Снова наступила весна, и дел на заводе стало просто невпроворот. Заказы сыпались бесконечным потоком один за другим, и рабочие, не позволявшие себе даже толком справить нужду, с нетерпением ждали дождя, чтобы хотя бы на сутки разогнуть спину. Кымбок занималась тем, что принимала строителей, приезжавших с заказами, и торговалась с ними о стоимости кирпича. Иногда она на несколько дней выезжала в Большой город, якобы для поиска новых рынков сбыта и поддержания хороших отношений с покупателями.

И Мун был занят не меньше Кымбок. Если она отвечала за продажи, то на Муне держалось руководство производством. Беспокоясь, как бы не ухудшилось качество товара, он тщательно следил за изготовлением кирпича и, кроме того, принимал и увольнял людей, обеспечивая необходимое количество рабочих рук. Будучи постоянно в делах, он не щадил себя, отдавал все силы заводу. Было очевидно, что кирпичный завод «Пхёндэ» стал успешным именно благодаря Муну, его заслугам, но сам он никогда не выпячивался. Без лишних слов тщательно выполнял все, что требовалось, ждал указаний от Кымбок даже в тех случаях, когда мог принять решение сам. Он всегда отводил ей ведущую роль, поэтому те, кто не подозревал обо всех тонкостях их отношений, поражались, когда узнавали, что он – неказистый и уже далеко не молодой – мужчина Кымбок. Но Мун не чувствовал никакой обиды. Таким уж он был человеком.

К тому времени волна модернизации все активнее брала свое. Пхёндэ стремительно развивался и расширялся. В каждый дом провели электричество, в поселке заработала телефонная линия. В этот период Генерал, руководивший страной, ввел в обиход поразительную политическую акцию, аналогов которой история еще не знала, и касалась она пробуждения: теперь каждое утро весь народ будили в одно и то же время. Проводилось же это мероприятие так: через огромный громкоговоритель, установленный в центре каждого поселка или деревни, на всю громкость включали песню, сочиненную руководителем страны собственной персоной. Будили людей каждый день ровно в то время, когда Генерал, всю жизнь прослуживший в армии, вставал на утреннюю перекличку. Пхёндэ находился глубоко в горах, однако исключением не стал. Содержание песни не заслуживало особого внимания, но его воздействие оказалось весьма эффективным. Каждый день без исключения ни свет ни заря во всю мощь начинала играть музыка, и люди, недовольно ворча, просто не могли не выползти из-под теплых одеял: спать было уже невозможно. Так Генерал лишил народ сна, и мир стал уставать еще больше.

В том, что цивилизация глубоко проникла в горные деревни, важную роль сыграла железная дорога, но не меньший вклад в это дело внесла Кымбок. Она вложила большие средства в транспортную компанию и увеличила парк машин до десяти. Это было необходимо, поскольку население Пхёндэ росло за счет прибывших на новые рабочие места. Люди стали суетиться почем зря, и, сколько бы они ни ели, им все равно чего-то не хватало, так что они приходили в чайный дом, вливали в себя крепкий кофе и только после этого наконец чувствовали наполненность. Кроме того, в чайном доме от нечего делать им приходилось болтать с другими посетителями, и так слово за слово рождалась молва, передавалась от одного к другому, и это усложняло отношения между людьми. Они чаще ссорились, а затем извинялись и мирились и тратили еще больше денег на выпивку или кофе, что неизбежно подстегивало торговлю. В людских душах поселилась пустота, а Кымбок воспользовалась ею и теперь купюру за купюрой аккуратно складывала заработанные денежки. Скоро те составили приличный капитал. Таковы законы капитализма.

Однажды на кирпичный завод к Кымбок явился молодой пастор. Полагая свое предназначение в приобщении к церкви людей из отдаленных местностей, куда еще не дошла благая весть от Бога, он приехал в Пхёндэ. К Кымбок пастор пришел за тем, чтобы попросить ее пожертвовать кирпичи на строительство храма.

– Кому, вы сказали, мне надо пожертвовать?

Она сидела, развалившись на стуле, и держала в зубах курительную трубку. С тех пор как Кымбок стала ездить в большие города на встречи с бизнесменами, она пристрастилась к курению и теперь уже не расставалась с трубкой.

– Богу Отцу – правителю начала и конца мира, создателю и разрушителю всего сущего, нашему властелину.

– Ну, если так, то мне кажется, я примерно представляю себе, кто он такой. Мне довелось в свое время помолиться этому духу, – ответила Кымбок. Должно быть, молитвой она называла те слова, в которых содержалась просьба спасти раненого Кокчона. – Но он посмеялся над моей молитвой.

