– Если ты считаешь себя везучей, потому что до сих пор жива, то очень сильно ошибаешься. Даже выйди ты на свободу, я все равно смогу убить тебя, стоит только захотеть, слышь, немая? Могу другим тебя заказать, могу и яду подмешать в еду, а ты ее сожрешь как миленькая.

Медсестру приказали освободить, и она собирала свои вещи. Шел пятый год пребывания Чхунхи в тюрьме. Глядя на нее, бросающую непонимающие взгляды, медсестра вдруг вздохнула и сказала:

– Если честно, я до сих пор не могу понять, стоишь ты того, чтоб тебя убили, или нет. Какой смысл зря марать руки? Но тебе все равно рано успокаиваться. Мои планы в любое время могут измениться.

Перед самым выходом из камеры она прошептала Чхунхи напоследок:

– Тебе, немой, я раскрою одну тайну. Помнишь Алюминиевую Маску? Этого подонка убила я. Так что для тебя я еще и спасительница. Но благодарить меня не надо. Просто мне было бы жаль, убей тебя он, а не я.

В тот момент была раскрыта самая большая загадка в истории тюрьмы – тайна смерти Алюминиевой Маски. Но медсестра так и не призналась, каким способом убила его. Ходили слухи, что она тайком посыпала мышьяком его маску, поговаривали и о том, что она подмешала яд ему в еду, но все это были только догадки, а правду она держала при себе.

Вскоре после выхода из тюрьмы медсестра занялась бизнесом: открыла публичный дом. Это стало возможным благодаря случайно найденной записной книжке казненной сутенерши. Блокнот полнился именами женщин, давших обещание примкнуть к рядам проституток, поэтому она без труда нашла тех, кто приносил бы ей деньги. Бизнес пошел в гору, и медсестра говорила мужчинам, которые от одиночества приходили в дом под красным фонарем:

– Ради бога, обращайтесь с девушками осторожно. Они могут запросто лопнуть, как шарики, наполненные водой.

После освобождения медсестры минуло еще несколько лет. За это время и Чхунхи простилась с молодостью. Все свои, можно сказать, лучшие годы она провела в тюрьме. Сменились заключенные, охранники, и тюрьма заполнилась новыми людьми. Никто уже не помнил истории с Алюминиевой Маской, Лепщиком, медсестрой и сутенершей. Рассказы об удивительной силе Чхунхи и о том, как она искусала лицо Божьей Коровки, тоже все забыли. Клетки наполнялись новыми историями новых арестантов. Таковы законы тюремных камер. Беркшир стала заключенной с самым большим стажем, но никто не обращал на нее внимания. И начальник тюрьмы, некогда проявлявший большой интерес к Чхунхи как к редкому экземпляру с точки зрения физической антропологии, совсем забыл о своем увлечении. Он был озабочен другими важными делами, и времени на какую-то немую заключенную у него не было.

Жизнь Чхунхи в тюрьме состояла из периодов молчания и забвения. Она боялась людей и всегда искала место в углу во избежание любых контактов. Ее чувствам, нежным и чистым, как молодые почки, нанесли глубокую рану. Но Чхунхи не знала, как превратить эту рану в лютую ненависть или изощренную месть. Боль для нее была просто болью, и ни во что другое она не перетекала. Рана не заживала, и в самом центре души образовался окаменевший сгусток. Таким стал внутренний мир Чхунхи.

Каждую ночь ей снилось, что она исчезает без следа, как исчезли все другие люди. Однако, открыв глаза, она всегда видела одно и то же: стены тюремной камеры. Поэтому она отправлялась путешествовать вглубь своей памяти, хранившей картины прошлой жизни. Этим способом она овладела во время жестоких пыток. Отныне Чхунхи жила своими путешествиями, снова и снова испытывая радость от общения с существами, близкими ее сердцу. Встречалась она и со слоном Джамбо, и с сестрами-близнецами. Их лица всегда сияли. Она часто останавливалась на кирпичном заводе, где пышно цвел мелколепестник. Но больше всего Чхунхи любила те мгновения, когда находилась в объятиях мамы. Ей так хотелось ощутить мамино тепло, но это, увы, никак не удавалось. Пока Чхунхи пребывала в своем иллюзорном мире, время в тюрьме медленно, но все же текло, а в стране назревали крупные перемены.

