Дышать нечем. Глаза режет. Колышутся волны бушующего пламени. Едкий дым забивается в нос. Раздаются крики, леденящие душу. Ничего не видно из-за пелены черного дыма. Падают колонны. Разлетаются искры. Вздымается огненный столб. Рушится потолок. Все в огне. В этот момент она открывает глаза. Тело в холодном поту. Тень от железной решетки тянется по стене, будто растянули прочную сеть. В темноте кто-то тихо плачет. Издалека доносятся шаги надзирателя. Слышны угрозы в адрес плачущего. Она вся сжимается в клубок. Плач утихает. Она закрывает глаза. Шаги удаляются. Наступает гробовая тишина. Спустя мгновение Чхунхи опять забывается тяжелым сном.

То, что осталось после буйства огненного дьявола, и вправду представляло собой жуткую картину. В тот день в пожаре сгорело более восьмисот человек. Пламя от кинотеатра перекинулось на здание рынка, и общий ущерб составил астрономическую сумму. Без преувеличения можно сказать, что половина Пхёндэ исчезла в огне. Это была самая страшная трагедия в стране со времен окончания войны.

Через несколько дней для расследования пожара прибыла государственная комиссия. Сгоревший почти дотла поселок напомнил чиновникам страшные картины войны, когда вся Корея лежала в руинах. Некогда процветавший Пхёндэ превратился в обитель смерти. Разрушенные здания местами еще дымились, и вид покрытого черной копотью кинотеатра с обвалившейся крышей свидетельствовал об ужасающих масштабах бедствия. Едкий дым висел над пожарищем, по улицам разносилось зловоние от разлагающихся трупов. Из каждого дома раздавались рыдания, повсюду валялись обгоревшие тела, над ними роились мухи. Члены комиссии впервые в жизни видели такое зверское зрелище, и они невольно закрывали глаза и уши.

Когда Чхунхи вернулась в Намбаран, завод уже опустел. Месяцами не получавшие зарплату рабочие, услышав о пожаре, поняли, что ждать теперь нечего, и разъехались кто куда. На заводе не осталось ни одной живой души, кроме Чхунхи. Ночь в долине наводила печаль и тоску. Хотя она и жила в своем закрытом от всех мире, однако привыкла, что вокруг нее всегда толпились и шумели люди, и с трудом выносила одиночество. К тому же хотелось есть. В ящике, где хранился рис, не осталось ни зернышка. Как обычно, она толком не поняла, что произошло. Ей вспомнились исчезнувшие друг за другом Кымбок, Мун, Джамбо, сестры-близнецы, торговец рыбой, Одноглазая, рабочие завода….

Наконец Чхунхи поняла, что осталась одна. И тут тишину нарушил гудок поезда, с ритмичным стуком проходящего вдали. Именно он впервые доставил ее в Пхёндэ. Только теперь она вспомнила о существовании другого мира за пределами поселка. Ведь где-то находится ее родная конюшня и винный дом, в котором хозяйничали близняшки. Вдруг исчезнувшие сестры по-прежнему живут в том замечательном месте? Еще у нее появилась такая мысль: если поезд привез ее сюда, значит он может увезти ее отсюда.

В поджоге кинотеатра полиция заподозрила Чхунхи. Она оказалась единственной, кто выжил. Нашлись очевидцы, видевшие, как она выбиралась из охваченного пламенем здания. Мотивов было предостаточно. Полиция предполагала, что Чхунхи совершила поджог из желания отомстить родителям за то, что они бросили ее на заводе страдать от одиночества. На кирпичный завод в срочном порядке отправили полицейских, чтобы арестовать подозреваемую. Но там никого не обнаружили. За закрытыми воротами валялись лишь недопеченные кирпичи.

А Чхунхи в то время находилась на железнодорожном вокзале. У нее в кармане не было ни одной монетки, но, даже имейся у нее деньги, она все равно не знала, как с их помощью приобрести билет. Пока она стояла в растерянности, подошел поезд. Пассажиры направились к выходу на железнодорожные пути. И Чхунхи последовала за ними. Заметив безбилетницу, станционный служащий преградил ей путь. Чхунхи остановилась перед ним, не понимая, чего от нее хотят, и в этот момент поезд загудел, извещая об отправлении. Чхунхи оттолкнула человека, почему-то не пропускавшего ее, и побежала к путям. Пока она пробегала контрольно-пропускной пункт, состав уже набирал скорость. Она помчалась за ним, но скоро споткнулась о торчащий камень и упала. Поезд уже огибал далекий горный склон. Когда она поднялась, с десяток полицейских стояли вокруг с нацеленными на нее ружьями.

Полицейские удивились, узнав, что Чхунхи является дочерью владельца кинотеатра Кымбока, а еще больше – тому, что эта очень толстая и некрасивая девушка совсем не похожа на него. Но в полное недоумение их привело то, что «поджигательница» не только не умеет говорить, но и не разбирается в законах функционирования общества, поскольку в какой-то степени слабоумна. Немота Чхунхи затрудняла расследование. Сколько полицейские ни расспрашивали подозреваемую, сколько ни угрожали, она не реагировала и лишь смотрела отсутствующим взглядом в пустоту.

Им даже пришла идея научить ее говорить. Однако они сразу же отказались от этой мысли, поскольку в то время считалось глупым заниматься делом, если оно отнимает слишком много времени. Как бы то ни было, немота главной подозреваемой не освобождала ее от ответственности. И эти люди настойчиво продолжали допрашивать Чхунхи, заключив ее в изолятор временного содержания. В конце концов, должен же хоть кто-то ответить за столь ужасное преступление! В результате этого пристрастного расследования обнаружился новый довод против подозреваемой. Кто-то вспомнил, что несколько лет назад она подожгла кофейню. Это придало всем уверенности в виновности Чхунхи. Итог был предсказуем: полиция предъявила ей обвинение в поджоге кинотеатра.

