя, но чувствовал, что ревет. Боль начала отрезвлять его, а вместе с трезвостью приходило и осознание того, что он сделал. Он плакал и орал: – Отвали! Забирай и вали! Пожалуйста!

Но все эти крики были впустую. И тогда Слава сделал то, что батя бы уже точно не одобрил. За что вломил бы Славке по первое число. А если бы был под градусом, мог бы и покалечить – было как-то, пришлось ему с гипсом походить после воспитательной такой беседы от бати. Потому что трусость батя не выносил ни в каком, даже самом оправданном виде, а сейчас Вячеслав побежал. Выбил дверь плечом, снеся хлипкую защелку, и кинулся на улицу. У дальнего конца ее, домах в семи, уже жили люди, там можно было найти помощь.

Вот только вокруг была куча других домов… и все с окнами… А он даже смотреть на них теперь не мог: сразу задыхался от ужаса. И потому Слава развернулся и бросился обратно во двор. Пробежал мимо крыльца, к забору, за которым виднелся лес. Перелезать не стал – просто выломал ржавый профнастил ногой и бросился сквозь невысокую траву подальше от всего стеклянного.

– Хрен тебе! Хрен! – орал он, убегая. Чем дальше удалялся от поселка, чем ближе был к лесу, тем больше верил в будущее спасение.

Земля под ногами неприятно хлюпала – тут и так было довольно болотисто, а из-за дождя почва совсем размякла. Стоило быть аккуратнее, но Вячеслав слишком торопился. Потому и не удержал равновесие, когда в очередной раз поскользнулся. Попав в ноздри, вода вызвала резкую боль в затылке, как бывает всякий раз, когда захлебнешься. Инстинктивно Слава поднял правую руку, чтобы в рану не попала грязная вода из глубокой лужи, в которую он угодил. Кое-как поднявшись, если не на ноги, так на колени, он огляделся. До леса было еще метров двадцать, но эти метры были полностью затоплены. Это маленькое, но все прибывающее озеро под ним начало краснеть: кровь из обрубков пальцев продолжала течь, под дождем даже с какой-то особенной тщательностью.

Слава еще успел подумать, что, несмотря на вид, нет тут, в сущности, ничего страшного: кровь ему потом перельют, переливают же ее вроде бы? Ну вот, не проблема!

Но в этот момент что-то схватило его за ногу, и вновь стало очень больно. Только в этот раз не в руке, а в том месте, где схватили: будто иглы в кожу впились. Хуже всего, его потащило в сторону и вниз, затягивало в лужу. Ничего не понимая, он осмотрелся и вдруг увидел то, что торчит из воды… то, что схватило его…

– Какого… – успел возмутиться он, а потом настал момент полной, но ужасной ясности.

Лужа… Лужа вокруг него. Ее поверхность – это же точь-в-точь то же самое, что и стекло. Отвратительная, сплошь в язвах и наростах лапа росла из воды все быстрее и каждый раз перехватывалась, теперь держа его за предплечье, и с огромной силой тянула на глубину. Слава уже не думал о том, что в рану могут попасть микробы, он отчаянно сопротивлялся, упирался в дно обеими руками, но тварь была сильнее… А еще с каждой секундой этой самой твари становилось все больше.

Как же он жалел, что согласился на предложение шефа.

* * *

К утру гроза прекратилась и должна была оставить ощущение свежести, но вместо этого ветер переменился и потянул с болот неприятный метановый запах.

Саня проснулся в семь часов под пение Паши. Фотограф пошел в душевую, включил там какую-то попсу и с удовольствием подпевал исполнителям на всю гостиницу.

Журналист вышел из своей комнаты, дошел до душевой, постучался и спросил:

– Паш, у тебя все хорошо?

Тот выключил воду, чтобы было лучше слышно:

– Да, а что такое?

– Звуки издаешь такие… Будто ты при смерти.

Фотограф заржал и послал приятеля куда подальше. Через десять минут он освободил душевую, но предупредил, что горячей воды нет.

– Ожидаемо, – пробурчал Саня и пошел под холодную, надеясь, что она приведет его в чувство.

