Слова жившего в незапамятные времена поэта о том, что в Пхёндэ нет ни одного широкого поля, ни ровного участка земли, где можно было бы построить дом, нельзя назвать безосновательными, но если сравнивать Пхёндэ с другими селениями, то одно можно сказать точно: в этом городе, где на залежных землях, разбросанных под горными склонами, расположились огороды, где с появлением железной дороги активно начались лесозаготовки, вполне можно жить. А тут еще и кирпичный завод неожиданно появился. Люди, шатавшиеся по стране в поисках работы, вновь направились в Пхёндэ, из-за чего в поселке стало шумно, как никогда, что дало повод местным историкам назвать это явление «вторым большим взрывом Пхёндэ», отделив его от первого, связанного с внезапным наплывом населения после открытия железнодорожного сообщения.

Среди безработных, толпой валивших на кирпичный завод, перемешался разный люд, начиная с так называемых поджигателей, которые прежде самовольно устраивали себе огород после поджога чужого участка леса, а теперь, оставшись без кормившей их земли, покинули родину; батраков, отдававших все свои силы хозяйствам чужих людей; старых картежников, всю жизнь ничего не знавших, кроме азартной игры, – и заканчивая жестокими убийцами, которые совершили преступления в больших городах и сейчас находились в бегах. На заводе началось столпотворение из всех желающих получить работу.

Во все времена не было и нет ничего более важного и сложного, чем отбор людей. Мун, еще недавно сам безработный, хватался за голову, пытаясь определить истинные намерения каждого человека, чтобы из толпы выбрать самых честных и трудолюбивых. Но Кымбок самоуверенно заявила:

– Поручите это мне. Я могу с первого взгляда определить, кто из них искренен, а кто только исполняет роль.

Мун растерялся, не понимая смысла, вложенного Кымбок в эти слова. Во время жизни в портовом городе, насмотревшись разных фильмов, она вывела для себя особое правило, по которому отделяла одно понятие от другого. Она верила, что может сразу отличить человека, который ведет себя искренно, от того, кто лишь притворяется таковым, то есть «исполняет роль». На вопрос Муна, как она это узнает, Кымбок пожала плечами и просветила его:

– Как я это узнаю? Да просто посмотрю и узнаю.

Действительно, выбранные ею работники оказались надежными и трудолюбивыми, за них волноваться не приходилось. Однако спустя несколько лет Кымбок единственный раз по ошибке приблизит к себе человека, который нанесет ей смертельную рану. И это станет расплатой за то, что она слишком сильно себе доверяла.

Покидая Пхёндэ, Кымбок оставила Чхунхи на попечение близнецов. Девочка не хотела расставаться с Джамбо, да и сестры сами активно предлагали помощь в ее воспитании, поэтому Кымбок не стала возражать. Перед отъездом она попросила близнецов во время своего отсутствия позаботиться о торговце, старом и бедном, которому некуда податься. Сестры все еще считали его неприятным человеком, но им пришлось согласиться.

Чхунхи, хоть и лишилась матери, не причиняла близняшкам никаких хлопот. Она всегда была неразлучна с Джамбо, словно единое целое. День за днем они проводили время в своем мире. Ее тело окрепло, и выглядела она как взрослая, а по силе рук не уступала здоровому парню, но по психологическому развитию очень отставала от сверстников, остановившись на уровне двух-трехлетнего ребенка. Однако Чхунхи разговаривала с Джамбо и потихоньку чему-то училась.

Что-то скучно стало. Может, выйдем да сделаем кружок по поселку?

Девочка, потерпи немного. Время еще не пришло.

А почему нужно обязательно все делать вовремя?

Потому что так хотят близняшки.

А почему мы должны делать только то, что хотят близняшки?

Близняшки – хорошие люди, они спасли меня. К тому же одной из них я сломал спину.

Джамбо был мудрым слоном, а любопытство Чхунхи не знало предела.

А почему ты грустишь?

Почему ты думаешь, что я грущу? Сейчас я счастлив. Еды вдоволь, никто меня не бьет.

А тебя кто-то бил?

Девочка, это было очень давно.

Джамбо замолчал: он не хотел вспоминать прошлое. Но Чхунхи по-прежнему смотрела на слона с недоумением, так что Джамбо ничего не оставалось, как ответить.

Хорошо. Я скажу тебе, почему грущу. Все из-за того, что я старею.

