Это был другой мир. Окруженный красным забором и колючей проволокой прямоугольный участок земли, где собрали и заточили под одной крышей носителей рецессивных генов, школа преступников, где накачивают мышцы и учатся обращаться с ножом, где трусливых юнцов превращают в зверей, а мужчин в расцвете лет – в стариков, покорных, как овечки, где могут убить из-за одной сигареты, где справляют нужду в открытое ведро, где привыкают к однополым связям, где остановилось время, – вот что зовется тюрьмой. Чхунхи вышла из фургона вместе с другими заключенными. На фасаде здания красовалась надпись:

ТЕБЯ НЕ НАКАЗЫВАЮТ, ТЕБЯ ВЕДУТ К ДОБРОДЕТЕЛИ.

Сначала Чхунхи подумала, что попала на другой кирпичный завод, потому что увидела знакомые красные кирпичи, с четырех сторон окружавшие территорию. Естественно, никакого понятия о тюрьме она не имела, поэтому отсутствие печей показалось ей странным. Странным она нашла и то, что вокруг находились одни женщины, ведь в Намбаране работали в основном мужчины. И, лишь оказавшись в восьмиместной камере, Чхунхи поняла, что новое пристанище очень сильно отличается от кирпичного завода. По мощному телу и суровому взгляду вновь поступившей арестантки не поняли, кто перед ними – мужчина или женщина, и в страхе незаметно начали освобождать для нее место. Однако главная в камере, бывшая сутенерша, повела себя иначе. Эта женщина оказалась в тюрьме по обвинению в убийстве клиента. Начав свою карьеру привокзальной проституткой, она сумела организовать группу себе подобных и поднялась до сутенерши. Однажды, во время разборки с пьяным клиентом, она с силой оттолкнула его, и он расколол себе череп об стену. Как и следует сутенерше, прошедшей сквозь огонь и воду, эта женщина до сих пор держалась исключительно благодаря своей заносчивости и смелости. Она увидела Чхунхи и тут же, чтобы показать, кто здесь хозяин, заорала:

– Эй ты, дрянь! Порядка, что ли, не знаешь? Если явилась, представиться надо. Чего стоишь как столб?

Естественно, ответа от Чхунхи не последовало. Сутенерша немного стушевалась: по опыту она знала, что молчаливых надо бояться больше болтливых. Но на нее смотрели сокамерницы, и отступать было нельзя.

– Тебе что, сука, уши хуем заткнули? Я к тебе обращаюсь!

Со словами, не уступающими по грубости отборной брани мужиков, она дерзко отвесила новенькой оплеуху. Но Чхунхи, чей вес был вдвое больше веса нападавшей, почти не ощутила боли от затрещины. Она просто стояла и с удивлением смотрела, не понимая, почему ее бьют. С точки зрения же наблюдавших эту сцену, лицо Чхунхи выражало скорее злость, чем недоумение. Она вытаращилась на обидчицу страшными глазами. Ноги сутенерши невольно задрожали. Ведь другая на ее месте схватилась бы за щеку и заревела, а эта и глазом не моргнула, лишь пялилась. Было ясно, что эта дылда – крепкий орешек. Сутенерша пошла на попятную:

– Ну ладно. На сегодня хватит. Но учти: в следующий раз пощады не будет. – Затем она повернулась к другим арестанткам: – Запомните все! Эта девка теперь мой заместитель.

Сокамерницы быстро задвигались и освободили пространство на полу. Чхунхи постояла еще немного с непонимающим видом, потом, осознав, что это место предназначено ей, подошла и плюхнулась рядом с сутенершей. Вот так Чхунхи и оказалась правой рукой сутенерши.