Голова гудела – ночью он не столько спал, сколько боролся за сон. Он не помнил, что именно ему снилось, но просыпался раз десять, не меньше. Каждый раз в холодном поту.

«Все этот знак на двери, эта ломаная спираль», – догадался Саня. Он много думал о нем и даже решил записать все, что помнил. Эта история казалась важной для понимания того, что такое Тихое. Но сейчас, выйдя из душа и одеваясь, он заставил себя сосредоточиться на предстоящей встрече. Она обещала быть нервной. Скорее всего, они наслушаются и угроз, и предложений замять дело. И вся их защита – некий Данила Красноармеец и один звонок сверху.

Саня написал шеф-редактору, что через час они с Пашей выезжают, следовательно, человеку, который должен позвонить Богданову, стоит быть наготове. Михалыч подтвердил, что все в силе, а человек ждет их прибытия в колонию.

«Как встреча с прошлым?» – спросил шеф-редактор в чате. «Погано», – честно написал Саня. А в ответ получил смеющийся смайлик с комментарием: «Ну так иначе и не бывает, Сань!»

В холле гостиницы имелся электрический чайник, и Паша приготовил себе и напарнику растворимый кофе. Саня спокойно пил его, ожидая мужа Анны, а Пашка после каждого глотка кривился и рассуждал о том, что кофе «три в одном» – это и не кофе вовсе, а бурда, но это если ты хочешь оскорбить бурду, конечно, а вот настоящий кофе, он…

Просто удивительно, как были устроены вкусовые рецепторы этого человека, способного глушить чистоганом любой дешевый коньяк и не морщиться и одновременно с этим ныть, что, например, арабика слишком водянистая, да и робуста в последнее время испортилась и оставляет во рту совсем не тот букет.

Мужа Анны, а точнее его машину, они услышали издалека. Восхищенный надрывающимся криком мотора, Паша выбежал на крыльцо, увлекая за собой Саню. К гостинице подъехали старенькие «жигули» шестой модели, настолько потрепанные, что на машину хотелось положить огромный подорожник. Иного способа вылечить эту больную скотинку просто не виделось.

Усатый Степан Петрович казался лет на десять старше Анны. И на полторы головы ниже своей жены. Но у него была бесконечно обаятельная улыбка и способность разговорить кого угодно. Одновременно представляясь и выясняя имена «господ режиссеров», как он их назвал, Степан Петрович тут же стал помогать Пашке с сумками. Он казался небольшим ураганом и ощущался более живым, чем все окружающее Тихое. Даже энергичный Пашка на его фоне как-то померк.

– Так я, значит, покумекал, чего и куда, – сказал он где-то посередине предложения, в котором выяснил, как они провели ночь в гостинице, – и определил, так сказать, точки фокуса – главные места, которые вам надо посмотреть! Да на ключ закрывай! – Это уже было Пашке, которого за пару секунд до этого жестами отправили запереть здание гостиницы. – Так что, в общем, садитесь, щас все покажу, ты подопри ее снизу, иначе не закрыть, все места тут у нас красивые, есть даже деревня шусов, да говорю же, провисла она, про шусов-то слышали?

Пашка наконец справился с дверью и залез в машину на заднее сиденье, подвинув свои же сумки с оборудованием. Фотограф смотрелся в машине китом, который пытается спрятаться за занавеской, ему явно было неудобно, но лицо выражало сплошной восторг. Он завалил Петровича вопросами о машине, признался, что в детстве у отца была точно такая же, но уже давно не на ходу. Их эмоциональный диалог, где один вечно перебивал другого, выглядел как термоядерный взрыв: с одной стороны, оторваться не можешь, с другой, слишком ярко, аж страшно.

Где-то в середине разговоров о машине успели сойтись по оплате «турпоездки». Петрович назвал неприлично большую сумму, но после этого за десять секунд успел назвать с тысячу причин, почему дешевле у него ну никак не получится, а если других попросить, то у-у-у, обберут, жулики, как зима листву с деревьев, и не поморщатся, и тут все такие, кроме него. Саня сдался и протянул ему купюры.

– Вы отвезите нас к колонии, – сказал журналист.