По окончании допроса полицейские велели Чхунхи подписать акты, объем которых составлял сотни листов. Но она даже не знала, как держать карандаш; с большим усилием полицейские вставили его в руку Чхунхи и, тыча в место для подписи, требовали, чтобы она хоть что-нибудь написала. Сдерживаясь из последних сил, они ждали, пока Чхунхи смотрела то на карандаш, то на лист бумаги и в конце концов начала писать. Под нетерпеливыми взглядами суровых мужчин она старательно и очень тщательно что-то выписывала. Через несколько минут Чхунхи протянула листок одному из полицейских, и вот что на нем оказалось:

Полицейский некоторое время с интересом рассматривал рисунок и затем, с недоумением склонив голову к плечу, сказал:

– Очень странно. Разве такая страшная убийца может нарисовать такую красоту?

– Разве вы не знаете? – подключился напарник, стоявший рядом, тоже всматриваясь в рисунок. – Душа убийцы вообще-то – вещь более тонкая, чем душа обычного человека.

– А что это за цветок?

– Не знаю. Не подсолнух ли?

– Для подсолнуха, кажется, слишком маленький.

– Да, может, вы и правы.

Это был не подсолнух. В тот день Чхунхи старательно рисовала мелколепестник, в изобилии растущий вокруг завода. Никто не знает, почему на месте подписи она изобразила цветок, но, если подумать, в этом нет ничего странного, ведь он привлек внимание девочки с той самой минуты, когда она впервые сошла с поезда в Пхёндэ; его образ отпечатался в ее зрительной памяти. Полицейские же, закрыв наконец это долгое расследование, остались весьма довольны тем, что смогли получить собственноручную подпись подозреваемой, пусть даже и столь необычной формы.

Полиция доставила Чхунхи в Большой город на поезде. По дороге она смотрела в окно и вспоминала, как много лет назад ехала в Пхёндэ с Кымбоком. Широкое небо, грядки цвета охры на полях и мелколепестник, цветущий вдоль железной дороги, оставались такими же, как и тогда. Чхунхи живо помнила все картины, проносившиеся тогда за окном. Вот так, связанная красной веревкой[26], она покидала Пхёндэ впервые с того дня, как приехала на эту станцию за руку с Кымбоком.

Насколько точно Чхунхи осознавала трагедию, поломавшую ей всю жизнь? Являлось ли ее тело только источником страданий, оболочкой, ниспосланной небесами в наказание? Какова была ее душа, заключенная в таком огромном теле? Насколько она понимала, с какой несправедливостью, равнодушием, враждой и ненавистью люди относились к ней? Если найдутся читатели, задающиеся подобными вопросами, то, вполне вероятно, все они обладают талантом рассказчика, потому что рассказ – это итог изучения абсурдных поворотов жизни. Объяснить их с точки зрения рассудка – дело непростое. С легкостью рассуждают о жизни только те, кто держит в себе нечистые помыслы. Они пытаются в одну-две строчки вместить философию жизни. Вот, например, как в этом тезисе:

«Все люди равны перед законом».

Однако в отношении Чхунхи этот принцип не сработал. Судья, разбиравшая ее дело, была одной из первых женщин-судей в истории Кореи и, как только к ней привели подсудимую, сразу заключила:

– На свете не может быть женщин такой внешности. Она не человек, а чудовище.

Увидев Чхунхи в первый раз, она испытала стыд за весь род человеческий, к которому относила и себя, почувствовала презрение к ней за то, что та смеет называться женщиной, а еще в судье неизвестно откуда всколыхнулось враждебное отношение к подсудимой. Даже не поинтересовавшись, в чем обвиняется Чхунхи, судья вскочила с кресла, заявила, что не может вести дело чудовища, и покинула зал заседания.

Она родилась в очень богатой семье, получила образование в Японии и стала судьей на зависть многих женщинам, но измены мужа довели ее до неврастении. Как это ни абсурдно, но ее обиды и жажда мести часто сказывались на подсудимых, которым она выносила приговоры.

Вот в таком суде рассматривалось дело о большом пожаре в Пхёндэ. Несмотря на острый ум, эта судья, не обладавшая сексуальной привлекательностью, под строгой судейской мантией скрывала свою тайну – страшные раны, которые она, сходя с ума от ревности к молодым, чувственным любовницам мужа и пылая ненавистью к собственному увядающему телу, по ночам наносила себе ножом. Эти порезы были ее судом над мужем и его женщинами, следами искупления грехов, совершаемых ими. Зато приговоры преступникам судья выносила чрезвычайно жестокие. Чем моложе оказывалась подсудимая, тем более суровое наказание она получала. Одну из них, укравшую в универмаге шарфик, судья наказала пожизненным заключением. А всех без исключения жен, изменивших мужу, приговаривала к смертной казни. Вы хотите спросить, как можно выносить такие необоснованные решения? В то время подобное случалось нередко. Что тут говорить, если, например, Чхунхи без решения суда заключили в камеру предварительного заключения на десять с лишним лет? Суд представлял собой лишь сцену, где испытывали удачу подсудимых. С самого начала он не имел никакого отношения к справедливости. Вот такие дела в большинстве своем творились в эпоху Генерала.