Мир сузился до одной точки.

До его слов, зависших между нами в пыльном воздухе Архивов — тяжёлых, абсурдных, совершенно чокнутых.

«Ты должна провести ритуал зачатия. И дать мне наследника».

Секунду я просто стояла, пытаясь осознать, что только что услышала.

А потом мой мозг перезагрузился с громким щелчком.

— ЧТО?!

Крик разорвал библиотечную тишину, отразился от древних сводов эхом, заставил факелы на стенах испуганно затрепетать. Где-то в глубине Архивов что-то с грохотом упало — наверное, какой-то учёный фейри от неожиданности уронил свой манускрипт.

Мне было плевать.

Рован даже не моргнул.

Стоял в опасной близости — настолько, что я чувствовала жар его тела, как от костра в холодную ночь — держа моё лицо в ладонях. Крепко. Властно. Не давая отвернуться, сбежать, притвориться, что я ослышалась и он только что предложил не родить ему ребёнка, а, например, попить чаю.

Его пальцы на моих щеках были широкими, тёплыми, с теми мозолями, что бывают у людей, привыкших держать меч, а не ручку. Большой палец лёг на мою нижнюю губу собственнически, словно ставил печать прямо на моей коже.

Моя. Ты моя. И я сделаю с тобой, что захочу.

Янтарные глаза смотрели прямо в мои с интенсивностью прожектора, и где-то в их золотых глубинах плясало что-то первобытное, дикое, что заставило моё сердце забиться так, словно оно пыталось выбить себе путь на свободу через рёбра.

Он всерьёз. Господи Иисусе, Будда, Аллах и вся небесная канцелярия, он чертовски всерьёз.

— Ты слышала, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, опасным — из тех, что используют для того, чтобы убедить тебя сделать что-то совершенно безумное и заставить думать, что это была твоя идея.

Я резко рванулась назад, инстинктивно, как животное, почуявшее капкан.

Он отпустил.

Но медленно. Слишком медленно. Нарочито медленно.

Пальцы скользнули по моей коже: щека, линия челюсти, шея. Оставляя за собой горящий след, который не исчезал, сколько бы я ни хотела его стереть.

Глубоко внутри что-то шевельнулось — та тёмная часть, что проснулась в ночь Самайна. Она тянулась к нему против моей воли, словно мотылёк к пламени, зная, что конец неизбежен, но не в силах остановиться.

Вернись. Прикоснись. Он твой.

— Да пошло оно, — прошипела я этому предательскому внутреннему голосу.

Он, конечно, не послушался. Никогда не слушается.

Я отступила ещё на шаг, прижав руку к груди, где сердце билось с частотой дрели по бетону.

— Ты спятил, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло, словно кто-то душил меня последние пять минут. — Ты абсолютно, окончательно, клинически спятил.

Рован наклонил голову, изучая меня с этой своей мерзкой полуусмешкой — той, что говорила, что он знает что-то, чего не знаю я, и ему это нравится.

— Возможно, — согласился он с невозмутимостью человека, обсуждающего погоду. — Но факты остаются фактами. Ты нашла решение нашей проблемы. Единственное возможное.

— Это не решение! — Голос взлетел на октаву, сорвался на визг, который я бы постеснялась издать даже на распродаже Prada. — Это безумие! Это бред! Это...

— Древняя магия, — перебил он, и сталь прозвучала в голосе, холодная и непреклонная. — Записанная тысячелетия назад. Проверенная веками. Работающая.

Он шагнул вперёд.

Я попятилась, пока спина не уткнулась в край массивного стола, заваленного книгами.

Чёрт. Некуда бежать.

И он это знал. Видела в его глазах — янтарных, горящих, полных хищного триумфа.

Он остановился в шаге от меня. Всего в одном гребаном шаге. Настолько близко, что я почувствовала его запах — тот самый, что преследовал меня с ночи Самайна. Дым от костра. Опавшие осенние листья. Что-то дикое, древнее, как сама земля, как леса, что существовали до того, как люди научились говорить.

Я вдохнула против своей воли, и запах заполнил лёгкие, въелся в кровь, заставил что-то внутри меня потянуться к нему, как растение к солнцу.

Предатель. Моё собственное тело — предатель.

В его взгляде вспыхнул триумф, и я поняла — он знает. Знает, как моё тело реагирует на него. Чувствует. И наслаждается этим, сволочь.

— Гринвальд, — произнёс он, не отрывая от меня взгляда, словно боялся, что я испарюсь, если он моргнёт. — Зачитай вслух. Чтобы леди О'Коннор поняла суть.

Седовласый советник — тот самый занудный тип, который выглядел так, словно проводил последние тысячи лет исключительно в обществе пыльных манускриптов и своего превосходства — взял древнюю книгу со стола и начал читать голосом университетского профессора, объясняющего студентам-идиотам базовые концепции:

— «Лианан ши. Подвид фейри, относящийся к категории энергетических паразитов. Питаются жизненной силой через физический контакт, в процессе которого вызывают у жертвы сексуальную зависимость, схожую по природе с дурманом. Репродуктивная особенность: не способны к зачатию от жертвы, находящейся под паразитической связью. Это биологический защитный механизм, предотвращающий размножение вида за счёт истощённых жертв. Однако...»

Он сделал паузу, словно для драматического эффекта. Старый педант.

— «...истинное зачатие, совершённое осознанно, вне паразитической связи и по обоюдному согласию партнёров, разрушает магические чары навсегда. В момент зачатия связь рвётся. Последующее одурманивание становится невозможным — мужчина обретает полный и постоянный иммунитет к магии данной конкретной лианан ши. Поэтому ритуал зачатия может быть проведён лишь единожды в жизни лианан ши с каждым конкретным партнёром, после чего она теряет над ним всякую власть».

Я уставилась на него, пытаясь переварить информацию.

А потом фыркнула — резко, истерично, совершенно неэлегантно.

— О, ну конечно! — Голос зазвенел сарказмом, которым я обычно поливала идиотские бизнес-предложения на совещаниях. — Один раз в жизни! Все магические силы на одного несчастного ребёночка! Как трогательно! Как романтично! Как в гребаной сказке Диснея, только со всей этой кровью и паразитизмом!

Гринвальд поднял на меня взгляд — холодный, невозмутимый, абсолютно незатронутый моим сарказмом, словно его сердце было сделано из того же материала, что и древние манускрипты вокруг.

— Нет, — поправил он с терпением человека, объясняющего особо упрямому ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку. — Вы неправильно поняли. Повторное зачатие от того же партнёра теоретически возможно многократно. Биологических ограничений нет. Однако в культе лианан ши, существовавшем до Войны Дворов, был введён строгий запрет: от каждого конкретного мужчины — только один ребёнок. От разных партнёров — сколько угодно детей. Но от одного и того же — лишь единожды.

Он перевернул страницу, и звук был похож на шёпот мёртвых.