– Обязательно, но она не в первой тройке, сначала на деревню шусов посмотрим, а про шусов-то я не рассказал, значит, короче…

– Нет, сначала в колонию, – прервал его Саня. – Нас туда даже внутрь обещали пустить.

– А что ж вы там за кино собираетесь снимать? – И еще прежде, чем ему успели ответить, хлопнул себя по лбу: – А, так эти вот сериалы по НТВ, их в натуральных, что ли, колониях снимают? А я думаю, как такие декорации реалистичные делают, ну киношники, ну молодцы, и правда, а зачем строить подделку, это ж куча денег, а тут все есть, только вас вряд ли пустят. Нет, ну если настаиваете, то поехали, конечно. Мне просто не хочется – а отчего?

Тут он замолчал. Среди сотен его вопросов, оказывается, встречались и нериторические.

– Отчего? – нашелся Паша.

– Так я же работаю там, ну не прям в самой колонии, а в гараже при ней, механиком и шофером, вот мне и неохота: вчера там смену отпахал, сегодня вроде как выходной, а вы меня опять туда тащите, может, к шусам лучше?

– А что за шусы? – спросил Пашка.

И Саня представил, как Петрович сейчас затараторит про шусов, а потому решил рассказать сам:

– Народ местный. Жили тут еще до прихода Российской империи. Странные ребята – люди в основном к рекам жмутся, там и пропитание, и торговля, а эти всё больше в глухих болотах селились. Их поэтому всегда немного было, но зато, когда империя сюда пришла, особо с шусами не конфликтовала: живут себе в дебрях, ну и пусть живут, больно эти болота нужны кому. Очередной Пармы со сражениями против захватчиков, а потом наказаниями за непослушание не случилось, короче. Уже при Союзе, когда тут начали что-то строить, выяснилось, что от шусов-то почти ничего не осталось.

– Вот деревня, которую хочу показать, – вставил свои пять копеек Степан Петрович. – В пятидесятых, когда Тихое закладывали, там еще человек десять жило, а сегодня уж и вовсе никого.

– Этнографы со всего Союза в Тихое понаехали, – продолжил Саня. – Оно и правда было интересно, народ, считай, почти не изменил образ жизни за последние четыре столетия, держался особняком.

– Так чего, может, к ним все-таки? – с надеждой спросил водитель.

Саня отрицательно помотал головой. Степан вздохнул и завел машину. Внутри она звучала ничуть не тише, чем снаружи. Саня даже схватился за ручку над дверью – казалось, что дно машины в любой момент может выпасть, и вот только то, что он держится, спасет его от превращения в кровавую массу на неровной дороге.

– Слушай, а лицо у тебя знакомое, снимался, что ли, где-то? – спросил водитель у Сани.

Саня посмотрел в зеркало заднего вида, поймал взгляд Паши. Тот лишь пожал плечами, мол, хочешь – рассказывай, не хочешь – соври, дело твое. Журналист не знал, как лучше поступить: все равно правда вскроется, а врать Петровичу не хотелось – мужик он вроде хороший. И так уже его обманули насчет цели посещения колонии. С другой стороны, ну вскроется и вскроется – их завтра уже тут не будет. А что в Тихом будут про него, Саню, думать, когда он отсюда уедет, ему было без разницы. Но в итоге совесть победила.

– Я жил здесь. Кузнецов я, Сашка.

Петрович так вдарил по тормозам, что машина дала юз и чуть не ушла в овраг.

– Да ладно? – весь светясь от счастья, спросил мужик. – Кузнецов? Мамка у тебя еще красивая какая была… Даша звали?

– Ага.

– Жива-здорова?

– Да, в Москве живет.

