Как и древний город, засыпанный вулканическим пеплом, Пхёндэ был стерт с лица земли. Люди, потерявшие в том большом пожаре родственников, поспешно покинули проклятую землю, чтобы забыть о постигшем их горе, и торговцам, оставшимся без покупателей, пришлось свернуть палатки. Когда закрылись стройки, уехали в другие города и чернорабочие в поисках новой надежды, собрали свои пожитки и женщины, зарабатывавшие на них. С отъездом женщин закрылись магазины одежды и косметики, предприятие по изготовлению вывесок и агентство недвижимости. За приезжими потянулись многие коренные жители, хотя у них особых причин покидать родные места не было; они уехали, скорее всего, за компанию. Административные учреждения остались без дел и в конце концов распустили своих сотрудников. Пастор лишился прихожан, проповеди читать было некому, и ему пришлось закрыть церковь. Пхёндэ напоминал город после разгула страшной эпидемии. Даже днем здесь нельзя было увидеть и тени человека.

Чхунхи проходила мимо железнодорожного вокзала. Это было спустя десять дней после возвращения в Намбаран. Она боялась покидать завод, но не могла больше терпеть голод и отправилась на поиски хоть какой-то еды. Вокзал, некогда кипящий жизнью, закрыли через год после пожара, и поезда больше не останавливались на этой станции. Пхёндэ, покинутый людьми, в руинах разрушенных огнем зданий выглядел как город-призрак, мрачный и бесприютный. Несколько дней после трагедии здесь по улицам в поисках еды рыскали лишь собаки, потерявшие хозяев, но и они скоро разбежались по полям.

Чхунхи медленно шла по улице. Кузница, откуда она в детстве утащила наковальню, и магазин косметики, куда часто брали ее с собой сестры-близнецы, сгорели, и от них остались только каркасы. Огонь не пощадил и церковь, которую пастор выстроил из кирпича, полученного за удовлетворение страсти Кымбока. На макушке здания ветер теребил сломавшийся посередине крест. Из окон уже не доносились страстные молитвы, умолкли голоса, выводившие христианские гимны. В церкви витала лишь таинственная тишина.

Через некоторое время Чхунхи стояла уже в другом месте – у здания кофейни. Когда-то здесь возвышалось чучело Джамбо. В доме, к счастью, уцелели оконные стекла, и на них можно было различить надпись – название заведения. Чхунхи показалось, будто она слышит мелодии душевных песен, что раньше раздавались из проигрывателя. Вспомнились сестры-близнецы и Джамбо, и ком подступил к горлу. Она перевела взгляд на большую дорогу, по которой дважды в день проезжала на спине слона. Величественно разросшийся посреди дороги куст декоративного перистощетинника вымахал выше человеческого роста и словно посмеивался над тем, что осталось от достижений цивилизации. Природа торопливо уничтожала плоды деятельности человека.

Она шла между сгоревших зданий, пока вдруг не уперлась в огромный кинотеатр. Здесь Чхунхи в последний раз видела свою маму Кымбок. Кинотеатр «Кит», оказавшийся как отправной, так и конечной точкой всех трагических событий, предстал в особо уродливом виде. От былой мимолетной славы не осталось и следа. Перед кассой, где всегда толпились зрители, лежала чудом оставшаяся в живых старая собака, привязанная к столбу. Морда ее выражала усталость от одиночества и длительного голода. Последний так истощил несчастное животное, что выглядело оно как заброшенная грязная половая тряпка. Это была та самая овчарка, которую Кымбок купил для Сурён, но, узнав, что красавица наигралась с ней, велел привязать собаку к столбу перед кинотеатром. Непонятно, как смогла собака выжить в пожаре и так долго оставаться на привязи. Бедная овчарка увидела человека, но, очевидно, потеряв все силы, не в состоянии была даже лаять и только безразлично следила за движениями Чхунхи гнойными глазами.

Осматривая сгоревший кинотеатр, Чхунхи среди развалин вдруг обнаружила что-то блеснувшее на солнце. Она отбросила кирпичи и достала металлический предмет. Это была та самая серебряная зажигалка, любимая вещица Кымбока, из-за которой, по сути, сотни людей лишились жизни, но сама она, несмотря на прошедшие десять лет, осталась такой же блестящей, словно ее только что сделали. Чхунхи открыла крышку и осторожно попробовала высечь огонь. К ее удивлению, фитиль загорелся. Бензин давно вышел, да и заправить ее никто не мог, и тем не менее, как и десять лет назад, появилось ровное пламя. Произошло чудо. Инстинктивно почувствовав, что эта вещичка понадобится ей в борьбе за жизнь, Чхунхи спрятала ее в верхний карман тюремной робы.