— «Историческое примечание, — голос стал ещё суше, что я считала невозможным, — культ лианан ши практиковал ритуальное жертвоприношение как неотъемлемую часть церемонии зачатия. После успешного оплодотворения мужчину приносили в жертву богине культа — обычно через ритуальное убийство, детали которого в манускрипте опущены по причине их особой жестокости. Это служило двум целям: во-первых, кровавая плата богине за благословение. Во-вторых, практическое устранение свидетеля и потенциальной угрозы — ведь после зачатия мужчина становился невосприимчив к магии лианан ши и более не поддавался контролю. Самка получала желаемое — семя для продолжения рода, освобождение от паразитического голода и устранение партнёра, ставшего бесполезным. Аналогия с богомолом, пожирающим партнёра после спаривания, в научных кругах считается уместной».

Он захлопнул книгу с глухим стуком, который прозвучал в тишине Архивов, как выстрел.

Повисла тишина — густая, липкая, давящая на барабанные перепонки.

Кровь застыла в жилах.

Жертвоприношение. Ритуальное убийство. Богомол, пожирающий самца.

Где-то в дальнем конце зала кто-то из советников издал звук, похожий на сдавленный смешок.

— Так что, миледи О'Коннор, — произнёс Гринвальд с невозмутимостью человека, обсуждающего рецепт яблочного пирога, — если вы намерены следовать древним традициям своего вида в полной мере, то после успешного зачатия вам следовало бы ритуально заколоть Его Величество. Желательно на алтаре, с соответствующими песнопениями. Но полагаю... — его губы дрогнули в подобии улыбки, — мы можем пренебречь этой конкретной деталью церемонии. В интересах дипломатических отношений между вами.

Кто-то не выдержал и фыркнул громче.

Рован метнул в старика взгляд, который мог бы испепелить.

— Очень забавно, Гринвальд.

— Я лишь излагаю исторические факты, Ваше Величество, — ответил старик с невинностью, которая никого не обманула. — Полнота информации необходима для принятия взвешенного решения.

Но я уже не слушала их препирательства.

В моей голове крутилась одна-единственная мысль, повторяясь, как заевшая пластинка:

Они всерьёз думают, что я рожу ему ребёнка. Они стоят здесь, в этом древнем Архиве, окружённые пыльными книгами и магией, и всерьёз, совершенно всерьёз обсуждают, как я забеременею от фейри-короля и произведу на свет наследника престола, как какая-то гребаная сказочная принцесса.

Только в этой сказке принцессу не спасают. Её делают инкубатором.

Рука Рована легла на мою щеку — внезапно, властно, обжигающе.

Я дёрнулась от неожиданности, но он не дал отстраниться. Широкая ладонь с мозолями на подушечках пальцев накрыла мою кожу, и я почувствовала тепло — слишком горячее, словно у него внутри горел огонь.

Большой палец скользнул по скуле — медленно, почти нежно, и от этого контраста с властностью хватки по коже побежали предательские мурашки.

— Видишь? — произнёс он низко, и голос обвился вокруг меня, как шёлковая удавка. — Один ребёнок — и оба проклятия разорваны. Твоё и моё. Одного наследника будет достаточно, чтобы обеспечить Осенний Двор будущим и освободить нас обоих.

Пальцы переместились ниже, к подбородку, приподняли моё лицо, заставляя смотреть прямо в эти янтарные глаза, горящие, как расплавленное золото.

— Один ритуал, — продолжал он, и каждое слово падало, как камень в тихую воду, создавая круги. — Один ребёнок. Девять месяцев. И мы оба свободны от того, что держит нас. Ты — от голода, что пожирает тебя изнутри. Я — от зависимости от тебя и от проклятия, что не даёт мне продолжить род. Чистая сделка. Взаимовыгодная.

Что-то внутри меня рвануло.

Не плавно. Не постепенно. А резко, яростно, как перегретая паровая труба, что наконец не выдержала давления.

— Ты... — Голос сорвался, задрожал, взлетел до визга. — Ты ВСЕРЬЁЗ думаешь, что я... что я РОЖУ тебе ребёнка?!

Я оттолкнула его руку — грубо, яростно — и паника вспыхнула в груди, острая и удушающая, заполняя лёгкие вместо воздуха.

— Вы ВСЕ думаете, что я просто соглашусь?! Что я скажу «Ну ладно, Рован, давай, затрахаем меня, я выношу тебе наследника, рожу его в муках, а потом мы мило разойдёмся, как будто ничего не было»?! Вы ЧТО, курили что-то особенно сильное из местных грибов?!

Мышца дёрнулась на его челюсти — единожды, резко.

Пальцы сжались в кулаки так сильно, что я увидела, как побелели костяшки, как натянулась кожа.

— Это единственный выход...

— ЕДИНСТВЕННЫЙ?!

Из меня вырвался истерический смех, граничащий с безумием, отдающийся эхом от древних стен, заставляя советников вздрагивать.

— У меня есть ТЁТЯ! — заорала я, и мне было плевать, что я ору, как базарная торговка, а не как элегантная бизнес-леди. — Дейрдре! Она ВЕДЬМА! Мощная ведьма! Мы одной гребаной крови! Она Жрица Высшей Крови, я уверена! Она снимает проклятия на завтрак! Она СПРАВИТСЯ с твоим проклятием! Без всех этих детей, беременностей и девяти месяцев, когда я буду выглядеть, как кит!

Рован покачал головой, и в янтарных глазах что-то потемнело.

— Твоя тётя — смертная, — произнёс он с той осторожностью, с какой объясняют что-то особо тупому. — Какой бы сильной ведьмой она ни была, она не справится с древней фейри-магией, заложенной...

— ОНА СПРАВИТСЯ!

Он сжал переносицу двумя пальцами, закрыл глаза, и я увидела, как напряглись мышцы на его шее — человек, призывающий терпение откуда-то из глубин.

— Мейв, — произнёс он медленно, отчётливо, словно разговаривал с особо упрямым ребёнком. — Решение лежит прямо перед нами. Мы просто продолжаем то, что начали в Самайн. Снова. И снова. И ещё раз. Столько, сколько понадобится, пока ты не забеременеешь. Пока семя не приживётся. Пока новая жизнь не зародится внутри тебя.

Он открыл глаза, и взгляд был жёстким, непреклонным.

— Это разумнее, чем надеяться на какую-то смертную ведьму, в чьих реальных силах ты даже не уверена. Ты не видела её магии. Не знаешь наверняка, родная ли она тебе. Не знаешь, обладает ли она знаниями, нужными для снятия проклятий такого уровня.

Он шагнул ближе, и голос стал тише, жёстче, безжалостнее:

— И проверять это, рисковать временем и твоей жизнью на эксперименты я не намерен.

Мир накренился.

Рован скрестил руки на груди, и под туникой перекатились мышцы — движение было плавным, почти ленивым, но поза была непреклонной. Королевской. Властной. Той, что говорила: Я принял решение, и оно не обсуждается.

— Это выход из ситуации...

— Выход?! — Смех вырвался горький, яростный, похожий на лай. — ВЫХОД?!