– Кузнецовы! Помню, как не помнить! Она у тебя в школе работала, так ведь Анка моя как раз учебу закончила, как твоя мама туда устроилась! А папка твой, он… – Петрович замолчал, вспомнив, что случилось с отцом Сани. – Ну, в общем, помню вас, как не помнить. Ты с пацанами у Галки, сестры моей, вишню обдирал! Безногая такая…

– Галина Петровна? – удивился Саня не только совпадению – вчера про нее вспоминал, – но и тому, что она была сестрой Степана. – Ваша сестра? Так ей лет же…

– В этом году семьдесят три должно было стукнуть, да только… царствие ей небесное, – ответил водитель. – Ну да, у нас приличная с ней разница была, так уж вышло. Она преставилась шесть лет уж как. Ну ничего себе! Кузнецов! Ну молодец, что вернулся, не забыл про малую родину. Поднялся в Москве и сейчас родному поселку решил помочь?

Саня кивнул: ложь про кино становилась все отвратительнее.

Поехали дальше. Всю дорогу Степан Петрович не умолкал, вспоминая Кузнецовых. Большую часть из того, что он рассказывал, и тех людей, которых упоминал, Саня не помнил, хоть убей. Но ближе к колонии, похоже, и у водителя закончились истории. Проехав сквозь лес, скоро оказались на неожиданно лысой, совсем без деревьев, территории. В центре ее красовалось темное приземистое здание колонии номер шестьсот тринадцать. Оно было гораздо меньше, чем помнил Саня. Но над стенами все-таки зубоскалила колючая проволока, тут и там виднелись вышки, с которых охрана наблюдала за периметром.

– Ни фига себе полянка, – прокомментировал Пашка, который тоже заметил отсутствие деревьев вокруг исправительного учреждения.

Саня объяснил:

– Лес специально вокруг вырубили. Чтобы вокруг колонии был обзор для охраны, на случай побега.

Услыхав про побег, Степан Петрович бросил на собеседников быстрый взгляд:

– Слушайте… – Даже тон у него изменился. Он перестал тараторить, а подбирал каждое слово с осторожностью и медлительностью человека, впервые севшего за руль и пытающегося выяснить, куда бы тут нажать, чтобы и поехать, и при этом не до ближайшего дерева. – Наверное, все-таки погнали отсюда. Не пустят вас сейчас, у нас там… Проблемы, в общем, в колонии. Начальнику сейчас не до вас будет.

– Ты нас подвези, – сказал Пашка, – а там посмотрим.

Степан Петрович только вздохнул и махнул рукой – дело, мол, ваше, но я предупреждал.

Саня позвонил шеф-редактору:

– Мы рядом.

– Ну давайте, ни пуха, как говорится, ни хрена, – ответил начальник и заржал над своей шуткой.

Подъехали к воротам колонии, тут же рядом находилась дверь проходной. Саня с Пашей поблагодарили Петровича, который все еще не верил, что их пустят, и предлагал фотографу даже не брать его здоровенные сумки, чтобы не таскать туда-сюда лишний раз. Но они зашли. Их встретило типичное захолустное казенное заведение с блевотными зелеными стенами, по большей части осыпавшимися.

– Кто такие? – спросил охранник на КПП. Судя по погонам – сержант.

Ему молча протянули журналистские удостоверения. Тот внимательно посмотрел на них, пожал плечами и вернул:

– А чего надо-то?

Паша наклонился к окошку, чуть не просунув голову:

– А ты позвони начальнику колонии, и он тебе скажет, чего нам надо.

Тот удивился неожиданной наглости. Но взял трубку телефона и набрал внутренний номер:

– Игорь Валерьевич, тут двое журналистов… – Он замолчал, потому что его перебили. – Да, уже приехали. Да вот прямо тут уже, передо мной.

В разговоре наступила пауза. Было понятно, что Богданов сейчас решает: ослушаться начальства, что может иметь непредсказуемые последствия, или попытать счастья с журналистами? Вряд ли он уже сообразил, что к чему, вряд ли верит, что его через журналюг решили подставить. Скорее думает, что его хотят припугнуть, напомнить, так сказать, его место.

Между тем охранник на КПП не знал, как ему быть, и поэтому спросил:

– Что делать-то, Игорь Валерьевич?

Послышался короткий ответ. Охранник по привычке кивнул – словно собеседник видел его. Сообщил, что все понял, положил трубку и нажал кнопку вызова на пульте. Через минуту в помещение зашел хромающий, изможденного вида сержант, которому коллега с КПП сообщил:

– Ген, проводи журналистов к Богданову.