Она весь день бродила по городу в поисках еды, но нашла лишь какие-то инструменты, которые могли бы пригодиться в хозяйстве, и ни с чем, все такая же голодная, вернулась на завод. Чхунхи оказалась последним человеком, побывавшим в Пхёндэ, а через несколько лет превратившийся в руины поселок был стерт с карт и название его было навсегда забыто.

Доподлинно неизвестно, что произошло после возвращения Чхунхи на завод, поскольку до самой смерти она не отходила от печей далеко, и нет ни одного свидетеля ее пребывания в Намбаране, который мог бы что-нибудь нам поведать. Несмотря на это, мы продолжим рассказ по следам, оставленным человеком, чья суровая борьба за выживание заслуживает уважения. Архитектор, посетив завод спустя несколько десятков лет, обнаружил там большую груду костей животных, какие-то приспособления, которые, очевидно, использовались для охоты на зверей, и несколько пустых ульев. Кроме того, Чхунхи рисовала на сделанных своими руками кирпичах, и по этим картинкам, пусть нечетким, удается представить, как ей жилось в эти годы. Поэтому можно утверждать: дальнейшая история нашей героини основывается на тех следах, что оставила она сама. Рассказ продолжается.

Прибыв на завод, Чхунхи не покидала его до самого последнего дня жизни. Мир людей оставался ей чужд, в нем царили беспорядок и нелепые правила, не поддающиеся ее пониманию; это был дикий мир, наполненный ненавистью, злостью, яростью. Однако может ли человек жить совсем один, в отрыве от этого мира? Чхунхи всем своим существованием доказала, что может.

Вернувшись в Пхёндэ, она столкнулась с первой проблемой – голодом. Это был самый серьезный и жесткий вопрос, вопрос жизни и смерти. Это вечное страдание – как Божья кара, которой подверглись Адам и Ева после изгнания из Эдемского сада, – преследовало Чхунхи до самой смерти.

Первые несколько лет она напоминала дикого зверя, озабоченного лишь выживанием. В долине она ловила раков и выдр, в лесу ставила силки и съедала все, что туда попадало: косуль, водяных оленей, енотовидных собак, барсуков. В пищу шли лягушки и тритоны, цикады, саранча и акриды. За это время тело Чхунхи претерпело процесс эволюции и приспособилось к охоте. Ее тонкие органы чувств, развитые лучше, чем у любого насекомого, обострились вдвойне, движения стали удивительно ловкими, быстрыми, да и сил ей было не занимать. Все эти качества вскоре позволили Чхунхи стать замечательным охотником. Благодаря острому, как у волка, обонянию, крепкой руке, сравнимой с лапой медведя, она быстро находила жертву и расправлялась с ней. Вскоре Чхунхи стала есть не только добытое мясо, но и плоды с белой мякотью, срывая их с лиан, что росли вдоль долины, а также грибы, в изобилии появлявшиеся после дождя, будто кто-то специально рассыпал их по горам. Так она постепенно осознала пользу собирательства.

Добыча пропитания среди дикой природы представляла собой опасное дело. Заросли колючих кустарников и крапивы царапали и жгли кожу, а змеи кусали за пятки. Охотясь на более крупного зверя, например рысь или красного волка, она не раз получала серьезные раны. Случалось, Чхунхи долго страдала от высокой температуры, отравившись ядовитыми грибами. Как-то осенью она наткнулась на гималайского медведя, набравшего огромный вес перед спячкой, и чуть не рассталась с жизнью. Еще не понимая опасности, исходившей от этого зверя, она опрометчиво напала на него и получила удар лапой в грудь. Рана оказалась настолько глубокой, что проглядывали ребра, но Чхунхи не отступила. Ей удалось кулаком ударить хищника по голове и перегрызть ему горло. Смертельная схватка длилась более двух часов, и в результате она добыла впрок мяса и шкуру, пригодную для одежды. Но из-за раны в груди несколько дней находилась на грани жизни и смерти.

Пища, найденная в лесу и в поле, в основном была грубой, и, как правило, ее не хватало. А с наступлением зимы прокормиться становилось еще труднее, и часто Чхунхи по многу дней бродила по заснеженному полю, держась за урчащий живот.

