Сообщение для Паши: часть 2 из 2.

Я пишу эти два сообщения в больнице, потом передам твой телефон курьеру. Прости, пришлось прочитать некоторые твои переписки, чтобы найти чат с арендодателем квартиры и узнать, где вы с Ириной сейчас живете. Ты получишь свой телефон, а вскоре и эти сообщения. Забавно… Я пишу в будущем времени, а для тебя это уже станет случившимся прошлым.

Время… Вот что было главным. Не пространство. Время, Паш. Оказавшись в их мире, я посчитал, что попал в ад… я думал, что брожу там среди дьявольских отродий… Но я остался там же, где и был. Изменилось лишь время.

Ты спросил, что я там видел. Бензиновые небеса, мир, доживающий свои последние часы, полный агонии. Но среди разбросанных там каменных осколков я узнал построенные нами здания… Руины наших городов, деревень и поселков.

Я не знаю, что мы сделали, что за оружие применили. Но мы сломали нашу планету. Я оказался в самом центре воронки, образовавшейся от одной из этих чудовищных, упавших с неба смертей. Это была совсем не обычная бомба: она не только погубила все живое, но даже надломила саму ткань пространства и времени. Создала трещину… Которая протянулась даже назад в прошлое. Спутала вчера, сегодня и завтра, дала возможность бродить между ними…

Благодаря этому девушка из племени шусов, из далекого для нас прошлого, нашла тебя, провела с тобой ночь, и не одну… Точнее, для тебя это была всего лишь одна ночь, но для нее – много ночей в разные моменты ее жизни. Она снова и снова пользовалась созданной в далеком будущем трещиной во времени и приходила в ту самую палатку в ту самую ночь, что вы провели вместе.

Абрамов думал, что открывает врата в Эдем. Потом решил, что создал проход в Преисподнюю. А на самом деле он просто на свой лад воспользовался одной из трещин, что появилась из-за неизвестного мне оружия в будущем. Кто его применил и почему решил это сделать? Я не знаю. Пока не знаю. Но раз где-то в Восточной Германии тоже наблюдали те же физические эффекты, которые Абрамов позже назвал потоком, выходит, что те страшные бомбы взорвались по всему миру. В каком-то будущем, не знаю, насколько отдаленном, человечество решило погубить само себя и обрекло своих потомков на жуткие страдания…

Ты уже понимаешь, о каких потомках я говорю, верно?

Ангелы Абрамова, черти, мерзостни – мы называли их по-разному. А должны были называть своими детьми. Выжившие в ужасных условиях умирающего мира, измененные его сломанной физикой, эти создания страдают каждое мгновение своего существования. Они отчаянно ненавидят нас за то, что мы сделали, за то, на что их обрекли. Они адаптировались, кровь исцеляет их от ужасных травм и даже способна помочь нам, но, даже приспособившись, наши потомки… не простили. Потому они проживают свои жалкие, полные боли жизни в вечных поисках возможности отомстить нам – ворваться в наше время и вкусить нашей плоти. Не из-за вечного даже своего голода, но из злобы на нас. Злобы, которую… я могу понять.

Их кровь, что помогла мне выздороветь в детстве, спасла меня и от их нападений. Каким-то образом она заставляет их принимать меня за своего. И я хочу этим воспользоваться.

Паш, я ушел, потому что открывшаяся правда не дает мне покоя. Я должен… хотя бы попытаться что-то исправить. Когда-то наивный юноша, с совершенно детским максимализмом, поступал на факультет журналистики, чтобы изменить мир. А сейчас мне представился шанс и правда его изменить, даже, быть может, спасти. Я обязан хотя бы попытаться. Тот юноша не простит меня, если я не попробую.

Позаботься об Ирине и Маришке. Они достаточно настрадались и заслужили лучшей жизни.

Ирин, пожалуйста, ради меня, будь счастлива.

Ваш друг на все времена (надеюсь, ты оценил игру слов), Сашка Кузнецов.