Гена посмотрел на ребят и, увидев Сашку, замер. Журналисту лицо сержанта тоже показалось знакомым.

– Ген, ты слышал, нет? – послышалось с проходной.

– А, да, идем.

Охранник на КПП вскочил:

– А! Мне сумки ваши надо досмотреть!

Пашка посмотрел на свои баулы и спокойно ответил:

– Не надо. Позвони Игорю Валерьевичу еще раз, уточни.

Охранник подумал над этой идеей, а потом махнул рукой, разрешая идти.

Шли они узкими коридорами административного здания, предназначенного для охраны. Само собой, ни одного заключенного они по пути не встретили. Поднялись на верхний, третий, этаж, где убогая отделка неожиданно превратилась в красивые, убранные деревянными панелями стены, качественный пол из крепкого ламината и подвесной потолок с точечными светильниками. Вокруг красовались растения в горшках, на стенах висели какие-то картины.

«Этаж начальства, ясно», – сделал вывод Саня.

Пашка достал из сумки фотоаппарат и на ходу сделал пару снимков.

– Эй, у нас запрещено… – начал было Генка.

Но Паша осадил его:

– Нам можно!

Подошли к большой дубовой двери, покрытой лаком. Табличка на ней сообщала, что кабинет принадлежит начальнику колонии Богданову Игорю Валерьевичу. В кабинете послышались шаги, дверь открылась изнутри. Саня представлял себе Богданова совершенно иначе. Но он оказался худым и серым, с какими-то карикатурно большими очками, словно из советских комедий про профессоров и умников. Еще и кипу бумаг в руках держал так, будто ничего ценнее их нет на свете.

Гена отдал честь, на что ему махнули рукой и тихо, голосом человека, который не привык командовать, сообщили:

– Ну вольно, Ген, чего начинаешь-то… Ты, вообще, чего тут?

– Да вот, Аркадий Семеныч, привел к шефу…

Оказавшийся никаким не начальником колонии полковник снова махнул рукой: мол, да ладно, он это так, к слову, спросил, а вообще не его это дело. Прижал бумаги посильнее и удалился прочь.

Саня вновь поймал взгляд провожающего, который наконец решился спросить:

– Слушай, дружище, а тебя, случайно, не Саша зовут?

И тут Саня вспомнил.

– Гена? – удивленно спросил журналист. – Генка Моряков?

– Кузнецов, это чего, реально ты? – улыбаясь, спросил охранник.

Гена и Саня смущенно протянули друг другу руки, а потом им одновременно пришла мысль: как-то это маловато для друзей, которые так давно не виделись, – и обнялись, похлопали друг друга по плечам, убеждаясь: да, собеседник реален, вот он.

Память Сани выдавала какие-то светлые ностальгические картинки. Вот они с Геной классе в шестом строят плот на местном болотистом пруду и отплывают на нем метров на восемь, прежде чем переворачиваются. Оба выбираются на берег и грустно бредут домой, обсуждая, как попадет за мокрую одежду. По пути проходят через территорию хлебозавода, а там стоят цистерны с горячей водой, от которых идет сильный жар. Они снимают футболки, штаны и даже трусы и кидают на цистерну сушиться, радуясь своей изобретательности. В этот момент кто-то из работников хлебозавода замечает их и обещает вломить по первое число: играть рядом с цистернами нельзя – сколько уже детей с ожогами увезли в больницу! Они в панике убегают, а потом вспоминают, что одежда так и осталась сушиться… В итоге оба получают дома в два раза сильнее, чем предполагали.

Калейдоскопом в голове Сани проносятся воспоминания: как ржали на уроках, как после них играли на площадке возле школы, как мечтали уехать отсюда…

– Значит, ты теперь журналист? А к Богданову-то чего? – удивленно спросил Гена.

Саня вспомнил о задании и стал серьезнее:

– Слушай, давай после пообщаемся. Телефон мой запиши.

Генка кивнул, записал номер на дешевый, с трещинами на экране, телефон. Сделал прозвон:

– Ну давай, заходи. – Он встал у двери. На вопросительный взгляд старого приятеля ответил: – Я по правилам вас тут должен ждать.