А что значит стареть?

Это значит, что до смерти остается не так уж много времени. По правде, я и в цирке перестал работать потому, что был слишком стар.

А сколько лет ты уже живешь?

Я жил еще до того, как родилась твоя мама. Или нет, многим раньше. На самом деле я и сам точно не помню. Столько лет прошло.

Тогда и я, значит, умру?

Девочка, умирают все люди, как и слоны. Но тебе пока рано об этом думать. До твоей смерти еще далеко.

А что происходит, когда умираешь?

Когда ты умираешь, то исчезаешь. И расстаешься со всеми. Навсегда.

По желанию Кымбок из первой партии кирпичей Мун построил подле завода хозяйский дом, а с другой стороны из досок и оцинкованного железа соорудил общежитие для рабочих. Кымбок имела немалый опыт обращения с грубыми мужиками, и, хотя от ее восхитительного запаха у них спереди топорщились штаны, никто не осмеливался помыслить о чем-либо непристойном. Вот такое небольшое общество из нескольких десятков мужчин сложилось в Намбаране, а Кымбок и Мун без всяких разногласий управляли им. С того времени Кымбок снова перестала носить чхима, закинула ее подальше и достала шаровары, в каких ходила на работу в портовом городе. Люди считали это неприличным – не пристало женщине носить штаны – и шушукались за ее спиной, но вскоре шаровары стали торговой маркой Кымбок. И примерно в это же время из печей начали выходить обожженные кирпичи.

Сначала Кымбок верила, что стоит только начать производство, как весь товар сразу раскупят. Однако получилось не совсем так, как ей хотелось. Дело в том, что в Пхёндэ не было особой необходимости в зданиях из дорогого материала, хотя население резко увеличилось и кое-где шло строительство. В те годы кирпич стоил очень больших денег, его не использовали для возведения жилых домов. А на заводе его продолжали выпускать. Вся площадка оказалась заставлена кирпичом, но никто не знал, как найти на него покупателей. Тогда Кымбок собрала в одном месте Муна и рабочих и как выдающийся генератор идей выразила потрясающую мысль:

– В этом захолустье дорогой кирпич не продашь. Такой материал следует вывозить в большие города, где он нужен и где относиться к нему будут должным образом. В этой дыре, даже если кому-то и понадобится наш товар, он не узнает, где нас искать. Поэтому мы должны сообщить всему свету о том, что у нас есть отличные кирпичи.

– Ну и как мы это сделаем? – не выдержал кто-то.

– Несообразительный вы мой, вот о том мы сейчас и толкуем. – Кымбок осадила работягу и продолжила свою речь: – Теперь все слушайте меня очень внимательно. Завтра вы погрузите эти кирпичи на поезд и у каждого поселка будете выбрасывать по одному. Где людей живет поменьше, бросайте меньше, где живет больше, бросайте больше. И тогда те, кому нужен кирпич, увидят его и смогут нас найти.

В те времена, при условии отсутствия конкретных способов передачи информации и рекламы, эта задумка могла показаться вполне удачной, но Кымбок и сама осознавала ее нелепость и опрометчивость.

– Выходит, все эти кирпичи мы должны оставить на дороге? – возмутился Мун, указывая на сложенные в штабеля кирпичи, произведенные с таким трудом.

– Малодушный вы мой, разве можно получить прибыль без вложений? – ответила Кымбок и глазом не моргнув.

Но тут раздался очередной вопрос:

– Ладно, допустим, кто-то и найдет кирпич, но как он узнает, где мы находимся, чтобы прийти и купить его?

– Глупый вы мой, разве вы не видите, что здесь написано?

На указанной Кымбок красной поверхности четко были высечены иероглифы, означающие «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Штамп ставился еще до обжига. Иными словами, это был первый в истории брендированный кирпич – еще одно доказательство потрясающих предпринимательских способностей Кымбок.