Но она была счастлива. Счастлива оттого, что больше не видела ни тюремщиков, называвших ее Беркшир, ни толстой железной решетки, ни высокого забора. Она больше не видела никого, кто мог ударить ее дубинкой, кричать, угрожать смертью. Ее больше не бросали в тесный и совершенно темный карцер. Холод, голод, одиночество и скука – все это оказалось вполне терпимым, если сравнивать с ужасным тюремным временем. С каждым днем Чхунхи становилась все проворнее и вскоре превратилась в существо, опаснее любого хищного зверя в долине Намбаран.

Прошел год, а может быть, два. Возможно, прошло еще больше, никто точно не знает. Чхунхи ощущала смену времен года острее любого другого человека, но сколько минуло лет – сказать не могла, поскольку не научилась считать дни. Роба, в которой она вышла из тюрьмы, износилась так, что ее вряд ли можно было назвать одеждой. Она сильно истрепалась, пока Чхунхи ходила по полям и ущельям среди дикой природы, ее рвали когти свирепых зверей, поэтому выглядела она просто драной тряпкой. Как зимние листья, от которых остались одни прожилки, тюремная роба не могла прикрыть голое тело и защитить от холода, поэтому зимой Чхунхи накидывала на себя шкуры пойманных зверей, как это делали далекие предки. Но, не зная секретов выделки, она ходила в грубой, как кора дуба, шкуре, раздражавшей и натиравшей кожу. Во дворе завода, в одном из углов, громоздились кости съеденных зверей, и жизнь Чхунхи постепенно скатывалась к первобытной форме.

Однажды весенним днем она лежала на солнце, прислонившись к заводской печи. После особенно холодной и снежной зимы она с удовольствием ловила солнечные лучи, соскучившись по теплу. День оказался удачным: утром она нашла в силках кабаненка и сейчас наслаждалась чувством сытости. Мясо, отделив от шкуры, она заготовила, и теперь некоторое время можно было не заботиться о пропитании. Наконец кончилась зима, длинная и суровая, и на душе разлилось спокойствие. Постепенно стало клонить ко сну. По правде говоря, если бы не зима, богатая долина Намбаран, где в изобилии росли грибы, виноград, актинидии, акебии, персик и еще много чего вкусного, вполне могла прокормить человека.

Чхунхи прессовала кирпичи вместе с рабочими. Если после укладки глины в форму и трамбовки удалить веревкой лишнее, то получалось по пять брусков в ряду. Сначала Чхунхи удивляло, каким образом выходят ровные одинаковые прямоугольники, и ей захотелось самой попробовать сделать такие же, но постепенно, несмотря на юный возраст, она поняла, что это не игра, а важный производственный процесс. Мун всегда говорил:

– Чхунхи, не все круглое есть котел для варки риса, и не все прямоугольное есть кирпич.

Чхунхи не осознавала значение этих слов, однако, наблюдая за действиями Муна – как он смотрит на обожженный кирпич, как ощупывает его, постукивает по нему, – она поняла, каким должно быть качественное изделие. Двор завода заполняли рабочие: в одном месте из глины формировали будущий кирпич, в другом разводили огонь, и все, несмотря на тяжелую работу, делали свое дело с улыбкой на лице. Месившие глину ногами мужчины напевали себе под нос веселые трудовые песни. Мун торопливо переходил от одной группы к другой, раздавая указания и советы. Завод, наполненный шумными голосами и энергией, исходившей от рабочих, окружала радость, которую давал труд, и весь двор бурлил, как базар в праздничный день. Приподнятое настроение передалось и Чхунхи, и она резво прессовала бруски. Но вдруг она опомнилась и поняла, что Мун и все рабочие исчезли. Пустой двор выглядел слишком просторным, вокруг стояла какая-то странная тишина. От внезапного ощущения потери у Чхунхи сердце разорвалось на кусочки.

Это был сон. Перед глазами Чхунхи, проснувшейся от короткой дневной дремы, предстала грустная картина упадка: печи разрушены, от труб остались лишь основания. Некоторое время Чхунхи сидела ошеломленная, потерянная, с чувством пустоты в душе. Вдруг на глаза ей попался кирпич, валявшийся неподалеку. Она подняла его. Он был целым, без изъянов, теплым от солнечных лучей. Пока она держала его в руке, поглаживая и ощупывая, ей показалось, что в голове собирается какая-то неясная, как туман, мысль, и Чхунхи прищурилась, стараясь поймать ее. С каждой секундой туман рассеивался, и эта мысль обрела полную ясность.