Я уставилась на него, и что-то в груди сжалось — больно, невыносимо, словно кто-то сдавил сердце в кулаке.

— Ребёнок — это не выход из ситуации! — Голос сорвался, задрожал. — Это не решение проблемы! Это не контракт, который можно подписать и забыть! Это ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! Это человек! Ну, или фейри, или полукровка, чёрт его знает! Это живое существо, которое будет зависеть от нас! А он ещё и полуфейри будет, что добавит ему кучу проблем в обоих мирах! Ты хоть ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, что это значит?!

Он шагнул ближе, и запах окутал снова — дым, осень, дикость — забил все остальные ощущения, заставил голову закружиться.

— Ты родишь наследника Осеннего Двора, — произнёс он холодно, жёстко, и каждое слово было как удар. — Мальчика с королевской кровью, способного принять трон после меня. Он останется здесь, в Подгорье, где ему место. Будет расти принцем, получит лучшее образование, подготовку. У него будет всё. А ты вернёшься в свой мир. Свободная от проклятия. Свободная от голода. Сможешь жить нормальной жизнью, без страха случайно кого-то убить.

Он наклонил голову, изучая моё лицо.

— В чём проблема? Это идеальное решение для всех.

— В ЧЁМ ПРОБЛЕМА?!

Крик разорвал горло, вырвался с такой силой, что я почувствовала металлический привкус крови на языке.

Что-то в груди сжалось ещё сильнее — так больно, так удушающе, что я не могла дышать.

Я уставилась на него — на этого красивого, высокомерного, абсолютно ненормального короля фейри, который стоял передо мной и всерьёз, совершенно всерьёз не понимал, в чём проблема.

— Ты думаешь... — Голос дрожал, срывался. — Ты думаешь, я БРОШУ ребёнка?

Слова повисли в воздухе.

Тишина.

Я рассмеялась — тихо, горько, без капли веселья.

— Ты думаешь, я рожу и просто свалю, оставив младенца тут? — Голос стал тише, опаснее. — Оставлю его с отцом-одиночкой, который даже не понимает, что значит — отвечать за чью-то жизнь, за чьё-то счастье? Который видит в нём только наследника, продолжателя рода, функцию, а не человека?

Я сделала шаг к нему, и впервые за весь этот разговор именно я была той, кто атаковал.

— Ты меня совсем, совершенно не знаешь, Рован.

Он замер.

Что-то мелькнуло в янтарных глазах — удивление? Осознание? Впервые с начала этого безумного разговора я увидела, что пробила его броню.

— Мейв...

— Если я рожу ребёнка, — перебила я, и голос зазвучал твёрдо, холодно, окончательно, — то я не брошу его. Никогда. Ни за что. Я не из тех, кто сваливает ответственность на других. Я не из тех, кто рожает детей и забывает о них, как о неудачном бизнес-проекте.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Так что нет. Твой план не сработает. Потому что если — если — я когда-нибудь, в каком-то параллельном измерении, где я окончательно спятила, соглашусь родить ребёнка, то я остаюсь с ним. Я не оставлю его здесь, в чужом мире, с отцом, который видит в нём только функцию.

Тишина растянулась — тяжёлая, напряжённая, звенящая.

Рован смотрел на меня так, словно видел впервые.

А потом что-то изменилось в его взгляде. Потемнело. Стало... мягче? Теплее?

— Тогда останься, — произнёс он тихо, и голос прозвучал почти... нежно.

Мир перевернулся.

Я моргнула, не веря своим ушам.

— Что?

— Останься, — повторил он, и в этот раз голос был твёрже, увереннее. — Роди наследника. Останься в Подгорье. Рядом со мной. Воспитывай ребёнка здесь. Будь частью его жизни. Частью... моей жизни.

И где-то глубоко внутри — в той предательской, ненормальной части меня, что тянулась к нему с самого Самайна — что-то запело.

Да. Хочу. Останься. Рядом с ним. Навсегда.

Во мне вспыхнула паника — ослепляющая, животная, первобытная. И я отшатнулась, словно он ударил меня.

— Нет, — выдохнула я, и голос прозвучал задушенно. — Нет. У меня есть жизнь. Настоящая жизнь, которую я строила годами! Бизнес, который я создала с нуля! Контракты на миллионы! Репутация! Эндрю, который меня ждёт! Люди, которые от меня зависят! Мир, в который я должна вернуться!

Я сделала шаг к двери.

— Я не собираюсь застрять здесь, в сказочном лесу, играть в счастливую мамочку с королём фейри! Я не из тех, кто бросает всё ради мужчины, даже если этот мужчина — король!

Развернулась к выходу.

— Так что нет. Категорическое, окончательное, не подлежащее обсуждению НЕТ.

И рванула к двери.

— Иди к чёрту, Рован. Иди к чёрту со своими ритуалами, проклятиями и наследниками. Я ухожу. Сейчас. И ты не остановишь меня.

Я почти добежала до массивных дубовых дверей Архива, когда его голос прозвучал позади.

— Мейв.

Одно слово.

Тихое. Слишком тихое. Опасно тихое.

Голос, от которого волосы встали дыбом на затылке, а инстинкты завопили: Стой. Не двигайся. Хищник за спиной.

Я замерла в трёх шагах от двери — от свободы, от выхода, от возможности сбежать от этого безумия и медленно обернулась.

Рован стоял в конце длинного зала между стеллажами с древними книгами. Неподвижный, как статуя. Но в этой неподвижности была угроза — сжатая пружина, готовая выстрелить.

Руки были сжаты в кулаки вдоль тела. Грудь вздымалась тяжело — не от усталости, от сдерживаемой ярости. На шее вздулась вена, бьющаяся слишком быстро.

И глаза.

Боги, его глаза.

Янтарные, горящие, полные чего-то первобытного, дикого, что заставило моё сердце колотиться так, словно я стояла перед разъярённым львом.

— Если ты сделаешь ещё один шаг, — произнёс он медленно, отчётливо, и каждое слово падало, как ледяная капля, — то я прикажу запереть все выходы из Цитадели. Все двери. Все окна. Все порталы. Ты не выйдешь отсюда, пока мы не закончим этот разговор. Пока ты не выслушаешь меня до конца.

Пауза.

Взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, как лезвие по коже. Пока не режет, но обещает.

— Выбирай, — голос стал ещё тише, опаснее. — Здесь и сейчас, как цивилизованные люди. Или под замком, как пленница, пока ты не образумишься.

Ярость вспыхнула в груди — ослепляющая, жгучая, затмевающая даже страх.

— Попробуй, — выплюнула я. — Только попробуй запереть меня, ты высокомерный, самовлюблённый...

И шагнула к двери.

Мир взорвался движением.

***

Рован сорвался с места — быстро, слишком, невозможно быстро для человека такого размера — и железная хватка сомкнулась на моём запястье.

Мир перевернулся.

Он развернул меня одним рывком, и в следующую секунду я почувствовала, как сильные руки подхватили меня и перебросили через плечо, как мешок с зерном.

