Чхунхи признали побежденной. Пусть ей удалось сломать противнику руку, но она убежала с поля боя, поэтому победу присудили, понятное дело, Лепщику. Божья Коровка потерял все свои деньги. В тот день Чхунхи приволокли в комнату для надсмотрщиков, где ее дожидались Божья Коровка и его подельники. Насекомое, казалось, вот-вот расплачется.

– Слушай меня внимательно, Беркшир. На этом свете самое плохое – отнять у человека мечту. Это хуже, чем отнять у кого-нибудь жизнь. А ты, Беркшир, мою мечту превратила в пузырь. Ты, падла, наверняка с самого начала задумала мне все испортить. Такие мрази, как ты, должны умереть. – Не в состоянии сдерживаться дальше, он вскочил и начал пинать ее ногами. – Сука! Вонючая свинья! За время работы здесь я повидал много мерзких идиоток, но такую омерзительную, как ты, вижу впервые. Как ты смеешь зваться человеком, а потом поступить так отвратительно, а? Умри! Умри же, гадина!

Чхунхи сжалась, закрываясь от беспощадно сыпавшихся ударов. Тогда Божья Коровка взял полицейскую дубинку и принялся колотить ею то по голове несчастной, то по спине, то ниже. Игравшие рядом в покер тюремщики посмеивались и перебрасывались шутками, словно это какое-то развлечение. Жестокое избиение продолжалось больше часа. Сломались пальцы на руках, разбилась голова, потекла кровь. В душе Чхунхи медленно поднималась ярость. Сломался нос, зашатался зуб. Кровь из раны на голове затекла в рот, и в ту секунду, когда она ощутила на кончике языка ее солоноватый вкус, вся накопившаяся ярость выплеснулась наружу. Она выхватила дубинку из рук Божьей Коровки. Взглянув в его раскрасневшееся лицо, вспомнила недавнюю сцену. Удар кулаком в висок. Пошатнувшись, враг опрокинулся на спину. Тут же она подскочила к нему, схватила за голову и принялась свирепо, как зверь, кусать за лицо. Ее прочные, как сталь, зубы выдрали нос, хлынула кровь. Этому опасному боевому приему перед поединком с Лепщиком ее научил сам Божья Коровка. На его крики сбежались тюремщики и попытались оторвать от мужчины Чхунхи, но справиться с самым сильным бойцом во всей тюрьме оказалось непросто. Тогда они набросились на нее с дубинками, но и это не спасло их сослуживца. Голова Божьей Коровки скоро превратилась в кровавое месиво, и даже уши оказались разодранными в клочья. Почувствовав, как зубы Чхунхи вонзились в мягкую щеку, он потерял сознание. Ее лицо напоминало кровавую маску. Откидывая от себя мешавших ей мужчин с дубинками, она по-звериному громко рычала. Это была ночь дикой и жестокой мести.

Избив Чхунхи до полусмерти, тюремщики связали ее железными цепями и посадили в карцер, куда не проникал даже лучик света. Ей стало страшно. Она хотела подняться, но даже пальцем не могла пошевелить. В темноте раздавался лишь шорох ползающих по полу жучков. Перед ее глазами предстала сцена пожара в кинотеатре. Вздымались языки пламени, кричали люди. Пелена дыма закрыла обзор, наступила кромешная темнота. Из тьмы выплыла другая картина, которую Чхунхи девочкой наблюдала очень давно, ночью, когда гремел гром и лил дождь: незнакомые мужчины насиловали маму. Сверкнула молния, в глаза бросилось ее светлое голое бедро. Затем картина резко сменилась, и прямо перед ее носом возникла сломанная рука Лепщика с торчащей костью. Все тело стало мокрым. Чхунхи с ужасом представила, как из всех пор на ее теле сочится кровь, но это был пот. Она задыхалась. От страха ей хотелось закричать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Вдруг вместе со скрипом металла в карцер проник свет. Чхунхи с трудом открыла глаза. На пол бросили горсть слипшегося вареного риса. Дверь закрылась, и камера снова погрузилась во мрак.

Божья Коровка не умер. Его привезли в реанимацию, и он чудом остался в живых после долгой операции, длившейся больше десяти часов. Однако то, что осталось от его лица, выглядело чудовищно. Разодранные куски плоти напоминали обтрепанную тряпку, и сквозь раны от укуса острых зубов безобразно проглядывали кости. Носа и ушей не было, большая часть щеки вырвана, через дыру проглядывали коренные зубы. Врачи всю ночь колдовали над изувеченным лицом, сшивали отдельные части, словно склеивали разбитый сосуд.