* * *

Ирина злилась. Она привыкла играть мужчинами, как профессиональный музыкант на своем инструменте, умела легонько коснуться нужной струны, чтобы задать необходимую тональность. Она контролировала ситуацию – всегда.

А потом стала встречаться с ним и решила бросить старые игры. Не использовала его, не манипулировала, просто жила, как когда-то, когда была еще совсем наивной студенткой. Просто любила.

И получается, что сама оказалась в сетях манипуляций, что сама стала инструментом, что играли на ней как хотели, – так, что ли? Как же это несправедливо, больно и до слез обидно.

Ирина пыталась отвлечь себя, отходила от ноутбука, заставляла себя думать о чем-то другом, но снова возвращалась к экрану. Вот уже несколько дней не могла успокоиться.

Дура! Дура, дура, дура! Ведь знала же, какой он, при первой встрече еще раскусила. Понимала, что Пашка – типичный бабник. А потом решила, что сможет своей любовью заставить его измениться. А он, оказывается, все это время ей просто подыгрывал, делал вид, скотина такая, а сам…

Что она найдет в этой скрытой папке? Переписки с другими? Фотографии? Видео?

Она снова встала из-за стола и отошла. Вечерние улицы Москвы гудели машинами, сверкали рекламой и окнами кафешек и магазинчиков. Она вспомнила, как они восхищали ее, когда три года назад, приехав сюда, она впервые прогулялась по московской брусчатке. Раньше думала, что Москва – это просто большой Черметск, а оказалось, будто в другой мир переехала.

У Марины уроки заканчиваются через час, он обещал, что зайдет за ней в школу и они вместе придут домой. Если и действовать – то сейчас.

Ирина сделала три решительных шага от окна обратно к столу, села и начала подбирать пароль. Ни дата Пашкиного рождения, ни названия любимых им групп и фильмов, ни кличка собаки, которую мама с папой подарили Паше в детстве и фотографии которой стали его первыми шагами на профессиональном пути, – ничего не подходило. Как же так…

Он, казалось, никогда от нее ничего не скрывал: уходя в душ, оставлял телефон где попало, даже зная, что она может легко его разблокировать и все прочитать. Он не стал менять пароль к нему с того самого утра в поезде. И сначала Ирина этим пользовалась, думала найти что-то, но время шло… Она успокоилась, просто посчитала, что переросла дурацкую ревность и научилась доверять. Потому что сама стала открытой книгой: жила так, что Пашке, даже если бы он очень захотел, переживать было не о чем. На попытки знакомиться она всегда честно отвечала, что не заинтересована в этом, потому что у нее уже есть мужчина и другой ей без надобности… И чувствовала тепло внутри, когда произносила это.

А оно вот как оказалось… Получается, Ирина просто расслабилась, и зря. Запароленная папка на компьютере была спрятана так, что Ирина нашла ее по чистой случайности. Начала вбивать пароль наугад – все, что приходило на ум. Папка оставалась недоступной, а до прихода Паши с дочерью оставалось минут двадцать. И тут Ирину словно током ударило. Слово пришло на ум, вызвало каскад воспоминаний – от очень приятных до самых грустных. Навалилось на нее потоком самых разных чувств: там и злость была, и сожаление, и вина… Но и бесконечная благодарность. Много за что.

Нет, не может такого быть, просто не может – не могло это слово подойти. Но буква за буквой Ирина печатала его. Медленно, будто впервые видела клавиатуру. Затем вернулась к первой букве, удалила. И написала заново, но теперь сделала ее заглавной. Все-таки это фамилия, а значит, не с маленькой должна быть написана.

Папка открылась.

– Прости, Ирин, – произнес Пашка.

Она вздрогнула от неожиданности. Он оказался очень близко, видел, на что она смотрела.

– Не заметила, как вы пришли, – призналась она.

– Маришка внизу осталась. Подружек встретила, я разрешил ей часик с ними во дворе погулять.