— Рован! Сукин сын! Опусти меня немедленно!

Но он не слушал.

Понёс меня через коридоры — мимо ошарашенных придворных, которые замирали, видя своего короля, тащащего бьющуюся женщину через Цитадель. Мимо стражников, которые поспешно отворачивались, делая вид, что ничего не видят.

Я колотила кулаками по его спине, извивалась, пыталась вырваться.

Бесполезно.

Его рука на моих бёдрах была как железный обруч.

Стремительно, вверх по лестнице — я чувствовала, как перекатываются мышцы его плеч под моим животом с каждым шагом.

К его покоям.

Дверь распахнулась с грохотом от пинка.

Он занёс меня внутрь и бросил на кровать.

Я попыталась вскочить, но Рован уже навис надо мной — огромный, яростный, с горящими янтарными глазами.

Я почувствовала жар его тела — он окутал меня, как волна, въелся в кожу. Запах — дым, осень, дикость — заполнил лёгкие, не оставляя места для воздуха, для мыслей, для чего-либо, кроме него.

Грудь вздымалась тяжело, рвано, и я видела, как напряглись мышцы на его шее, как бьётся вена — слишком быстро, слишком яростно.

Он не контролирует. Он на грани. Сейчас он сорвётся, и боги знают, что будет.

Туника была распахнута у горла — три верхние пуговицы, должно быть, оторвались в порыве движения — обнажая ключицы, впадинку между ними, край янтарных рун, вытатуированных на загорелой коже и спускающихся ниже, туда, где я не могла видеть, но воображение услужливо дорисовывало.

Янтарные глаза смотрели прямо в мои — зрачки расширены так, что почти поглотили золото, оставив только тонкий ободок пламени. Взгляд был хищным, голодным, диким, полным чего-то первобытного, что заставило каждый инстинкт во мне завопить: Опасность. Беги. Сейчас.

Но бежать было некуда.

— Ты, — прорычал он, и голос был низким, гортанным, почти звериным, — никуда, — каждое слово сопровождалось выдохом, обжигающим мои губы, — не пойдёшь.

И где-то глубоко внутри меня — в той тёмной, голодной части, что проснулась в Самайн — что-то отозвалось.

Желание.

— Убери руки, — прошипела я, и голос прозвучал хрипло и задушено.

Он наклонил голову — медленно, как хищник, изучающий добычу перед прыжком — и взгляд скользнул по моему лицу. Задержался на губах. Потемнел ещё больше.

— Нет, — произнёс он тихо, и голос был бархатным, опасным, скользнул по коже, как шёлк с лезвиями внутри. — Ты первая меня коснулась.

Он чертовски прав.

Мои руки всё ещё лежали на его груди, впитывая жар его кожи.

Я рванулась, пытаясь отдёрнуть их, но он был быстрее.

Его рука скользнула к моему лицу — и ладонь накрыла мою щеку.

Большой палец вновь лёг на мою нижнюю губу, надавил — не больно, но властно, требовательно, словно проверяя, насколько она мягкая, насколько податливая.

И по телу прошла волна ощущений — острых, обжигающих и непрошеных.

Да. Ещё. Больше.

— Нет, — прошептала я, но это прозвучало жалко даже для моих ушей.

Сердце колотилось — быстро, панически, предательски.

Дыхание сбилось, стало частым и поверхностным.

Рован наклонился ближе — настолько близко, что его губы оказались в дюйме от моих, и я почувствовала его дыхание на своей коже — горячее, обжигающее.

— Послушай меня, — прорычал он, и в голосе была ярость, смешанная с чем-то ещё — отчаянием? — Послушай меня внимательно, потому что я повторять не буду.

Он сделал паузу, и я увидела, как напряглись мышцы на его челюсти.

— У нас нет другого выхода. Твоя тётя, какой бы сильной ведьмой она ни была, не справится с древней магией фейри. С проклятием, которое я сам на себя наложил триста лет назад в порыве горя и ярости. Это невозможно. Это...

Я попыталась отвернуться, но его рука скользнула к затылку — пальцы зарылись в мои волосы, сжали у основания черепа — не больно, но так властно, так собственнически, что я замерла.

Собственник. Он держит меня, как свою вещь.

И где-то внутри что-то откликнулось на это — предательски, постыдно, но откликнулось.

— Пошёл ты, — прошипела я сквозь зубы, извиваясь в его хватке. — Я не рожу тебе ребёнка! Никогда! Ни за что! Найди себе другую инкубаторшу!

Что-то сломалось в его взгляде.

Зрачки расширились ещё больше — почти полностью поглотив золото, оставив только тонкие ободки янтарного пламени.

Дыхание стало тяжёлым, рваным, звериным.

На челюсти дёрнулась мышца — один раз, резко.

Рука скользнула ниже — от затылка к шее — и пальцы обхватили моё горло. Не сжали. Просто легли там — тяжёлые, горячие, обжигающие.

Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей как сумасшедший.

Он не сжимал. Просто держал. Чувствовал.

Он знает. Знает, как колотится моё сердце. Как дрожит тело. Как реагирует на него.

— Ты врёшь, — прошептал он хрипло, и в голосе прозвучал тёмный, хищный триумф. — Твоё тело выдаёт тебя. Твоё сердце бьётся так, словно ты бежала милю. Твоя кожа горит под моими пальцами. Ты дрожишь от моего прикосновения.

Пауза, и губы изогнулись в хищной усмешке.

— Ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя. Просто боишься признать.

Мир остановился.

Я смотрела в его глаза — янтарные, дикие, горящие — и не могла дышать.

Его рука скользнула ниже — от шеи к ключице — пальцы прошлись по выступающей кости медленно, изучающе, словно он запоминал карту моего тела.

Кожа горела под его прикосновением, и каждая клетка кричала: Да. Ближе. Больше.

— Нет, — прошептала я, и голос дрожал жалко. — Не смей...

Рука скользнула ещё ниже — к краю декольте — пальцы зацепились за тонкую ткань шёлкового платья, потянули вниз, обнажая ещё дюйм кожи.

Жар его ладони проникал сквозь шёлк, обжигал, оставлял след, который не исчезнет никогда.

— Ты уже хочешь меня, — прошептал он, наклоняясь так, что губы почти коснулись моего уха. — Ты хотела с той ночи в Самайн. Ты просто боишься признать, что часть тебя хочет остаться. Хочет меня. Хочет... это.

Дыхание перехватило.

Его рука скользнула вниз — от декольте к талии, медленно, нарочито медленно, обрисовывая каждый изгиб. Рёбра. Впадину живота. Изгиб бедра.

Пальцы легли на бедро, сжали — не больно, но властно, собственнически. И скользнули под платье.

Мир взорвался ощущениями.

Горячая ладонь легла на мою обнажённую кожу — прямо на бедро, без барьера ткани — и от прикосновения по телу прошёл разряд, заставивший каждый нерв вспыхнуть.

Контакт. Кожа к коже. Его прикосновение.

Я замерла — не от страха.