В камере, куда поместили Чхунхи, отбывали наказание медсестра, скальпелем перерезавшая сонную артерию своему любовнику-изменнику; юная мать-одиночка, родившая и сбросившая ребенка в отхожее место; домохозяйка, накормившая двух дочерей и мужа едой с цианистым калием; бесстыжая прелюбодейка, двадцать лет жившая на две семьи и родившая аж восьмерых детей от любовничка; плутовка, соблазнявшая одиноких вдовцов и высасывавшая из них деньги; и другие преступные элементы. Поэтому в маленькой камере площадью чуть более десяти квадратных метров ни один день не обходился без шума и скандалов. Мать-одиночка раздражала других узниц, ночами всхлипывая под одеялом и мешая спать. Каждый раз, проснувшись от рыданий, медсестра угрожала перерезать ей горло, пока все спят, если та не прекратит нытье:

– Слышь, я знаю десятки способов убить человека голыми руками. Работа в больницах меня многому научила. Я помню, что к чему. – Мать-одиночка боялась, что может умереть от ее руки в любое время. А медсестра говорила, что человек – очень хрупкое существо и с медицинской точки зрения он похож на большой шар, наполненный кровью. Щупая нежную шею детоубийцы, она шептала: – Так что проткнуть шар ничего не стоит, были бы ногти чуть длиннее. Сечешь, о чем я, плакса несчастная?

От грозной медсестры мать-одиночку защищала бывшая сутенерша. Среди преступниц она выискивала проституток – будущих работниц на случай своего освобождения. Мать-одиночка была одной из тех, на кого она положила глаз. Обольщая бедных, потерявших всякую надежду узниц, эта опытная сводница убеждала, что проституция – замечательная профессия, позволяющая зарабатывать много денег и вдоволь наслаждаться жизнью:

– Все бабы по сути – проститутки. Живут лишь тем, что раздвигают ноги для мужчин. Если профессиональные проститутки и отличаются от остальных, то лишь одним: они предлагают свою дырку многим мужикам. Зато они могут наслаждаться свободной жизнью, имея не одного, а сколько угодно партнеров.

Она утверждала, что обрести свободу можно всегда, стоит только иначе взглянуть на жизнь. Однако ее «свобода» довела до венерических болезней, и от ее заплесневевшего влагалища постоянно разносилась вонь. В тайный блокнот она записывала имена женщин, давших согласие в будущем поработать проституткой под ее началом, и там числилась почти половина заключенных всей тюрьмы. Если бы она, выйдя на волю, открыла публичный дом, то, без всякого сомнения, добилась бы больших успехов, но жизнь этой сутенерши пошла по другой колее. Ей не довелось воспользоваться списком из блокнота. Осенью того же года ее повесили. На вопрос исполнителя смертной казни, есть ли ей что сказать напоследок, она пробормотала:

– Сукины дети, теперь вам нигде не найти дырки, куда бы вы могли что-то засунуть.

Заключенная по кличке Цианистый Калий постоянно подметала и протирала камеру. Она повторяла одно и то же: «Жизнь прожить – это без конца вытирать скопившуюся пыль». Этим философским высказыванием она морочила голову ничего не понимающим соседкам. А о том, почему она отправила на тот свет двух дочерей и мужа, не проговорилась ни разу. Только за несколько дней до ухода вдруг пробормотала будто сама себе:

– То, что я сделала, не так уж и плохо.

Плутовка и прелюбодейка то и дело спорили, кто из них совершил более тяжкое преступление, и этот спор всегда заканчивался тем, что они, вцепившись друг другу в волосы, кричали и обзывались последними словами. Как утверждала плутовка, хотя они обе использовали мужчин, ей, в отличие от прелюбодейки, хватило совести не рожать детей. Прелюбодейка возражала, что, мол, рожала, потому что искренне любила их отца, а не потому, что хотела высосать из него деньги, как это делала плутовка. И каждый раз в их громогласное выяснение отношений вмешивалась главная в камере – сутенерша – и всегда подводила итог: обе они мрази. Со временем сокамерницы поняли, что Чхунхи немая и у нее не все в порядке с головой. Так что вскоре ее оттеснили в самый дальний угол. Таковы законы тюремной камеры.