Рабочие и верили, и не верили словам Кымбок, однако за неимением других идей им пришлось действовать по ее указанию. Не получая денег за работу уже несколько месяцев, они отчаянно ждали, когда кирпичи начнут продаваться, а каким образом это будет происходить, их особо не волновало. До начала «операции» повторилась хлопотливая и долгая процедура переписки с управлением железных дорог, после чего наконец товарный вагон полностью загрузили кирпичом, и туда же забрались рабочие. Проезжая через поселки, они бросали по одному-два кирпича около дороги. Мун заранее приготовил рисовую водку сочжу и связки сушеной рыбы, и рабочие, как деревенские женщины, впервые в жизни оказавшиеся в туристическом автобусе, воодушевились и пришли в приподнятое настроение. Утомленные тяжелой работой, они в кои-то веки спокойно потягивали сочжу, праздно прислонившись к штабелям кирпичей. По обеим сторонам дороги по-прежнему одиноко цвел мелколепестник, и поезд, груженный ценным строительным материалом, медленно двигался на север под теплыми лучами солнца. Все имевшиеся в вагоне кирпичи были успешно оставлены вдоль дорог, мимо которых проезжал состав.

В этих хлопотах закончился день, стемнело, вдали тускло замелькали огни какого-то города. Мужчины вспомнили покинутую родину и своих близких, и на их души камнем легла тоска. Захмелев, кто-то запел, а кто-то тайком утирал слезы, слушая незатейливые слова песни. Все они хотели, чтобы кирпичи хорошо продавались, чтобы не пришлось снова мыкаться в чужих краях в поисках работы. Заветное желание мужчин, блуждавших на чужбине, было простым до неприличия: не думать с тревогой о хлебе насущном и иметь крышу над головой, под которой можно спокойно вытянуть ноги. Таким местом для них была родина, цветущий персиковый сад, о котором они грезили во снах.

Когда Мун с рабочими уехали на поезде рекламировать товар, Кымбок впервые за несколько месяцев вернулась в Пхёндэ и устроила себе отдых. Чхунхи обрадовалась приезду матери, стремглав выбежала ей навстречу, но Кымбок, не замечая девочку, радостно приветствовала лишь сестер-близнецов. Чхунхи хотелось оказаться в теплых маминых объятиях, прижаться к ней, как когда-то давно. А еще ей хотелось долго вдыхать запах маминой груди и аромат ее пудры. Но Кымбок вела себя так, словно хотела убежать от дочери куда-нибудь подальше. Мама представлялась девочке недосягаемым вечным миражом, и желание Чхунхи никогда не осуществлялось. Оно было сродни ощущению голода и в конце концов вылилось в беспредельную тоску, преследовавшую ее всю жизнь.

В ночь приезда Кымбок Чхунхи вошла в пустую комнату и уткнулась носом в одежду, пропитанную запахом матери. Вдруг она увидела лежавшую на трюмо пудреницу. От нее сильнее, чем от других вещей, исходил запах Кымбок. Чхунхи открыла крышку и начала наносить пудру на лицо и тело. И как всегда, когда она чувствовала себя счастливой, ей вспомнилась атмосфера темной и теплой конюшни, которую она увидела в первые секунды своего появления на свет.

Стояла уже глубокая ночь, когда, вдоволь наговорившись с близняшками, Кымбок вошла в свою комнату и, обнаружив там обсыпанное пудрой с ног до головы существо, завопила от испуга. Но, узнав Чхунхи в белом черте, сидящем в темноте, с криком подскочила к ней, схватила за волосы и начала бить, как ошалевшая. Девочке сильно досталось, но удары худенькой Кымбок по уже окрепшему телу девочки оказались не такими уж и болезненными. Чхунхи не плакала, а лишь удивленно смотрела на мать, не понимая, отчего она так разгневалась. Это ночное происшествие закончилось тем, что на крики примчались испуганные сестры и успокоили всех, однако Кымбок никак не могла забыть зловещий вид Чхунхи, обсыпанной пудрой. Кончилось дело тем, что Кымбок отдалилась от дочери еще больше. Для Чхунхи не могло быть ничего печальнее.

Прошел месяц с того дня, как рабочие сбросили с поезда кирпичи на дорогу близ населенных пунктов. За это время на завод никто не пришел. В конце концов стало ясно, что рекламная акция провалилась. Однако работа по обжигу не прекратилась, и на территории завода уже не находилось места для хранения кирпичей. Рабочие, оставшись без дела, валялись на лежаках, спали весь день или собирались в каком-нибудь закутке и убивали время за неприличными рассказами, в которых главная роль отводилась Кымбок. Кто-то уже с полудня шастал по заводу, распространяя запах водки, кто-то совершенно открыто затевал азартные игры. Чем дальше, тем хуже обстояло дело с дисциплиной, и недовольство рабочих, не получающих зарплату, усиливалось.