От шока. От того, насколько правильно это ощущалось, как бы я ни хотела обратного.

Его ладонь была широкой, горячей, почти обжигающе горячей. Большой палец лёг на внутреннюю сторону бедра — там, где кожа самая нежная, самая чувствительная — и я почувствовала, как он медленно, нарочито провёл по ней вверх.

Не дальше.

Просто остановился там — на границе, на грани, обещая, угрожая, дразня.

Собственник. Он касается меня, как будто имеет полное право. Как будто моё тело ему принадлежит.

И худшая, самая постыдная правда заключалась в том, что часть меня — та тёмная, голодная часть — считала, что он имеет право.

Потому что в Самайн он был внутри меня.

Потому что моё тело помнило каждое его прикосновение, каждый толчок, каждый стон.

Потому что где-то на клеточном, инстинктивном уровне моя сущность лианан ши признала его своим.

И это было неправильно. Это было извращение. Но это было.

— Нет, — прошептала я слабо и жалко.

Рован наклонился ближе — губы скользнули по моей щеке, оставляя горящий след, спустились ниже, к уху.

— Ты помнишь, — прошептал он хрипло, и каждое слово было как прикосновение. — Ты помнишь ту ночь. Как я трогал тебя. Как мои руки скользили по твоему телу. Как мои губы целовали тебя.

Рука на бедре сжалась, и я почувствовала, как ногти слегка впились в нежную кожу.

— Как ты кричала моё имя. Снова. И снова. Пока не охрипла.

Губы коснулись моей шеи — не поцелуй, просто прикосновение, но от него по телу прошла искра.

— Как ты умоляла меня не останавливаться. Умоляла быть жёстче. Глубже. Быстрее.

Я закрыла глаза, пытаясь не вспоминать, но память была безжалостна.

Вспыхивала образами, ощущениями, звуками.

Его руки на моей коже. Его губы на моей шее. Его тело, прижимающее меня к стене. Его голос, хриплый от желания, шепчущий непристойности на древнем языке.

— Как ты кончала, — продолжал он безжалостно, и голос стал ещё ниже, темнее. — Кончала так сильно, сжимаясь вокруг меня так туго, что я едва мог двигаться. Крича так громко, что слышал весь двор.

Ладонь на моём бедре скользнула выше — к самой границе.

— Я помню, как ты ощущалась. Горячая. Влажная. Моя.

И пальцы скользнули дальше — туда, где я уже была предательски влажной для него.

И что-то во мне взорвалось.

Не от желания.

От ярости. Страха. Паники. Инстинкта выживания.

Нет. НЕТ. Я НЕ ВЕЩЬ. НЕ СОБСТВЕННОСТЬ.

Магия рванулась наружу — древняя, первобытная, защитная.

Волна чистой силы вырвалась из моей груди, ударила его с мощью тарана.

Рован отлетел назад — оторвался от меня, пролетел несколько футов и рухнул на пол с глухим ударом, который заставил книги на ближайших полках задрожать.

Это была защита — древняя магия лианан ши, вшитая в саму мою ДНК тысячи лет эволюции.

Нас нельзя принудить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Я села на кровати тяжело дыша, и смотрела, как он корчится на полу.

Обе руки прижаты к голове. Лицо исказилось от боли — настоящей, физической боли, которую моя магия причинила ему за попытку переступить черту.

Мышцы на его шее напряглись до предела. Зубы стиснуты. Из горла вырывались сдавленные стоны.

И где-то внутри меня что-то завыло — не от торжества, а от вины, от боли, от ужаса того, что я только что сделала.

Я причинила ему боль. Я ранила его.

Но он перешёл черту. Он попытался взять то, что я не давала.

Рован медленно, с видимым усилием поднял голову и посмотрел на меня.

И в янтарных глазах была буря — боль, ярость, непонимание, шок.

— Что... — прохрипел он, голос прозвучал хрипло, болезненно. — Что ты сделала?

Я сползла с кровати — ноги еле держали — прижалась спиной к стене, максимально далеко от него.

— Ничего, — выдохнула я, и голос дрожал. — Я ничего не делала. Это магия. Моя магия. Древняя защита. Ты перешёл черту. Попытался... — я осеклась, не в силах произнести это вслух.

Он медленно поднялся на ноги, всё ещё массируя виски.

Смотрел на меня долго, и в глазах бушевала буря.

Боль. Ярость. Непонимание. Обида.

И что-то ещё — что-то тёмное, голодное, что не исчезло даже после того, что я сделала.

Вызов.

— Я не заставлял тебя, — прорычал он, и в голосе была настоящая ярость. — Я трогал, прикасался, как имею право. Мы уже были вместе! Ты отдалась мне добровольно в Самайн!

— У тебя НЕТ ПРАВ! — выплюнула я, и голос сорвался на крик. — Один раз на Самайн не даёт тебе права лапать меня, когда тебе захочется! Не даёт права считать моё тело своей собственностью!

Его глаза вспыхнули.

— Лапать? — Короткий, горький смех. — Ты кричала моё имя, Мейв. Ты умоляла меня продолжать. Ты кончала так сильно, что...

— Это было ТОГДА! — Ярость била в висках, пульсировала в крови. — Это не значит, что ты можешь...

— Что? — Он шагнул ближе, и я увидела, как перекатываются мышцы под туникой. — Прикасаться к тебе? Напоминать твоему телу, как хорошо, как правильно нам было вместе?

Он остановился в шаге от меня — слишком близко, опасно близко, но не касаясь.

Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах.

— Лианан ши нельзя заставить, — произнесла я, и слова шли откуда-то из глубины, из того места, где хранились знания, переданные через кровь. — Это часть нашей сущности. Древняя защита. Любая попытка принуждения — физического или магического — причиняет боль тому, кто пытается. Это автоматическая реакция. Даже если это просто... прикосновение, которое зашло слишком далеко.

Я сглотнула, и голос дрожал:

— Магия сама решает. Если она почувствует, что ты переходишь черту, что пытаешься взять то, что я не даю добровольно — она защитит меня. Я не контролирую это. Это инстинкт. Рефлекс.

Рован смотрел на меня долго — изучающе, словно видел впервые. Словно только сейчас понял, с кем, с чем имеет дело. Потом медленно кивнул.

— Понял, — произнёс он тихо, и в голосе не было больше ярости. Только холодная, непреклонная решимость. — Значит, я не буду предлагать.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди.

И на губах появилась улыбка — медленная, хищная, обещающая.

Та улыбка, от которой по спине пробежал холодок.

— Я заставлю тебя захотеть, — произнёс он, и каждое слово было обещанием и угрозой одновременно. — Заставлю тебя просить. Умолять меня войти в тебя снова. Умолять дать тебе ребёнка.

Мир замер.

Моё сердце пропустило удар. Где-то внутри что-то дёрнулось — тревожно и испуганно.

Ловушка. Игра. Охота.

И ты Мейв, добыча.

Рован отстранился — медленно, нарочито — и взгляд скользнул по моим губам. Задержался и потемнел.