Журналист и фотограф вошли в кабинет начальника колонии номер шестьсот тринадцать.

Богданов Игорь Валерьевич оказался человеком не просто грузным, а циклопическим, особенно в районе живота. Удивляло, как он влез в свое кожаное кресло. Не обращая внимания на вошедших, он продолжал водить по столу мышкой компьютера, которая в огромной его ручище казалась крохотной, чуть не игрушечной. При этом он смотрел в монитор, читая что-то, едва шевеля губами. Судя по лицу, которое он периодически корчил в гримасе отвращения, прочитанное ему не нравилось.

За спиной Богданова висели два портрета: президента и губернатора. Там же красовался огромный деревянный герб Российской Федерации. На другой стене висело древнее декоративное оружие: мечи, шашки, мушкеты и лук шусов. Последний, возможно, декоративным не был. Саня его сразу узнал: шусы свои луки богато украшали птичьими перьями. Еще одно, казалось, давно забытое воспоминание из детства, из местного краеведческого музея, который располагался то ли на втором, то ли на третьем этаже Дворца культуры.

– Игорь Валерьевич, – начал было Саня, но тот перебил его:

– Присаживайтесь пока.

Саня с Пашкой переглянулись. Последний пожал плечами, поставил сумки, открыл и начал доставать треноги и световое оборудование, штативы и камеру. Саня сел на деревянный стул напротив Богданова и стал ждать. Про себя он решил, что, какие бы дела у начальника колонии ни были, им дадут от силы минуты две, после чего напишет сообщение Михалычу. И тогда Богданову позвонят снова, на этот раз, как надеялся Саня, поговорят с ним грубее.

Пашка успел установить и включить камеру, даже начал возиться со светом, когда Богданов наконец отвлекся от компьютера. Он осмотрел кабинет так, будто увидел его впервые, потом таким же взглядом посмотрел на журналиста и фотографа. Усмехнулся.

– Снимать, значит, собираетесь, – сказал он. – Мне не сказали, что будете снимать.

– Ну, вы перезвоните, уточните, – предложил Саня.

Богданов опять зло усмехнулся. Кто бы с ним ни общался, перезванивать этому человеку начальник колонии не хотел ни при каких обстоятельствах.

– Так, слушайте сюда, – сказал Игорь Валерьевич. – Времени у меня нет, так что в темпе вопросов пять…

– У нас больше, – перебил его Саня, изо всех сил стараясь сохранять ледяное спокойствие. Он прекрасно знал, что собеседник применит такую тактику: «Да, я вас пустил, меня заставили, но, сами понимаете, человек я занятой…» И он готов был сжечь свое журналистское удостоверение, если позволит себя вот так запросто отсюда выкурить. – И мы зададим их все.

Игорь Валерьевич не привык, чтобы с ним так разговаривали. Он злился, а злость его обычно пугала окружающих. И он перешел к следующей тактике:

– Вы, молодой человек, – он чеканил каждое слово, не скрывая ни злобы, ни презрения, – много на себя не берите. Я вам не шушера какая-нибудь так со мной разговаривать, не звездулька-однодневка, или с кем вы там привыкли общаться! И вы не на дискотеке в модном клубе, а на особо охраняемом режимном объекте! Тут, знаете, всякие случаи бывают…

Он осекся, потому что Саня начал печатать в телефоне. Богданов разозлился еще сильнее:

– На меня смотреть, когда я с тобой разговариваю!

– Не могу, – насколько возможно спокойно ответил Саня. – Я пишу сообщение моему шеф-редактору, что разговаривать вы отказываетесь. Он немедленно передаст это… Ну, вы знаете кому.

Богданов подался вперед:

– С чего я отказываюсь-то? Кто вам сказал, что я отказываюсь? – Он откинулся обратно и сменил тон. – Я границы разговора хочу обозначить, а не отказываюсь от него!

Саня убрал телефон. Наступило время третьей тактики, и вот тут надо было быть особенно осторожным.