Давно закончились деньги, взятые в долг у сестер-близнецов. Перебивались с трудом только благодаря выручке, получаемой от чайного дома и перевозки людей. Кымбок уже начала беспокоиться и целыми днями сидела, скорчившись, у деревянной вывески и смотрела на дорогу, которая вела к заводу. Все ждала кого-нибудь, кто пришел бы купить кирпичи. Но лето заканчивалось, а покупателей все не было. Лишь гудок проходящего поезда нарушал тишину.

Недовольство рабочих постепенно приближалось к критической точке. Несмотря на то что людей отбирали с осторожностью, до устройства на завод они являли собой нищих бродяг, отчаянно ищущих работу. А у таких ребят настроение меняется быстро в зависимости от обстановки. По смекалке они сродни торгашам, по грубости не уступают хулиганам, по коварству не хуже маклеров. Среди них непременно найдутся мерзкие личности, которые, войдя в какой-нибудь коллектив, обнаруживают там больное место и начинают ковыряться в нем, множа проблемы, а затем присваивают полученную выгоду. Такие смутьяны, умеющие ловко сеять раздоры и призывать толпу к мятежу, нашлись и на кирпичном заводе Кымбок. Они уже успели разнести по заводу беспочвенные слухи и раздуть подозрения относительно честности хозяев у рабочих, которые поверили, что Мун и Кымбок – обманщики, что они за огромные деньги продали кирпичный завод, но пока новый хозяин не принял завод официально, поэтому рабочих держат лишь для видимости, но, когда придет новый хозяин, Мун и Кымбок получат деньги и сбегут в Пхёндэ, не заплатив людям ни гроша. Эти слухи, на первый взгляд более захватывающие и правдоподобные, чем сама истина, как эпидемия, распространились среди рабочих. Таковы законы сплетен.

В тот день лето стремительно неслось к концу, жара стояла неимоверная. Даже если человек сидел неподвижно, пот струился с него ливнем. И вот когда насекомые притихли в траве и удивительная тишина нависла над заводом, ситуация накалилась настолько, что достаточно было где-то вспыхнуть маленькой стычке, чтобы она переросла в убийство. Кымбок с утра вышла к воротам понаблюдать за дорогой, ведущей к заводу. Она решила больше не заниматься бизнесом. Сил держаться уже не было, да и интерес к заводу пропал настолько, что ей, беспредельно уставшей, невыносимо было даже смотреть на него. И вот после полудня рабочие вдруг стали подходить к ней один за другим. По груди каждого мужчины, едва прикрытой рубахой, стекал липкий пот, и неизвестно, где они успели пропустить по стаканчику, но лица их неприятно раскраснелись, а в громком резком дыхании сквозила неприкрытая враждебность. Кымбок почувствовала неладное и принялась поспешно искать глазами Муна, но не нашла: он как раз отправился по делам в Большой город. Из толпы выступил самый старший по возрасту и заговорил серьезным тоном:

– Сегодня мы намерены получить задерживаемую вами зарплату. Немедленно отдайте деньги.

Кымбок нарочито спокойно ответила:

– Разве вы не видите кирпичи, сложенные вон там? Продадим кирпичи, и вы обязательно все получите.

На какое-то время показалось, что уверенность Кымбок охладила пыл рабочих, но тут сзади раздались голоса:

– Говорят, вы продали завод, это правда?

– Слышали, вы загребли большие деньги. Где они все?

– Если хозяин сменится, кто нам выплатит долги?

Со всех сторон посыпались нелепые вопросы, и тут же все рабочие одновременно загалдели, как лягушки в сезон дождей. До сих пор они как-то сдерживали свои эмоции, но теперь в голосах слышался гнев. Кымбок заставила всех замолчать, громко заявив:

– Все это – выдумки. Стали бы мы торчать в этой дыре, если бы у нас были деньги! Мы похожи на сумасшедших? Захотели бы обмануть вас – давно бы уже сбежали темной ночью. Если вы еще хоть немного подождете…

Она не успела закончить, как сзади заорали:

– Вранье все это!

– Правильно, вранье!

– Вранье!

– Вранье!

– Вранье!

Выкрики слились в едином хоре. Кто-то начал притопывать в такт, и от этого атмосфера стала еще враждебнее. Толпа окружила Кымбок и подступила ближе. Казалось, они вот-вот набросятся на нее и уничтожат. И тут она резко подняла руку.