— Спокойной ночи, Мейв, — произнёс он тихо, и в голосе было тёмное обещание. — Сладких снов.

Он развернулся и неспешно пошёл вглубь покоев — уверенный, торжествующий, словно уже выиграл войну, о начале которой я даже не подозревала.

Дверь на балкон закрылась за ним с тихим щелчком.

А я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать.

Только когда я услышала, как он ушёл, я сорвалась с места.

Выбежала из его покоев, захлопнула дверь за собой с грохотом и побежала по коридору.

Считала шаги — десять, пятнадцать, двадцать — до своих покоев.

С каждым шагом ярость нарастала.

Не на него.

На себя.

На то, как моё тело отреагировало на его прикосновение. Как что-то внутри взвыло, когда его рука скользнула под платье. Как кожа горела там, где он касался. Как сердце колотилось. Как между бёдер стало влажно.

Он прав, этот сукин сын. Моё тело хочет его.

Но это не я. Это не моё желание. Это биология, химия, проклятая магия лианан ши, встроенная в мою ДНК тысячи лет назад каким-то садистским богом с извращённым чувством юмора.

Я — Мейв О'Коннор. Я построила империю с нуля. Я съела живьём десятки акул в деловых костюмах. Один высокомерный фейри-король с комплексом бога и магическим членом меня не сломает.

Я ворвалась в свои покои, захлопнула дверь и прошла прямо к умывальнику.

Плеснула холодной водой в лицо — один раз, второй, третий — стирая его запах с кожи, смывая ощущение его прикосновений.

Но они не смывались. Въелись. Остались там, где его пальцы касались моей кожи, как ожоги.

Я стянула платье — грубо, яростно — и бросила его в дальний угол комнаты, словно оно было заражено.

Моё тело. Мои правила. Не его. МОЁ.

Кружевное свадебное бельё всё ещё сушилось на балконной решётке — единственное, что осталось у меня из моего мира, моей жизни.

Я сняла его с прутьев — всё ещё влажное, прохладное на ощупь — и надела медленно, нарочито, словно совершала ритуал.

Возвращала контроль над своим телом. Ставила границы. Говорила ему: Ты моё. Только моё. И никто не имеет права касаться тебя без моего разрешения.

Кружево легло на кожу прохладное, немного липкое от влаги, но это был символ.

Граница. Барьер. Стена между его руками и моим телом.

Что-то внутри взвыло протестующе — вернись, он рядом, только двадцать шагов, вернись к нему — но я заглушила это холодной, расчётливой логикой, которой пользовалась в бизнесе:

Три дня. Я знаю его три гребаных дня.

Это не любовь. Это не судьба. Это не "они жили долго и счастливо".

Это инстинкт размножения. Биологическая тяга. Магическое принуждение.

Но я — не инстинкт. Я — человек. С мозгами. С волей. С выбором.

И я выбираю НЕТ.

Я села на край кровати, обхватив колени руками, и позволила мыслям выстроиться в чёткий план — так же, как перед важными переговорами, когда ставки высоки, а проигрыш означает крах.

Хорошо. Я застряла здесь. В Подгорье. В чужом мире, полном магии, опасности и высокомерных фейри.

Он держит меня здесь не силой — он слишком умён для грубых методов — а обстоятельствами.

Я не знаю дорог. Не знаю, как работают порталы. Не знаю, как вернуться в человеческий мир.

Тётка — единственная, кто может снять оба проклятия. Но она далеко, в Ирландии, и я понятия не имею, как с ней связаться.

Значит, нужен план.

Я легла на спину, уставившись в резной потолок, где плясали тени от свечей, отбрасывая причудливые узоры, похожие на танцующих фейри.

Усмехнулась в темноту — холодно, цинично.

Ошибка всех хищников — они недооценивают добычу.

***

Я проснулась от стука в дверь — настойчивого, вежливого, слишком бодрого для того, как я себя чувствовала.

— Миледи? Завтрак.

Открыла глаза, уставившись в золотой балдахин над кроватью. Вышитые осенние листья казались живыми в утреннем свете, словно готовы были сорваться и закружиться в танце. За окном ветер шелестел кронами деревьев, и воздух, проникающий сквозь приоткрытую створку, пах яблоками, корицей и чем-то ещё — дымом от очагов, осенней землёй.

Осенний Двор. Всё ещё здесь. Всё ещё в ловушке.

Память о вчерашнем ударила без предупреждения — его руки на моём теле, жар ладони, скользящей под платье, пальцы, сжимающие бедро так властно, собственнически. Его голос, хриплый от сдерживаемого желания: «Я заставлю тебя просить».

Память разбудила голод — острый, жадный.

Хочу. Вернись. Прикоснись снова.

— Да пошло оно, — прошипела я вслух, вырываясь из-под одеяла.

Но это чувство не исчезло. Продолжало тянуться сквозь стену — туда, где двадцатью шагами дальше находились его покои. Я ощущала его присутствие, как ощущаешь тепло костра в холодную ночь, зная, что стоит подойти ближе — и сгоришь.

— Миледи? — голос за дверью повторился, более настойчиво. Знакомый. Служанка с оленьими рогами.

Лира. Та самая, что вчера смотрела на меня без страха и сказала: "Его Величество верит, что вы не причините вреда намеренно".

Идеально.

План, сформированный прошлой ночью, пока я лежала и смотрела в потолок вместо сна, развернулся в голове с чёткостью шахматной партии. Служанки знают всё — каждую сплетню, каждый секрет, каждую слабость своих господ. Надо только расположить её к себе, разговорить, вытащить информацию.

Я как-никак провела последние пять лет, выуживая нужную информацию из людей на переговорах. Одна служанка — детская забава.

Накинула шёлковый халат цвета осенней листвы, надела обе перчатки и открыла дверь, изобразив на лице тёплую, благодарную улыбку — ту самую, что использовала с ассистентками и младшими сотрудниками, когда нужно было, чтобы они чувствовали себя ценными.

Лира стояла с подносом в руках. Оленьи рога на этот раз были украшены свежими гроздьями рябины, карие глаза с золотыми искорками подняты — не дерзко, но с лёгким любопытством. На подносе аккуратно расставлены тарелки с виноградом, яблоками, свежим хлебом с маслом, кувшином дымящегося чая, от которого шёл аромат корицы и мёда.

— Доброе утро, миледи, — произнесла она, делая лёгкий реверанс, который заставил рябину на её рогах качнуться. — Его Величество приказал принести вам завтрак.

— Спасибо, — ответила я, отступая и открывая дверь шире. — Входи, пожалуйста. Лира, верно?

Девушка кивнула, входя и направляясь к столику у окна.

— Да, миледи. Вы запомнили.

— Конечно запомнила, — ответила я, усаживаясь в кресло и беря чашку с чаем. Горячая керамика обожгла ладони приятно, отгоняя утренний холод. — Ты единственная здесь, кто не шарахается от меня, как от чумной крысы.