– Наверное, вы недостаточно молились.

– Да? Если этого было недостаточно, то, получается, он очень жадный, ваш Бог. Так зачем вы строите храм?

– Чтобы проводить богослужения.

– Для этого можно повесить крест в любом месте, а вам потребовалось отдельное пространство? Должно быть, дух, в которого вы верите, только в храмах и обитает.

– Бог обитает везде, и на этом кирпичном заводе тоже. И если вы пожертвуете нашему Богу, то вам воздастся многократно.

– Мне и так достаточно. Еще больше денег мне ни к чему.

– Имущество, накопленное на земле, бесполезно, как бы велико оно ни было. Оно скоро исчезнет, как замок из песка.

– Ну а где же тогда надо копить, чтобы быть спокойным?

– Именно там, где пребывает Бог, – в Царстве Небесном, куда вы попадете после смерти.

– Копить на такой высоте тяжелые кирпичи будет довольно трудно. Знала бы заранее – начала бы торговать сладкой ватой. Ну да Бог с ней! А вы, случайно, не женаты? – улыбаясь глазами, Кымбок выпустила легкую струю дыма в лицо собеседника.

Щеки у холостого простодушного пастора раскраснелись, и он помотал головой.

– Оказывается, ваш Бог просто бессердечный господин, раз до сих пор не нашел пару такому симпатичному молодому человеку. – Кымбок погладила его по разгоряченной щеке, а затем незаметно переместила руку вниз, между ног мужчины. – Хорошо. Сначала покажите мне, какова сила Бога, в которого вы верите. А о кирпичах поговорим позже.

С того дня молодой пастор зачастил на завод, и каждый раз полный кирпича грузовик провожал его в поселок. Занимаясь любовью с Кымбок, он с закрытыми глазами молился своему Богу:

– Господи, пусть все будет по воле Твоей, не по моей. Что бы ни случилось…

По иронии начало распутной жизни Кымбок положила связь со служителем церкви, который нес людям благую весть от Бога, и желание пастора осуществилось: в следующем году в самом центре Пхёндэ появилось стройное здание церкви. Таковы законы пожертвований.

Мун полностью доверял Кымбок, но из-за случайно дошедших до него неприятных слухов пребывал на грани нервного срыва. По заводу поползли сплетни, что Кымбок ездит в Большой город не только по делам завода, но и для встреч с тайным любовником. С некоторых пор поведение Кымбок стало объектом самого пристального внимания не только в Намбаране, но и в Пхёндэ, так что эти странные слухи распространились и по поселку, обрастая подробностями как снежный ком. Кто-то своими глазами видел, как Кымбок заходила с мужчиной в гостиницу, кто-то встретил ее с зонтиком от солнца, когда она, весело смеясь, возвращалась после купания в обществе представителя противоположного пола. Наконец, слухи эти признали правдивыми, и всех начал мучить вопрос: кто же любовник Кымбок? Дальше молва приписала Кымбок второго любовника, затем их стало так много, что пальцев не хватит сосчитать. До Муна молва дошла во всей красе, и он узнал не только о нескольких любовниках Кымбок в Большом городе, но также о поселковом пасторе и даже о рабочих завода, с которыми она вступала в связь.

О похождениях Кымбок Муну донес один старый рабочий, проигравший в карты все – и участки земли в несколько сотен мачжиги[23], полученные в наследство от предков, и жену – и в конце концов лишившийся дома и ставший бродягой. Для передачи сплетен он выбрал предельно осторожный тон и уклончивые обороты речи. Старик многословно пересказал все и, как это принято у сплетников, добавил кое-что в свое оправдание. Он, мол, сам не болтун, принципиально не верит слухам и крайне не любит передавать их без особой нужды, потому что считает сплетни делом баб, что справляют малую нужду сидя, но ни в коем случае не мужиков, имеющих достоинство. Однако по поводу этого щекотливого дела он долго размышлял и, учитывая положение Муна, мучился, не зная, как поступить: помалкивать с несведущим видом или же честно все рассказать, – и пришел к выводу, что вероятность правдивости слухов, к сожалению, есть, пусть она и составляет всего одну тысячную или десятитысячную, и в таком случае нехорошо оставлять Муна в неведении, а то Мун, не дай бог, может стать всеобщим посмешищем. Он повторил, что все услышанное выкладывает только ради Муна, но слухи есть слухи, все же не следует им верить, пройдет время, и они окажутся лживыми, поэтому пусть влетят в одно ухо и вылетят из другого.