– Если среди нас и надо кого-то повесить первой, так это вон ту немую, – сказала однажды медсестра узницам, указывая на Чхунхи, – потому что она и вправду безжалостная убийца.

Неизвестно, откуда она взяла такие цифры, но, по ее словам, Чхунхи убила аж тысячу человек. Медсестра знала о пожаре, потому что ее дальний родственник сгорел в том кинотеатре. Однажды Чхунхи, садясь на место, нечаянно опустилась на миску медсестры и опрокинула ее. С виноватым видом она попыталась собрать с пола кашу, но медсестра пригрозила ей пальцем:

– Зря стараешься – поздно. Я убью тебя вот этими руками.

С этого времени медсестра свою болезненную враждебность направила на Чхунхи, а мать-одиночку оставила в покое. Сокамерницам она заявила, что когда-нибудь обязательно убьет немую, причем самым жестоким способом из десятка ей известных, но что это за способ, так и не выдала. Зато медсестра то и дело предупреждала всех, чтобы не удивлялись, если однажды утром найдут немую мертвой.

Несмотря на то, что Чхунхи оттеснили на дно тюремной иерархии, жизнь в заключении не казалась ей такой уж ужасной. Привыкнув к установленному режиму, она поднималась в определенное время, ела то, что давали, каждый день без исключения отправлялась на работу и скоро стала самой образцовой арестанткой. Поначалу из-за необычного телосложения заключенные обращали на нее особое внимание, но прошло немного времени, и она перестала их интересовать, ведь немые не расскажут ничего интересного, тем более Чхунхи вела себя тихо и выделялась из толпы разве что своим ростом и полнотой. Однако вскоре ей удалось снова обратить на себя взгляды окружающих, и произошло это благодаря, конечно же, ее невероятной физической силе.

Через несколько дней Чхунхи с другими заключенными вывезли на грузовике с территории тюрьмы и доставили на стройку. По закону ее как подследственную не должны были привлекать к принудительным работам, но по приказу начальника тюрьмы, который придерживался принципа «кто не работает, тот не ест», всех без исключения задействовали для расширения дороги. Такая работа была слишком тяжелой для арестанток, но против убеждения начальника тюрьмы, считавшего, что мужчина и женщина равны и по физической силе, не попрешь. Их выгрузили, раздали лопаты, кирки и другой инвентарь, и работа началась. Женщинам, никогда до этого не державшим лопату, пришлось трудиться под палящими лучами летнего солнца, и пот с них лился ручьем. Вокруг стояли надсмотрщики с ружьями на плечах и с любопытством разглядывали арестанток. Оценивая их фигуры, облепленные мокрыми от пота тюремными робами, они беззаботно обменивались скабрезными шутками.

Вскоре работы остановились из-за возникшего препятствия: на середине дороги торчал большой камень, и, когда его окопали, обнаружилось, что это только верхушка огромного валуна. С десяток женщин облепили его и попытались сдвинуть на обочину, но камень словно врос в землю и не хотел поддаваться. Изменить направление дороги было нельзя, а чтобы взорвать валун, требовалось специальное оснащение. Никто не знал, что делать.

Вдруг Чхунхи, до сих пор безучастно наблюдавшая за происходящим, подошла и, очевидно, что-то задумав, снизу подставила плечо под камень. Люди уставились на нее. А когда Чхунхи, приложив все силы, резко двинула плечом, доселе неподвижный камень шелохнулся. Заключенные восхищенно загалдели. Она уперлась в землю, напрягла ноги и толкнула валун. И произошло невероятное: тот свалился с дороги. У наблюдавших эту сцену от удивления открылся рот, всех впечатлила удивительная сила женщины. Но ее подвиги на этом не закончились.