– Постойте!

Рабочие замерли, а Кымбок вдруг дернула за ленту на груди и распахнула чогори. Средь бела дня перед мужчинами предстало полуобнаженное женское тело. То самое тело, которым хотел завладеть каждый из них. Мужчины испуганно воззрелись на Кымбок, а она, держа грудь нараспашку, закричала им:

– Если я вру, то обыщите меня. Если найдете на моем теле хотя бы монетку, то можете тут же убить на этом месте, и на вас не будет никакого греха.

От неожиданного напора Кымбок мужчины остановились, и между ними натянутой тетивой повисло напряжение. Слышно было только, как время от времени кто-то сглатывает слюну. В этот миг снова кто-то закричал, раззадорив нападавших:

– Люди, послушайте! Хватит плясать под дудку этой бесстыжей твари! Давайте прибьем ее здесь же!

И, словно этих слов только и ждали, сзади тут же раздались слова поддержки:

– Правильно! Давайте прибьем!

– Давайте не прибьем, а разорвем!

– Не разорвем, а забьем кирпичами!

– Не будем забивать кирпичами, а закопаем живьем!

– Не будем закапывать живьем, а сожжем в печи!

– Давайте не будем сжигать в печи, а повесим на тополе!

Отовсюду раздавались решительные призывы к убийству. Голоса принадлежали тем, кто привел сюда рабочих, подстрекал и воодушевлял их. Эти слова не имели под собой никаких оснований, но они и не нужны были. Слова звучали убедительнее всякой логики и провокационнее любой рекламы. Таковы законы лозунгов.

Среди прозвучавших в этот день лозунгов были и такие, как «Перебьем все кирпичи, пусть они станут непригодными!», и «Разнесем все печи!», и даже «Сожжем весь завод!». Нетрудно понять, почему такие призывы родились в толпе разгневанных до предела рабочих. Но откуда-то вырвавшиеся лозунги «Смерть фашистам! Рабочим – право на существование!» или «Свергнем диктатуру олигархов и создадим рай для рабочих!» на кирпичном заводе, расположенном в ущелье между горами, были не вполне уместны, а призывы «Да здравствует Корейская Народная Демократическая Республика!» или «Под руководством великого вождя уничтожим американский империализм!» не могли не вызвать некое подозрение, и тем более слишком преждевременно прозвучали лозунги «Не нужен нашему прекрасному краю кирпичный завод!» или «Долой диктатуру эксплуататоров, разрушающую экологическую систему!». Внезапно неизвестно откуда-то вылетело и такое признание: «Ёнсук, я тебя люблю!», а за ним и «Чтоб ее! Надо было брать красную леспедецу!»[21]. Конечно, эти восклицания нельзя отнести к лозунгам, они скорее бессмысленный шум. Их выкрикнули не разобравшиеся в ситуации молодые парни, не более того, и мы можем просто не обращать на это внимания.

Несмотря на разного рода громкие заявления, главный призыв заключался в немедленном убийстве Кымбок, причем ее следовало не просто убить, а сделать это необычным способом, по возможности позорно. Например, схватить за руки и ноги и разорвать на части или сжечь в печи, чтобы она при этом помучилась. А что потом? Конечно же, никто не думал о последствиях. Безмерное возбуждение охватило всех мужчин, им было все равно, последуют за этим какие-то меры или нет. Кто-то из рабочих держал палку, кто-то серп или кирку – довольно опасные предметы. От убийственной жары, немалой дозы алкоголя и полуобнаженного женского тела, выставленного напоказ средь бела дня, у мужчин проявлялись признаки сумасшествия. Рабочие приближались шаг за шагом, сжимая кольцо вокруг нее. В этот миг их ничто не могло остановить. Кымбок ошеломила ирония судьбы – посланное ей огромное богатство грозило обернуться смертью. Кто-то сзади схватил за чогори и разорвал ее. Это послужило сигналом для остальных мужчин, и они с криком набросились на Кымбок. Жизнь ее, сумевшей выбраться даже из жестокого водоворота войны, снова повисла на волоске. И в этот миг сзади кто-то заорал:

– Остановитесь, вы!