– Ну, если очень постараться, то можно раскопать правду, – лопотал лукавый сплетник, запутывая Муна своими противоречивыми советами. – Хотя… зачем нам поднимать скандал? Но раз люди об этом толкуют, может, все-таки будет лучше вам убедиться самому? С другой стороны, мудрее будет поступить иначе: выпить чего-нибудь покрепче и забыть обо всем.

Когда рабочий изложил совершенно противоречащие друг другу версии событий, Мун обругал его матерными словами и тут же уволил. Затем три раза сплюнул и пошел к ручью мыть уши.

Однако что сказано, то сказано. Так не бывает, чтобы влетевшее в одно ухо вылетело из другого. У Муна в уголке сердца зародилось едва ощутимое подозрение, затем постепенно оно разрослось, как раковая клетка, и захватило гордую мышцу целиком. С тех пор он от страданий лишился сна и ночами бродил по заводу. Но Кымбок и рабочим было не до него. Никто не заметил, как Мун изменился.

Однажды он увидел ужасную, мучительную сцену, оставившую зловещее воспоминание, которое потом тем отчетливее возникало в памяти, чем старательнее он пытался забыть его. Эта картина заставила несчастного скрежетать зубами от сумасшедшей ревности и злости, чувствовать бесконечное отчаяние, бессилие и в результате ввергла его в глубокую печаль, из которой ему уже было не выбраться.

В ту ночь Мун в очередной раз не мог уснуть и бродил по заводскому двору. Холодный ночной ветер касался его горячей шеи. «Вместо того чтобы зря вышагивать по двору, лучше пойти проверить, как работают печи», – подумал он. Осмотрев все печи, кроме последней, находившейся в отдалении, он обогнул угол здания и именно там увидел то, чего боялся. За углом Кымбок стоя занималась любовью с рабочим, довольно крепким на вид, с татуировкой на теле. Тот слыл в городе бандитом. Он стоял, прислонившись к печи, сверкая голым торсом, а Кымбок обнимала его за шею и со стоном откидывалась назад. Рядом валялись сброшенные шаровары. В свете печного огня отлично проглядывались крупные капли пота, стекавшие по толстой шее мужчины и обнаженной груди Кымбок.

Мун увидел их, и тут же в его глазах вспыхнул огонь ярости, лицо побледнело, как будто его облили холодной водой, волосы на теле встали дыбом, и мышцы туго напряглись от мучительной боли. Прижавшись вплотную к мужчине, Кымбок, сверкая поднятым бедром, извивалась всем телом.

Оглядевшись вокруг, Мун нашел кирку, прислоненную к печи. Ею рыхлили землю, чтобы выровнять фундамент завода. Он решительно схватил кирку и медленно двинулся к ним. Мужчина, стремясь к вершине наслаждения, скорчил гримасу и зажмурил глаза, а Кымбок, отдавшись страсти, не замечала происходящего вокруг нее. С высоко поднятой киркой Мун подошел к ним совсем близко, и тут мужчина увидел его. Разглядев ядовитую злобу в глазах Муна и нависшую над ними кирку, он испуганно раскрыл рот. Это длилось всего мгновение, но в голове Муна стремительно пронеслось, сталкиваясь друг с другом, множество мыслей. Впрочем, как и в голове мужчины. А Кымбок, ничего не замечая, отдавалась наслаждению и все плотнее прижималась к партнеру. Но вдруг на лице Муна, неизвестно отчего, отразилось полное бессилие, и он опустил кирку. Он отвернулся и бесшумно исчез в темноте.

Спустя несколько недель, когда шашни Кымбок с мужчинами стали известны всему свету, устыдившиеся этого сестры-близнецы потребовали от Муна, чтобы он принял меры.

– Какой ты мужчина, если не можешь удержать в рамках свою женщину?

– Она не из тех женщин, что принадлежат только одному мужчине.

– Если тебе она не принадлежит, то получается, мать Чхунхи, как падшая женщина, может путаться с кем попало, с любым из толпы негодяев, шастающих по улицам?

Сестры-близнецы были младше Муна на несколько лет, но обращались к нему на «ты» как к родственнику, и он воспринимал это спокойно.

– Ее надо оставить в покое. Пусть живет, как хочет. Иначе норов Кымбок сведет ее с ума. Конечно, она и сейчас не совсем в своем уме, но это все-таки лучше, чем полное безумие.