В тот момент, когда заключенные, окружив Чхунхи, осыпали ее аплодисментами, грузовик, стоявший на холме, с бешеной скоростью покатился прямо на них. Видимо, отказали тормоза. Толпа с криками разбежалась по обочинам дороги. Однако Чхунхи осталась на месте, как много лет назад ее отец, вставший на пути катившихся бревен, и накрепко уперлась ногами. Когда грузовик с устрашающим тарахтеньем подкатился совсем близко к Чхунхи, женщины отвернулись от этого страшного зрелища. Однако свидетелям открылась совершенно невероятная сцена: в момент столкновения раздался грохот, и грузовик остановился. Чхунхи была целой и невредимой. Заключенные, увидев вместо страшной смерти демонстрацию удивительной силы, еще раз восхищенно зааплодировали. В тот день Чхунхи внезапно стала героиней среди обитателей женского изолятора. Но тогда никто не мог подумать, что из-за этого подвига ее жизнь в тюрьме превратится в ад.

Начальник тюрьмы был очень непростой личностью. Лучший знаток пенитенциарного законодательства, авторитет в коррекционной медицине, разработавший несколько программ в этой области, талантливый антрополог, преданный вере протестантский пресвитер и в то же время опасный половой извращенец. Однако прежде всего он был ярым приверженцем евгеники. Одним из его твердых убеждений являлась теория, основанная на том, что в организме преступника непременно присутствуют особые гены, подталкивающие его к убийствам и другим незаконным деяниям, которые совершаются не из-за того, что человек попал в криминальную среду, а потому, что его жизнь с рождения определена этими генами. Носителей генов преступника он называл отбросами, работу по изоляции этих низших элементов считал уборкой общества, или чисткой от грязных отбросов, а место их сборища, коим является тюрьма, – свалкой. В свое время долго служивший в армии под руководством Генерала, он считал свою работу, которая возлагала на него ответственность за отделение отбросов от нормальных людей, особым предназначением, данным ему Богом и Генералом.

Он всегда собственной персоной присутствовал при исполнении смертной казни – но только сидя в укромном месте за занавеской – и тайком наблюдал за процессом «сжигания отбросов». В эти минуты он испытывал весьма пикантные удовольствия. Когда смертнице надевали петлю на шею, его сразу охватывало возбуждение, и член, готовый тут же выскочить из брюк, становился твердым. Когда женщина вставала на помост, он спускал штаны, брал в руку член и начинал мастурбировать. А когда люк на помосте открывался и жертва, повиснув на веревке, извивалась в агонии, начальник тюрьмы приближался к кульминации своего возбуждения. Чтобы отчетливо видеть искаженное муками лицо повешенной, он запрещал палачу надевать на голову смертницы белый мешок. Движения руки, обхватившей член, становились все быстрее и быстрее, и, наконец, в последний миг жизни жертвы с восторгом, сотрясающим все тело, он достигал оргазма. О том, что начальник тюрьмы, наблюдая за процессом «сжигания отбросов» и «превращения их в пепел», испытывает жуткое патологическое удовольствие, в тюрьме знал только палач.

Помимо того что начальник тюрьмы на вверенной территории исполнял порученное ему дело, он по своей инициативе проводил заключенным операции по стерилизации. Чтобы «выполнить особое предназначение, данное ему Богом, и улучшить передаваемые по наследству таланты человечества», он принудительно удалял семявыводящие протоки у заключенных-мужчин и перевязывал маточные трубы у женщин. Такие меры он принимал, чтобы неполноценные люди, или попросту отбросы, не распространяли по миру гены преступности. Этот процесс он называл «закапыванием». Конечно, евгенические операции, направленные на «улучшение человеческой природы», проводились незаконно, то было грубое нарушение прав человека, но все тюремщики хранили молчание. Операции вновь поступившим, в том числе арестантам, еще не получившим приговор, делали каждое последнее воскресенье месяца, после богослужения. Впоследствии благодаря расследованиям одной из организаций по защите прав человека стало известно, что через эту экзекуцию прошло много несовершеннолетних. Но начальник тюрьмы, убежденный, что призван в корне пресечь распространение преступности, не чувствовал за собой никакой вины. Таковы были законы убеждения.