Лира усмехнулась — тихо, но искренне, расставляя тарелки.

— Многие боятся того, чего не понимают, миледи. Это природа фейри — опасаться неизвестного.

Я сделала глоток чая — вкус был насыщенным, сладким, с лёгкой горчинкой — и посмотрела на неё поверх края чашки.

— Лира, — позвала я мягче, вкладывая в голос ту интонацию, что использовала с людьми, которых хотела сделать союзниками. — Можешь остаться на минутку? Поговорить? Мне... честно говоря, одиноко здесь. Ты единственная, кто был добр ко мне с тех пор, как я здесь оказалась.

Девушка колебалась секунду — я видела борьбу в её глазах, взвешивание долга и сочувствия — потом кивнула, расправила складки на синем форменном платье и присела на край стула напротив.

— Конечно, миледи. О чём вы хотите поговорить?

Я сделала ещё глоток, собираясь с мыслями.

— О короле, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно, а не отчаянно. — Я пытаюсь понять его. Понять, почему он так настаивает на наследнике. У него правда нет детей?

Лира нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло удивление.

— Миледи, разве вы не знаете? У Его Величества двое детей. Алистор и Кейт.

Чашка замерла у моих губ.

Я уставилась на неё, пытаясь переварить информацию.

— Что? У него есть дети?

— Да, миледи. Восемь месяцев назад они нашли его. Это была... — она вздохнула, — долгая и печальная история. Триста лет назад Его Величество любил смертную ведьму. Она забеременела близнецами, но его отец, старый король, был категорически против союза с человеком. Бросил Рована в темницу, пока посылал охотников убить ведьму и детей.

Сердце сжалось — неожиданно, болезненно.

Боже. Триста лет назад.

— Мать короля помогла ведьме сбежать, но та успела забрать только одного ребёнка — девочку. Мальчика спрятали в лесу под защитной магией. Рован вырвался из темницы, но было уже поздно. Он думал, что все они погибли. Триста лет жил с этой уверенностью, с этой виной. Пока восемь месяцев назад Алистор не пришёл и не привёл сестру.

Лира сложила руки на коленях, и в её голосе прозвучала печаль.

— Думаю, Его Величество расскажет вам сам, если попросите. Это... больная для него тема.

Я сидела, переваривая слова, и что-то сжималось в груди всё сильнее.

У него есть дети. Двое. Которых он триста лет считал мёртвыми.

Тогда зачем, чёрт возьми, ему я?

— Но если у него есть дети, — прошептала я, наклоняясь вперёд, — зачем ему ещё один? Зачем я?

Лира покачала головой, и на лице появилось выражение печали, смешанной с пониманием.

— Алистор не может унаследовать Осенний Двор, миледи. Его магия... другая. Он сын Рована, но его сила уже связана со Светлым Двором, не с Осенью. Если он попытается взять трон Осеннего Двора, земля его отторгнет. Она просто не признает его. Он может править только Двором Света.

— А Кейт? — спросила я, хотя уже начинала понимать ответ.

— Она женщина, миледи, — Лира вздохнула, и в её голосе прозвучало разочарование. — В Осеннем Дворе патриархальное общество. Древние законы. Женщины не могут править, как бы сильны они ни были. Только мужчины. Только те, в ком течёт чистая осенняя кровь. К тому же, Кейт связана с Летним Двором — она не может покинуть Оберона по условиям их союза. И даже если бы могла... закон всё равно не позволит ей взять трон.

В моей голове начала складывалась картинка — холодная, безжалостная, логичная, как хорошо просчитанная бизнес-стратегия.

У него нет наследника для Осеннего Двора.

Алистор — не подходит по магии.

Кейт — не подходит по полу и обязательствам.

Ему нужен сын. С чистой осенней кровью. Который сможет унаследовать трон.

И я... я единственная, кто может дать ему такого ребёнка.

Потому что ритуал зачатия лианан ши снимает проклятие бесплодия. Навсегда.

Желудок свело судорогой, и я почувствовала, как по спине прокатилась волна холода.

— Но какое на нём проклятие? — спросила я тихо, хотя часть меня уже знала, что ответ будет плохим. — Почему он не может зачать от обычной фейри?

Лира помолчала, подбирая слова, и я увидела, как она сжала руки на коленях.

— Самопроклятие, миледи. Самая тёмная магия из существующих.

Холод усилился.

— Сначала все думали, что та ведьма прокляла его из мести, — продолжала Лира тихо. — За то, что он не смог защитить её и детей. Но она сбежала, осталась жива. А проклятие легло на него позже, уже после. Когда он вырвался из темницы и увидел пепелище на площади, где якобы ее жгли.

Она подняла на меня глаза, полные печали.

— Старые придворные, которые были там, говорят... он кричал. От горя, от ярости, от вины. Кричал, что если его кровь — проклятие, если из-за его королевского происхождения погибли те, кого он любил, то пусть эта кровь никогда больше не продолжится. Пусть он будет последним. Пусть его род закончится на нём, чтобы никто больше не пострадал из-за короны на его голове.

Голос стал совсем тихим:

— И магия услышала. Исполнила. Самопроклятие — это когда фейри высокой крови обращает свою силу против себя в момент невыносимой боли. Магия въедается в саму суть, в кровь, в душу. Становится частью существа. Его способность к зачатию связана с виной и болью так крепко, что никакой маг, никакая ведьма не может развязать. Потому что проклятие исходит изнутри.

Я сидела, не в силах пошевелиться, и по венам растекался лёд.

Он сам себя проклял. Из вины. Из любви, превратившейся в боль.

Триста лет живёт с этим.

— Чтобы снять самопроклятие, — продолжала Лира, — нужно, чтобы тот, кто его наложил, сам себя простил. Отпустил вину. Поверил, что достоин продолжать род. Но триста лет Его Величество не мог. Жил с уверенностью, что виноват в их смерти. Даже когда восемь месяцев назад нашёл детей живыми... даже это не сняло проклятие полностью. Потому что он потерял с ними триста лет. Триста лет, которые не вернуть. Вина осталась.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Вот почему обычная фейри не может родить от него, миледи. Проклятие не пропустит семя. Но лианан ши... ваша магия работает иначе. Ритуал зачатия обходит проклятия, пробивает любые барьеры. Это древняя сила, старше самих Дворов. Поэтому вы — единственный способ дать ему наследника.

Тишина повисла тяжёлая, давящая.

Я сидела, обхватив чашку обеими руками, чувствуя, как фарфор остывает, и что-то внутри меня сжималось всё сильнее — не от злости, не от страха.

От понимания.

Он не просто хочет ребёнка. Он отчаянно нуждается в наследнике.

Осенний Двор нуждается.

А я — единственная лазейка в проклятии, которое он сам на себя наложил триста лет назад в порыве горя.

— Чёрт, — прошептала я, и голос дрогнул. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Ловушка. Идеальная, безвыходная ловушка.

Он не отпустит меня. Никогда. Потому что я — его последняя надежда.