Нападавшие замерли и повернулись в сторону источника звука. Однако в беспорядочной толпе рабочих крикуна было не найти. Вместо него они увидели выставленный острый указательный палец. Он указывал на дорогу, ведущую на завод. Когда толпа снова дружно повернулась, то обнаружила вдали столб молочно-белого цвета. И Кымбок, с трудом приведя в порядок чогори, поднялась с земли. Столб пыли мчался к заводу, повернул за угол площадки, заросшей травой, и предстал в своем истинном облике. Это был черный джип. Кымбок и рабочие замерли на месте, словно кто-то дал команду «Смирно!», и молча смотрели на приближающийся к ним автомобиль.

Через несколько секунд весь покрытый белой пылью джип остановился у входа. Открылась дверь, и появился полный мужчина в фетровой шляпе. В руках он держал кирпич, на одной стороне которого виднелся штамп «Кирпичный завод „Пхёндэ“». Следы усталости на лице водителя явно свидетельствовали о проделанном им долгом пути. Оглядев людей, стоявших у него на дороге, мужчина поднял кирпич над головой и громко спросил:

– Здесь изготовили этот кирпич?

В ответ на неожиданный вопрос Фетровой Шляпы рабочие смущенно переглянулись. Мысли об убийстве, только что одолевавшие их, исчезли, и они незаметно превратились в скромных и предупредительных людей, которые еще недавно перебивались случайными заработками. Тут вперед выступила Кымбок:

– Вы что, не видите? Посмотрите на вывеску – узнаете, здесь или не здесь изготовили этот кирпич.

Посмотрев сначала на указанную Кымбок вывеску, а затем на иероглифы, высеченные на кирпиче, Фетровая Шляпа облегченно вздохнул и вытер льющийся со лба пот. «Наконец-то нашел!» – было написано на его лице. Вдруг он со злостью швырнул кирпич на землю и воскликнул:

– Черт подери! Так надо было хотя бы номер телефона указать. Как можно по одному названию узнать, где находится Пхёндэ, – то ли в лесной дыре какой, то ли в преисподней. Я семь дней потратил на поиски.

В ответ на ворчание мужчины Кымбок мило улыбнулась. Она вмиг забыла о только что пережитом страхе смерти и потихоньку обрела спокойствие и достоинство.

– Здесь даже электричества нет. Поэтому и телефона нет. Вам повезло, что вы не заблудились и нашли нас!

Фетровая Шляпа оглядел завод, его окрестности и воскликнул:

– Черт побери! Кто бы мог подумать, что эти кирпичи производят в глухом горном ущелье? Если бы печные трубы не торчали, так и проехал бы мимо. Ну ладно, я умираю от жажды – дайте хоть стакан воды попить.

Но Кымбок не двинулась с места:

– Сначала надо узнать, по какому делу вы сюда приехали, а затем посмотрим, что вам налить, воду или водку.

– Черт побери! Если не кирпичи покупать, то зачем бы я притащился в такую глушь? Я сумасшедший, что ли? Вы здесь хозяйка? – Мужчину раздражала Кымбок, не желающая уступать ему в словесной перепалке.

– Если бы не я была хозяйкой, то зачем бы стала на таком солнцепеке болтать с вами до боли в горле?

И только после этого Фетровая Шляпа поднял обе руки вверх в знак капитуляции и сказал:

– Хорошо. Так или иначе, но раз я приехал сюда из-за этих чертовых кирпичей, то возвращаться назад с пустыми руками не намерен. Тех кирпичей, что здесь сложены, мне категорически мало. С завтрашнего дня вам придется пахать без остановки, обжигать кирпичи день и ночь. Торговаться будем позже, а сейчас дайте водички горло промочить. А еще лучше водки.

Так началась сделка с Фетровой Шляпой. Он был строителем, и называли его директором Кваком. Когда он обнаружил кирпич рядом с железнодорожными путями, то благодаря многолетнему опыту работы на стройке с первого взгляда оценил отличное качество материала. Стройка его шла далеко от Пхёндэ, в трех днях езды на поезде, но ради того, чтобы раздобыть хорошие кирпичи, он не поленился преодолеть такое расстояние. Спустя годы Квак первым начнет строить многоэтажные жилые дома и продавать их, а его строительная фирма станет второй по величине в стране, однако он, не успев насладиться ее процветанием, покинет эту землю в полном расцвете сил – в пятьдесят один год. У него внезапно остановится сердце, когда однажды, выпив в компании друзей на берегу реки, он захочет доказать, что у него крепкое здоровье и ему ничего не стоит переплыть эту реку, и сиганет в воду. Таковы законы безрассудной храбрости.