Через месяц после заключения Чхунхи в тюрьму состоялись операции по стерилизации. После окончания богослужения, которое проводилось посреди спортивной площадки, новеньких отобрали и повели на склад, служивший операционной. Арестантки, уже знавшие, что их ожидает, отчаянно сопротивлялись и не хотели входить в «операционную», но их загоняли дубинками. Чхунхи не понимала, в чем дело, и послушно шла туда, куда вели охранники. В складском помещении, где стоял операционный стол, было очень грязно, о гигиене даже речи не шло, и большинство заключенных после операции мучились воспалениями, а некоторые даже умирали. Чхунхи разделась и стала в коридоре с другими женщинами. Резали людей без наркоза, из-за дверей доносились мучительные крики и стоны, у арестанток, ожидавших своей очереди, холодело сердце.

Подошла очередь Чхунхи. Увидев ее огромное голое тело, ответственные за операцию тюремщики не могли сдержать восхищенных возгласов. Они уложили Чхунхи на стол. Она не понимала смысла происходящего, однако инстинктивно почувствовала что-то неладное, и ей стало страшно. Один из тюремщиков взял грязный скальпель, испачканный кровью предыдущих жертв, и собрался было резать живот очередной «пациентке», но в этот самый момент вошел хозяин, начальник тюрьмы, чтобы проверить, как идут дела. Он увидел Чхунхи, лежащую на столе. Неизвестно, что ему пришло в голову, но он приказал остановить операцию и велел ей подняться. С неподдельным интересом рассматривая гигантское голое тело Чхунхи, он изучал строение ее скелета. Затем поделился своими впечатлениями:

– Бывает же такое на свете! На этой девчонке совсем нет следов многовековой эволюции. Посмотрите на эту челюсть. Особи с такой большой челюстью исчезли аж триста лет назад. А такая форма черепа встречается только у мумий. – Он с удовольствием развивал свою мысль, будто обнаружил чрезвычайно интересную находку. – Хорошо бы ее в таком виде заспиртовать. Такой экземпляр нечасто можно увидеть. Она, можно сказать, все равно что очень дорогой антиквариат. – Хозяин все изучал тело Чхунхи и не мог насмотреться. – Для этого понадобится большая стеклянная банка, и не просто большая, а огромная.

Благодаря острому физико-антропологическому взгляду начальника тюрьмы Чхунхи избежала стерилизации. Вернее, операцию отложили по решению хозяина, пожелавшего, чтобы «антиквариат» остался без изъяна. Какой прок в этом был для Чхунхи, неизвестно. Спустя годы она окончит жизнь, так и не передав никому никаких генетических признаков, свойственных «антиквариату». Перед уходом начальник тюрьмы в последний раз обратил взор на Чхунхи и сказал:

– Вы только гляньте. Эта девчонка – вылитый беркшир.

Беркшир – это графство в Великобритании; так же названа порода свиней, выведенная в этой местности. С этого времени Чхунхи стали звать Беркшир.

Через несколько лет одна из правозащитных организаций разоблачила и обнародовала все случаи вопиющего нарушения прав человека, происходившие в тюрьме под руководством начальника, и об этом доложили Генералу. Он расхохотался и так оправдал бывшего подчиненного:

– Этот человек, за что бы ни взялся, все делает слишком усердно, и в этом его беда. Но здесь я не вижу ничего плохого. Сейчас нам лучше перебдеть, чем недобдеть.

До выхода на пенсию начальник тюрьмы напряженно «сжигал» и «зарывал отходы» и до самого последнего дня, когда в возрасте восьмидесяти одного года покинул этот мир, получал государственную пенсию.