Ирина кивнула – теперь ясно. Приди Пашка с дочерью, та бы непременно рассказывала ему какую-нибудь очередную приключившуюся с ней историю. Что она нового узнала в школе или увидела в интернете. А так он пришел один, и Ирина, увлеченная подбором пароля, его не услышала.

– На что я смотрю, Паш? – спросила Ирина, вновь переведя взгляд на экран.

Он подошел ближе, сел на пол рядом и все равно был едва ли не выше нее, сидящей на стуле. Притянул к себе:

– Я очень боялся тебя потерять, поэтому не рассказывал. Прости, Ириночка…

Она отстранилась. И потребовала громче:

– Что. Это. Такое?

И тут же раскаялась, потому что у Пашки глаза стали на мокром месте. Она поняла, что ему и правда очень больно сейчас, и мысленно отчитала себя за эту жестокость. Обняла его, коснулась ладонями легкой небритости щек, заглянула в глаза:

– Пашечка, я думала, ты тут баб от меня каких-то прячешь.

У него глаза стали размером со среднюю планету.

– Ты чего, Ирин? – Он аж задохнулся от возмущения. – Каких баб, Ириш, ну ты чего?! Кто мне нужен-то, кроме вас с Маринкой? Я же поэтому-то и не говорил…

– Паш… Это касается Саши, да? Поэтому пароль – «Кузнецов»? Ты же понимаешь, я должна знать.

Он грустно посмотрел на нее. На экран. Вздохнул.

В еще недавно заблокированной папке находились сотни разных файлов. Скрины статей из самых разных новостных источников – многие были иностранными. А еще фотографии с мест событий. Там и авиакатастрофы, и аварии на дорогах. Загадочные и очень кровавые убийства и не менее таинственные исчезновения. Политики, бизнесмены, военные из самых разных уголков мира.

– Ты помнишь, – начал Пашка, – когда мы узнали, куда от нас сбежал Саня, мы решили… ну…

– …что он умрет там, – произнесла Ирина, видя, что ее мужчине эти слова даются тяжело. Ей от них тоже становилось больно, но отчасти она с этим смирилась. Прочитав те сообщения Сани, она плакала тогда несколько часов, ненавидя его за этот выбор, но хуже всего… она понимала, почему он так поступил. Почему он не может не попытаться.

– Да, – кивнул Пашка, – мы думали, что он там наверняка умрет. Но, кажется… Кажется, он все еще жив… И правда делает то, что обещал. Пытается спасти мир.

Ирина непонимающе посмотрела на Пашу, потом на фотографии и статьи… Выбрала одну из них и развернула на весь экран. Тело южноафриканского диктатора, убитого в собственной спальне, было зацензурено. Похоже, труп был изуродован настолько, что СМИ просто не смогли опубликовать фото как есть, не преступив закон. Но теперь, понимая, к чему клонит Паша, Ирина внимательнее посмотрела на снимок. Окно над огромной, застеленной шелковым бельем кроватью.

– Это… Быть не может, Паш.

– Я случайно однажды заметил, а потом… стал замечать еще и еще… Раз в пару месяцев очередная смерть и… Это происходит не только сейчас, я нахожу такое и в старых газетах…

На окне в спальне диктатора виднелся блеклый отпечаток когтистой лапы. Если не знать, куда смотреть и что именно там надо увидеть, – обнаружить почти невозможно. Но Паша и Ирина знали. И видели.

– Они стали охотиться за какими-то конкретными людьми, – пояснил Паша. – Саня будто указывает им цели. Похоже, он начал узнавать подробности конца света, который ждет человечество. Не знаю, может, в разные времена для этого попадает, смотрит, что пишут в газетах, говорят в новостях… И ищет тех, кто несет за будущую катастрофу ответственность.

– Ты же видел, каким он оттуда выбрался, – возразила Ирина. – Еле дышал. Как он может быть… там… несколько лет?