В политической карьере Генерала наступил критический момент. Приближались выборы, и уверенность в том, что его вновь переизберут, становилась все меньше. Политические противники все ожесточеннее давили на него, а расположение народа он потерял уже давно. В такой ситуации Генерал сделал решающий ход: обнародовал новый закон, который позволил ему удерживать государственную власть до самой смерти. Таковы законы диктатуры. Оппозиция всеми силами сопротивлялась, но новый закон гласил, что противодействие закону незаконно. Зато, чтобы снова расположить к себе народ, Генерал принял некоторые меры, в частности объявил амнистию заключенным. После провозглашения независимости это была самая масштабная в стране амнистия. Под нее попало много подследственных, и в их числе оказалась Чхунхи. Это произошло в одиннадцатое лето после ее заключения в тюрьму.

Чхунхи вышла на волю вместе с другими бывшими заключенными рано утром. Все надели одежду, оставленную в камере хранения при поступлении в тюрьму или принесенную родственниками, но Чхунхи не во что было переодеться, и она так и протирала синюю тюремную робу. У ворот собралась большая толпа, в основном семьи освобожденных. Кто-то радостно кричал, кто-то плакал. Торговки, переходя от одной группы к другой с деревянными ящиками на макушках, предлагали тофу – им принято угощать только что вышедших на свободу. Бывшие политические преступники, собравшись в одном месте, выкрикивали лозунги. У всех амнистированных перехватывало горло от эмоций, когда они прямо у тюремных ворот ели тофу, преподнесенный родственниками.

У Чхунхи не было никого, кто мог бы ее встретить. Пространство вокруг нее внезапно расширилось, она почувствовала, как закружилась голова, и стояла так в полной растерянности даже после того, как толпа бывших заключенных и их родственников рассеялась, унося с собой громкие голоса и крики. Голова раскалывалась от боли, Чхунхи никак не могла сосредоточиться. Наконец площадка перед тюрьмой опустела, и она осталась одна. За это время солнце поднялось и засияло высоко в небе. Спасаясь от горячих лучей, она присела на корточки у тюремного забора.

Неожиданно появилась старуха с большим деревянным ящиком на голове. Она подошла к Чхунхи и протянула ей кусок тофу, оставшийся после продажи. Чхунхи подняла глаза и посмотрела на нее. Гнилые черные зубы, глубоко посаженные мышиные глазки! Дух, устами шаманки предсказавший огненный столб! Олицетворение мести, столкнувшее жизни сотен людей в ловушку дьявола под названием пожар! Это была старуха, державшая столовую. Сначала Чхунхи показалось, что она где-то ее видела, и вдруг она отчетливо вспомнила, как эта старая женщина запирала аварийные выходы в кинотеатре «Кит». Вспомнила и ее леденящий душу смех. Но лицо старухи сейчас уже не внушало ужас, скорее, выражало усталость и одиночество.

Глядя на испуганную Чхунхи, она обнажила гнилые зубы и слегка улыбнулась. По ее глазам Чхунхи поняла, что торговка просит скорее взять тофу. Чхунхи осторожно приняла подарок. Затем медленно откусила кусок и начала жевать. Своеобразный запах и вкус соевых бобов ей понравились. Старуха, казалось, скинула с себя тяжелую ношу: она стояла рядом и спокойно наблюдала, как Чхунхи ест, затем уложила ящик на голову и в какой-то миг исчезла, чтобы никогда больше не появляться перед людьми. Вот такой она и запомнилась: безобразная кухарка, в молодости скитавшаяся по чужим домам; несчастная женщина, возлюбленный которой отнял у нее веру в любовь, когда посягнул на ее собственную дочь; скряга, пресмыкавшаяся, как червяк, и хватавшаяся за любую черную работу, но из-за денег же и расставшаяся со своей страдальческой жизнью, так и не успев потратить на себя ни одной монетки; поджигательница, отомстившая всему миру за несправедливость к ней страшным пожаром, в котором заживо сгорели сотни людей.

После исчезновения старухи Чхунхи все сидела и запихивала в себя тофу, пока не доела последний кусок. Потом она встала, прислонилась к забору и, оглядываясь вокруг, долго привыкала к тому, что видят глаза. Словно не решаясь сделать первый шаг, она еще немного постояла, затем медленно двинулась на юг.