Спустя месяц повязки сняли, и он увидел свое отражение. Из зеркала на него смотрел монстр: вместо одной щеки зияла дыра, через нее виднелись зубы, вместо носа – сразу под глазами – близко посаженные друг к другу два круглых отверстия. Хотя раны почти зажили, все лицо покрывали следы от беспорядочно наложенных швов. С трудом верилось, что облик живого человека может быть настолько отвратительным. Он разбил зеркало кулаком и долго извивался в истерике. Несколько дней он пролежал, накрывшись с головой одеялом, ничего не ел и не пил. Злость бушевала в нем огнем, сжигая душу дочерна.

Через несколько дней врачи сделали ему алюминиевую маску, скрывающую уродливое лицо. Надев ее, он опять посмотрел в зеркало. Как ни странно, на этот раз его душа вдруг успокоилась. Он осознал, что под маской теперь спрятаны стыдливость и страх, всю жизнь заставлявшие его держаться в тени. И черные пятна, виновники его прозвища Божья Коровка, теперь уже никому не видны за твердым и холодным металлом. С довольным видом он смотрел на свое отражение.

– Да. Так даже неплохо. – Он медленно кивнул; перед глазами возникло лицо человека.

Лицо Беркшир, то есть Чхунхи.

Когда Божья Коровка выписался из больницы и вернулся в тюрьму, все сокамерницы Чхунхи решили: «Теперь немой точно конец». В тот день Чхунхи видела сон. Она была в поле около кирпичного завода, где густо разрослись кустарники. Луна чистым светом обнимала землю. Она медленно шла по траве. Теплый воздух летней ночи прикасался к ее обнаженному телу. Она закрыла глаза, опьяненная ароматом трав и цветов. Но вдруг лунный свет стал слишком ярким, как днем. Весь мир за секунду побелел, и яркий свет больно ударил в глаза. Она зажмурилась, резкий свет проник сквозь веки и вонзился в сетчатку, как острый клинок. Закрыв глаза ладонями, она закричала и начала кататься по земле. Боль постепенно исчезла, свет по-прежнему был резким, но уже не таким нестерпимым, как вначале. Медленно открыв глаза, она увидела – то ли во сне, то ли наяву – мужчину. Она напрягла зрение и попыталась разглядеть его. Лицо мужчины плотно закрывала серебристая алюминиевая маска. Только в прорези поблескивали глаза. Он приблизился почти вплотную к Чхунхи. Из-под маски раздался холодный и влажный, как из темной пещеры, голос:

– А ты, оказывается, еще жива, Беркшир. – Чхунхи поняла, кому принадлежит этот голос. Божьей Коровке. – Ты не представляешь, как сильно я беспокоился там, в больнице. Все боялся, что ты умерла. Однако на этот раз ты меня не разочаровала, Беркшир. Молодец. Ты не можешь просто взять и умереть. Конечно не можешь, – с дрожью произнес он и крепко обнял Чхунхи.

Божья Коровка снял алюминиевую маску, и открылось его омерзительное лицо. Такого чудовища еще не носила на себе земля.

– Посмотри внимательно, Беркшир. Это ты сотворила мне такое лицо. Его нельзя назвать человеческим. – Чхунхи испугалась и отвернулась. Божья Коровка надел маску и продолжил: – Не волнуйся, Беркшир. Я не убью тебя. И позабочусь, чтобы и другие не смогли убить. Потому как смерть – слишком легкая участь для тебя.

В жизни Алюминиевой Маски, еще недавно несуразной и беспорядочной, появилась наконец ясная цель – месть. Он потерял все, и месть стала для него главным смыслом жизни, а Чхунхи как объект мести – единственным существом, представляющим ценность. По выходе из больницы он вместо Божьей Коровки приобрел новое прозвище – Алюминиевая Маска.

Месть для Алюминиевой Маски стала навязчивой идеей, и все то, что он заставил испытать Чхунхи, переходило границы человеческой низости и жестокости. Сначала Чхунхи раздели догола и поместили в абсолютно темную камеру, куда никогда не проникал свет. В тесном пространстве площадью не более трех квадратных метров ей надо было справлять нужду, там же принимать еду и там же спать. Временами тюремщики открывали дверь и тыкали в нее палкой, проверяя, жива она или умерла. От ужасной вони, исходившей от Чхунхи, они корчили рожи и закрывали носы полотенцем. К ней относились как к животному. Ее толстое тело с ног до головы было обмазано собственными экскрементами.