– А кто тебе сказал, что у него прошло несколько лет? – удивился Пашка. – Может, для него там прошло всего пару часов. И большую часть времени он проводит… как бы здесь… Во временах до взрыва. Ищет, расследует…

– Думаешь, у него получилось? – спросила Ирина.

Она часто размышляла о тех сообщениях Сани. Не потому, что боялась за себя, – странным образом лично ее предстоящий Армагеддон не пугал. Может, потому, что неясно было, когда именно он случится – через пару лет или через пару веков. Но вот за Маришку она боялась. Вдруг именно на ее жизнь выпадет этот кошмар.

– Не знаю, – признался Пашка. – Но если да – почему остается там?

Ирина заметила, что, когда Пашка заговорил о возможном возвращении Сани, его голос дрогнул. Он перехватил ее взгляд:

– Нет, ты не подумай, я очень хочу, чтобы он опять был с нами, я просто…

И тут до Ирины дошло.

– Ты боишься, что я к нему уйду?

Пашка кивнул. Было видно, что ему и стыдно, и страшно это признавать.

– Ты пойми меня правильно, Ирин. Ты меня тогда в тамбуре выгнала. Злая на меня была ужасно. А потом пришла, прочитала сообщения от него и обняла меня. Извинилась. И сказала: я же вижу, мол, что нравлюсь тебе. Как приедем в Москву, позови меня на свидание, если хочешь. Я подумал: раз Саня не вернется, ты испугалась, что одна в Москве останешься, и вот…

– Что вот?

– Ну, вроде как запасным аэродромом меня сделала.

Ирина сложила руки на груди, злясь на Пашку. Но призналась себе: это она знает, что не поступила бы так. Это она знала, что изменилась. А он-то тоже не дурак, слышал о ее репутации в Тихом, понимал, какой она была и что провернуть такое она раньше вполне могла.

– Но ты… все равно позвал.

– Ну, потому что… влюбился. Но, в общем, эта странная перемена, которая случилась в поезде. От ненависти до нежности. Не знаю, я ее всегда очень боялся.

Ирина вздохнула. Да уж, дура. Надо было ему рассказать. Надо было объяснить.

– Никуда я от тебя не уйду, дурачок. А Саня… он вообще-то нас, считай, благословил.

Пашка вопросительно посмотрел на нее. И Ирина рассказала.

Через память – вновь очутилась в тамбуре того поезда. Где плакала от горя, не понимая, куда делся Саня. Не зная, что через десять минут, вернувшись в купе, прочитает сообщения и выяснит, что он совсем не просто так от нее сбежал. Но тогда там, в тамбуре, где пахло сигаретным дымом, потому что иные пассажиры бегали туда курить, прячась от проводницы, – она рыдала. В ужасе от своего будущего. Боялась, что в Москве она не задержится и ей снова придется вернуться в Тихое. Рыдала и умоляла Вселенную измениться, стать другой, такой, в которой у нее, Ирины, и ее дочери все станет хорошо…

И вдруг она услышала знакомый звук удара. Задрожала от страха, боясь поднять голову. Ей захотелось вскочить и убежать, но ужас мгновенно вытянул все силы до капли. Нет… Нет! Они же сбежали… Они далеко… Нет!

Медленно, опасаясь того, что ей придется увидеть, Ирина подняла голову. Посмотрела на окно тамбура. И увидела там отпечаток. Как всегда – прямо внутри стекла, не оттереть его, как ни пытайся. Но вместо того чтобы навсегда замереть от страха, ее сердце продолжило свой бег ровно и спокойно. По телу разлилось тепло. И Ирина убедилась, что кошмар остался далеко позади. Что теперь все у нее будет хорошо. И что Тихое… Тихое для нее закончилось.

На стекле виднелся отпечаток не когтистой лапы, а человеческой ладони. Ирине передали привет, пожелали хорошей дороги и счастья.

И она знала кто.