Как и положено строителю, Квак обладал упорством и горячим темпераментом, поэтому они с Кымбок поладили. Если говорить начистоту, то сошлись они не только по духу, но и по телу. Позже, когда об этом узнает Мун, Кымбок станет оправдываться:

– Если бы тогда не появился директор Квак, меня бы бросили в печь, и я превратилась бы в пылающую головешку. Я обязана ему жизнью, а жизнь дается всего лишь раз. Ну удовлетворила я просьбу своего спасителя, отдала свое тело, которое все равно сгниет после смерти, разве это такое уж большое прегрешение?

Конечно, то были пустые слова. Пройдет время, и Кымбок из-за своей неудержимой похоти не то что благодетеля – едва знакомых чернорабочих будет затаскивать под одеяло, и это нанесет глубокие сердечные раны Муну. Но как бы то ни было, благодаря директору Кваку они вышли из кризиса.

Прозвучавшее в тот день перед всей толпой самоуверенное заявление Квака оказалось не просто громкой бравадой. Со следующего дня рабочим пришлось обжигать кирпичи, сгоняя с себя семь потов, но от мысли, что они скоро получат жалованье за все предыдущие месяцы, что не надо больше шастать в поисках работы, появлялась сила в ногах, месивших глину. Кроме директора Квака, на завод прибыла целая вереница предпринимателей. Директор Пак, директор Ю, директор Ан, директор Кон, директор Мин, директор Чхон – все они приехали один за другим, держа в руках кирпичи с выбитой маркой завода. Среди них были строители, как директор Квак. Кто-то собственноручно возводил кирпичную кладку, кто-то занимался продажей строительных материалов, а кто-то проектировал строительные объекты. И Кымбок, ранее известная как мама Чхунхи, теперь получила титул «директор Кан». Но не потому, что ее фамилия была Кан, а потому, что она показала себя смелой и решительной[22]. Вот так твердо, без тени смущения она вела себя даже среди грубых мужчин и уверенно демонстрировала свои предпринимательские способности.

Кирпичный завод «Пхёндэ» в деловых кругах строительного бизнеса произвел небывалую сенсацию. Строители-предприниматели выстроились в очередь у ворот, чтобы получить кирпичи этой марки, а сам товар не успевал выйти из печи, как его уже грузили в вагоны и отправляли в Большой город. Через некоторое время Муну пришлось построить еще две печи, число рабочих удвоилось. В этот раз из-за нехватки рабочих рук времени не было даже на отбор кадров. И Кымбок, с утра до ночи готовившая еду для рабочих, взяла в помощницы нескольких женщин. Они, как и сама «директор Кан», вместо чхима носили шаровары, и скоро эти штаны приобрели такую популярность, что все женщины в поселке, а затем и в окрестных деревнях стали в них щеголять. Всю осень в Намбаране не стихал шум от трудовых песен рабочих, весь день месивших глину, от громкого рева моторов грузовиков, стоявших в очереди за кирпичами, и от ожесточенной ругани предпринимателей, пытавшихся как можно скорее получить желаемый товар.

В результате еще до прихода зимы Кымбок смогла полностью выплатить рабочим задолженность по зарплате и даже выдала им премию. Кроме того, она вернула сестрам-близнецам долг, и оставшаяся сумма показала, что средства, вложенные в строительство завода, уже окупились. Выпал иней, резко упала температура воздуха, и, как только заказы перестали поступать, Кымбок выбрала день и устроила пиршество для рабочих. Было заколото семь свиней, из уездного города прибыл грузовик, нагруженный рисовой брагой макколли. На застолье пригласили и сестер-близнецов, и торговца рыбой. В этот день весь кирпичный завод, опьяненный вкусной едой и хорошо выдержанной бражкой, во все горло распевал песни и в обнимку кружился в танце без разбора. Среди пирующих кто-то плакал на чужом плече от избытка чувств. Пусть им всем пришлось хлебнуть лиха, но они за все получили сполна. И Кымбок в этот день, забыв о своем высоком положении, присоединилась к рабочим. Этот праздник всех оставил довольными и счастливыми. На рассвете, когда отгулявший народ дружно захрапел, над Намбараном, всем на радость, выпал первый снег.