С какого-то времени в тесном карцере появились опарыши и начали размножаться. И потолок, и стены – все вокруг покрылось личинками. Проснувшись, Чхунхи ощущала на лице толстый слой копошившихся насекомых. На губах, на веках… где только они не ползали!

Но это было только начало. Вскоре Алюминиевая Маска приступил к пыткам. Дорогие читатели, я прошу понять меня. Слишком страшными и жестокими были эти пытки, чтобы я мог описать их. Могу лишь сказать, что каждый раз, когда Чхунхи кричала от невыносимой боли, Алюминиевая Маска подходил к ней и шептал:

– Беркшир, ты еще не познала настоящих страданий. Мы с тобой до них пока не дошли. Так что умоляю тебя: не разочаровывай меня и не прикидывайся слабой.

Порой он с наслаждением делился с Чхунхи своими планами:

– Хочешь, я расскажу тебе, что задумал? Когда-нибудь я сдеру с тебя всю кожу. Но убивать тебя ни в коем случае не стану. Ты откроешь глаза и увидишь свое тело без кожи. Как тебе, Беркшир? Интересно будет, да?

Подобно ученому-анатому, он хладнокровно находил самые чувствительные нервы Чхунхи и воздействовал на них. Из темного карцера постоянно раздавались жуткие крики. Они доносились и до камеры, где раньше содержалась Чхунхи. Медсестра, ухватившись за решетку, бормотала про себя:

– Эта собака паршивая так и раньше меня может немую прибить!

Но Чхунхи не давали умереть. Чтобы она не теряла сознание, Алюминиевая Маска заставлял ее пить тонизирующие средства и, опасаясь ее внезапной смерти, держал наготове необходимые препараты для оказания первой помощи. Он даже колол ей питательные вещества, чтобы поддерживать организм. За ней внимательно наблюдали, как за редким подопытным животным, и причиняли все мыслимые и немыслимые страдания, которые только могут почувствовать эти животные.

Истязания продолжались каждый день без исключения. Чтобы какая-то часть ее организма не привыкла к пыткам и нервы не притупились, Алюминиевая Маска постоянно находил самые «свежие» нервы. Страдая от невыносимой боли, Чхунхи понимала, что тело постепенно отмирает. Зато самые чувствительные нервы еще оставались живыми – они и в темноте не утихали и дергались. Время полностью остановилось, а тьма тесного карцера, набрав достаточно мощи, понеслась к безграничному космосу; весь мир погрузился в мрак. И вдруг в этом мраке появился свет и чьи-то образы. Чхунхи никогда не видела такого. Фантазии множились. Картины располагались прямо перед глазами, словно книги на библиотечных полках, которые в любое время можно взять и почитать. Эти картины являли собой машину времени, готовые сопроводить ее в далекие времена.

Подобно ослепшему Муну, она так же свободно отправлялась в прошлое. Там она снова встречалась с теми, кто уже исчез из ее окружения: Кымбок, Мун, сестры-близнецы, торговец рыбой… И откуда-то издалека, из темноты, к ней шел слон Джамбо. Он стал еще больше, с огромную гору, и вокруг него переливалось чудесное сияние. Чхунхи закрыла руками глаза от ослепительного света.

Где ты теперь? – спросила Чхунхи.

Меня нигде нет, потому что я уже давно исчез, – радостно ответил Джамбо.

А кого я вижу сейчас перед собой?

Ха-ха, девочка моя, ты сейчас видишь то, что подкидывает тебе память.

Разве так бывает? Ты ведь уже исчез…

Память – удивительная штука.

А почему я не исчезаю?

Так и должно быть. Ты не исчезаешь, потому что еще не умерла.

Я хочу скорее исчезнуть. Здесь мне слишком тяжело. А еще очень одиноко…

Деточка моя, тебе не стоит жаловаться. Не забывай, что жить на белом свете – это счастье.

И другие люди так же мучаются, как я?

Этого я не знаю. Могу сказать, что и у меня были трудные времена. Но жизнь всяко лучше смерти.

Диалог Чхунхи и Джамбо продолжался целую вечность. И вот она отыскала в бескрайней темноте лучик света. Путешествуя в глубинах своей памяти, она смогла сбежать от ужасных страданий и страха и в кромешной тьме тесного карцера наконец обрела свободу.