Возможно, такое решение он принял уже тогда, когда в изнеможении опустил кирку, нацеленную на голову Кымбок. В ту ночь он понял, что надо выбрать меньшее из двух зол: или жить с ней, терпеливо страдая от ее неудержимой похоти, или оборвать все на корню и потерять любимого человека. Конечно, он выбрал первое.

Что касается мужчины, которому в ту ночь отдавалась Кымбок, то он, очевидно, был из трусливых. Увидев Муна, занесшего над ними кирку, он от испуга помочился прямо в Кымбок. Судя по всему, слухи о своем бандитском прошлом выдумал он сам. Любопытно, как Кымбок отнеслась к недержанию мужчины. Она и представить себе не могла, что произошло на самом деле, и решила, что партнер получил с ней полное удовлетворение.

– Ой, как же горячо! – воскликнула Кымбок, ласково косясь на него. – Как ты мог так долго терпеть, дорогой? Так много из тебя вылилось! Совсем изголодался, как я погляжу.

Здесь точь-в-точь приведены слова Кымбок. Прошу читателей, несмотря на их вульгарность, отнестись к сказанному с пониманием. Кымбок не принадлежала к образованным женщинам среднего класса, и совокупление в ту ночь не имело ничего общего с романтической встречей в изысканной обстановке спальни. То было не что иное, как вспышка желания и минутная страсть, которой воспылали встретившиеся в поле самец, грубый как зверь, и самка, сгоравшая от врожденной похоти.

Неизвестно, что явилось причиной вспышки у Кымбок: то ли внезапный поворот мыслей, связанный с рентгеновским снимком, то ли от природы заложенная в ней предрасположенность к сексу, которая обнаружилась естественным образом в результате целой цепочки обстоятельств. По мере роста прибыли от завода Кымбок вела себя с мужчинами все развратнее, а Мун все глубже погружался в бездну одиночества. Однако он утратил всякий интерес к сплетням и ночи напролет проводил у печей за производством кирпичей. Если в то время он и находил какое-то утешение, то в Чхунхи, дочери Кымбок.

После смерти Джамбо Чхунхи стала жить на заводе. Поначалу на новом месте она чувствовала себя неспокойно: девочке пришлось расстаться не только с Джамбо, но и с сестрами-близнецами, оберегавшими ее после потери слона. Но вскоре, увлеченная наблюдением за утренним и вечерним ветром, за облаками разных форм, плывущими над Намбараном, и за цветами мелколепестника, растущего день ото дня, она и думать забыла о жизни в Пхёндэ. Она быстро привыкла к заводской обстановке и чувствовала себя здесь как дома. Как когда-то ее притягивала кузница, так теперь ее без остатка поглотил занимательный процесс замешивания глины, укладывания ее в формы, прессования и обжига в печи.

Она все время находилась рядом с рабочими, целыми днями следила за их действиями и однажды осмелилась прикоснуться к глине. В этот момент она вдруг испытала словно посланное судьбой чувство единения с этим влажным материалом, вдохнула приятный запах земли, а упругость и податливость глины наполнили Чхунхи умиротворением. Эти ощущения вернули ее к воспоминаниям о конюшне, в которой она родилась.

Спустя несколько дней Мун увидел глину, замешенную Чхунхи, и понял: у нее талант к этому делу. Он заметил, что девочка, несмотря на немоту, обладает невероятно глубоким и особым пониманием вещей, и начал учить ее изготовлению кирпичей. Тогда Чхунхи было одиннадцать лет. У других девочек ее возраста уже проступали первые признаки полового созревания, но у нее ничего подобного не наблюдалось. Рабочие не переставали поражаться, что Чхунхи принадлежит к женскому полу, ведь выглядела она крупнее взрослого мужчины.

Мун сначала не знал, как разговаривать с Чхунхи, и довольно долго объяснялся с ней с большим трудом, поскольку она не только не говорила сама, но почти ничего не понимала из того, что говорят ей. Однако вскоре до него дошло, что органы чувств у нее развиты намного лучше, чем у других, и поддерживать с ней отношения можно без слов, благодаря ее чуткому восприятию и обостренным эмоциям. К своему удивлению, Мун потихоньку научился общаться с девочкой.

Между тем Чхунхи быстро заметила, что Мун бесконечно одинок и несчастен, но не понимала почему. Ей не дано было знать, где берет корни это несчастье, потому она просто сострадала ему. К такому общению она привыкла еще с Джамбо. Так со временем между Муном и Чхунхи без слов установилась особая связь, похожая на привязанность отца и дочери.