– Ребят, – сказал Богданов, поднимая руки. Тон сменился на дружеский. – Давайте так, я же не злодей какой-нибудь. Вам нужен материал, это я понимаю. У нас тут, в колонии, знаете какие случаи бывали… Особенно при прошлом начальстве. Я вам такое расскажу, не на статью, а на целую книгу хватит!

Он по-доброму улыбнулся:

– Ну как, парни, договор?

– Да, – согласился Саня, – но сначала про побег Залепиных поговорим.

Улыбка Богданова исчезла так же внезапно, как и появилась. Он посмотрел на Пашку и спросил:

– Камера включена уже?

– Да.

– Давай на минутку выключим.

– Нет.

Он помотал головой, разгоняя дурные мысли. Посмотрел на Саню и сказал очень спокойно:

– Я сейчас крикну, сюда набегут мои ребята. Ты, может, и успеешь отправить сообщение свое, но пользы вам лично от этого никакой уже не будет. Тут у нас в болотах люди пропадают через день, хрен кого найдешь.

И это уже была отнюдь не тактика. Возможно, впервые с того момента, как журналисты зашли в его кабинет, Богданов говорил предельно честно. Саня попытался объяснить ситуацию:

– Вам стоило сделать это до того, как мы зашли и сообщили, что мы здесь. Могли бы тогда сказать: «Знать не знаю, никаких журналистов не видел». А теперь уже поздно. Они приедут, они будут рыть и накопают… А главное, я же родился в Тихом, Кузнецов Сашка, может, помните?

Глаза Богданова расширились. Саня не ожидал, но очень обрадовался, что его местное происхождение вызвало такую реакцию.

– Я вот вас очень даже помню. Вы тогда еще никаким начальником не были, жили через две улицы от нас. Мама моя тут учительницей была, с вашей женой дружила. И когда я зашел, охранники ваши меня вспомнили… Короче, давать заднюю поздно.

Саня шел ва-банк и знал об этом. Но если Богданов не побоялся произнести такие угрозы под запись, то отступать ему уже точно было некуда.

Игорь Валерьевич растекся по креслу. Молчал с минуту, не меньше. Потом наклонился головой над столом и подпер ее руками.

– Сука, – тихо сказал он. – Кузнецов Сашка, значит… Как же так-то? Ты почему тут? – Богданов вопросительно посмотрел на Саню, и тот растерялся: странный был вопрос.

– Потому что… задание редакции, – это лучшее, что он смог придумать.

– Вот оно как… Ну да, ну да, конечно…

Речь Богданова стала тише, в нем уже не чувствовалось ни власти, ни самоуверенности. Он открыл верхний ящик стола и достал оттуда бутылку виски. Она была в подарочной упаковке – явно дорогой презент. Он нещадно вскрыл его и стал пить прямо так, из горла.

Саня посмотрел на Пашку. Тот стоял возле одного из световых боксов и смотрел на пьющего огромными глотками Богданова даже как-то восхищенно.

Начальник колонии с шумом поставил бутылку на стол.

– Игорь Валерьевич, мы хотим узнать…

– Про Залепиных, да. Вот чувствовал, что все это… что карма мне обратно вдарит. Но выбора не было. Вы поймите, если б во мне было дело, я бы ни за что на такое… Но тут-то…

Он вроде бы и хотел рассказать больше, но посмотрел на Саню, на Пашку, на снимающую камеру и вдруг осознал, что не сможет добиться ни сочувствия, ни понимания. Вместо этого он вдруг спросил у Сани:

– Я в заднице, да? – Показал пальцем вверх. – Там уже все решили?

Может, и не стоило, но Богданов с первых минут вел себя слишком нагло, слишком самоуверенно, и вот эта его вдруг проявившаяся слабость никакой жалости не вызывала. И поэтому Саня ответил без обиняков:

– Да.

Богданов обреченно кивнул:

– Хрен вы доберетесь… Не докопаетесь, поняли? Не найдете!

В этот момент он снова потянулся к выдвинутому ящику стола, но вместо очередной бутылки достал оттуда пистолет. Деловито снял его с предохранителя, передернул затвор и, прежде чем Саня успел хотя бы испугаться, засунул ствол себе в рот.

Выстрелил.