Паника вспыхнула в груди — острая, животная, первобытная, заставившая сердце колотиться так, что я слышала пульс в ушах.

Надо бежать. Сейчас. Немедленно.

Я поставила чашку на стол — резко, чуть не расплескав — и развернулась к Лире.

— Порталы, — выпалила я, и в голосе прорвалось отчаяние, которое я больше не могла скрывать. — Где они? Как они работают? Как мне выбраться отсюда?

Лира моргнула — медленно, растерянно.

— Порталы, миледи?

— Да! — Я подалась вперёд, схватила её за плечи, пальцы впились в ткань её платья. — Как выбраться из Осеннего Двора? Как попасть в человеческий мир? Должен быть способ!

Девушка напряглась под моими руками, и я увидела, как что-то изменилось в её взгляде — сочувствие сменилось тревогой, пониманием того, что я прошу.

Она опустила взгляд.

— Миледи, я... я не могу...

— Отвечай! — Голос сорвался на крик, эхом отразился от стен комнаты.

Лира вздрогнула, но покачала головой, губы сжались в упрямую линию.

— Простите, миледи. Я не могу помочь вам сбежать. Клятва верности Его Величеству... я физически не могу предать его. Магия не позволит мне говорить.

Паника и ярость закипели в груди, смешались в токсичный коктейль, заставивший руки дрожать.

Она не скажет. Слишком предана. Клятва держит её.

Но мне нужны ответы. Мне нужен выход. Любой ценой.

Решение пришло мгновенно — холодное, расчётливое, безжалостное.

Если она не скажет добровольно — заставлю.

Часть меня — та, что всё ещё пыталась быть хорошим человеком — закричала: Нет! Это неправильно! Она невинна!

Но я заглушила этот голос.

Выживание. Свобода. Выбор между моей совестью и моей жизнью.

И я выбираю жизнь.

Я медленно потянулась к правой руке и начала стягивать перчатку — палец за пальцем, методично, не отрывая взгляда от Лиры.

Девушка проследила за движением. Глаза расширились, и я увидела, как по её лицу пробежал страх — настоящий, первобытный.

— Миледи... что вы... — голос дрогнул. — Пожалуйста, не надо...

Перчатка упала на пол с тихим шелестом.

Руны на ней вспыхнули последний раз — голубым светом, как прощальный вздох — и погасли. Барьер, державший магию взаперти, рухнул.

И то, что жило под моей кожей, торжествующе взвыло.

СВОБОДА! НАКОНЕЦ! ОХОТА!

Лира вскочила со стула, попятилась к двери.

— Миледи, нет! Пожалуйста! Я не хочу...

— Прости, Лира, — прошептала я, и голос прозвучал чужим и холодным. — Но мне нужны ответы. И ты их дашь.

Я шагнула вперёд — быстро, не давая ей возможности убежать — и схватила её за запястье обнажённой рукой.

Контакт.

Мир вспыхнул.

Магия рванулась по моей руке, как электрический разряд — обжигающий, пульсирующий, живой. Тонкие нити силы, почти невидимые, но ощутимые каждой клеткой, вырвались из моих пальцев и проникли в её кожу через точку соприкосновения.

Я почувствовала её — всю.

Страх — острый, как осколок стекла.

Ужас — холодный, парализующий.

Предательство — горькое, как полынь.

И под всем этим — магию. Слабую, как тлеющий уголёк по сравнению с моим пламенем, но тёплую, живую, вкусную.

Что-то внутри меня восторженно затрепетало.

Попробовать? Выпить? Так давно не пили настоящую магию!

— Нет, — прошипела я ему — этой тёмной, голодной части себя. — Только воля. Не высасывать её досуха. Только подчинить!

Оно неохотно повиновалось, хотя я чувствовала, как оно рвётся попробовать её магию на вкус, впитать хоть каплю.

Я направила силу глубже — не к магии, а к разуму, к сознанию. Нити обвились вокруг её мыслей, проникли сквозь слабые защитные барьеры (почти отсутствующие у простой служанки), легли на волю, как шёлковая паутина — мягкая, но прочная.

Подчинись. Отдай мне контроль. Перестань сопротивляться.

Лира дёрнулась, пытаясь вырвать руку.

— Нет! Миледи, прошу! Не делайте этого! Не надо!

Но нити сжались сильнее, проникли глубже, и я почувствовала, как под натиском моей воли её сопротивление начало ломаться.

Зрачки расширились — медленно, неумолимо — поглотив карие радужки с золотыми искрами, оставив только чёрные провалы.

Рот приоткрылся. Дыхание сбилось, стало поверхностным, механическим. И она замерла — неподвижная, податливая, пустая.

Моя.

Я отпустила её запястье и отступила, тяжело дыша.

Лира стояла, глядя в пустоту. Лицо безжизненное, кукольное, лишённое всех эмоций, что делали её живой секунду назад.

Магия лианан ши. Прямое подчинение воли через прикосновение.

Я превратила живую девушку в марионетку.

Я провела дрожащей рукой по лицу, и меня кольнула острая, болезненная вина.

Что я делаю? Боже, что я творю с невинными людьми?

Но я задавила это чувство так же безжалостно, как задавливала сомнения перед рискованными сделками.

Выбора нет. Мне нужно выбраться. Любой ценой.

— Как тебя зовут? — спросила я, проверяя контроль, и голос прозвучал ровно и деловито.

— Лира, миледи, — ответила она монотонно, всё ещё глядя в никуда.

— Хорошо, Лира. Слушай внимательно. — Я подошла к окну, скрестив руки на груди, собираясь с мыслями. — Ты ответишь на мои вопросы. Правдиво. Без утайки. Клятва верности не сработает, потому что ты не контролируешь свои слова — контролирую я. Понятно?

— Да, миледи.

Я сделала глубокий вдох, глядя в окно на осенний лес за стенами Цитадели — золотой, красный, манящий свободой.

— Порталы из Осеннего Двора. Где они? Как они работают?

Пауза — короткая, пока подчинённое сознание обрабатывало вопрос.

— После того как Дворы Света и Тьмы возродились и баланс в Подгорье вернулся, старые порталы, закрытые веками, снова заработали, миледи, — ответила Лира ровным, механическим голосом, лишённым всех интонаций. — Теперь порталов много. В лесу. На границах. В древних местах силы. Но все они запечатаны магией Его Величества после вашей попытки побега. Усиленная защита. Никто не может пройти без его личного разрешения.

Надежда, что только начала теплиться в груди, дрогнула.

— Все? Совсем все порталы?

— Да, миледи. Его Величество приказал запечатать каждый известный портал в Осеннем дворе. Все границы под усиленной охраной. Даже контрабандисты, что раньше проскальзывали через щели в защите, теперь не могут пройти.

Мир накренился.

Он запер меня. Полностью. Превратил весь Осенний Двор в мою тюрьму.

Выход. Должен быть выход. Всегда есть выход, надо только найти.

— Есть кто-то, — выдохнула я, цепляясь за последнюю надежду, — кто знает о порталах больше? Маги? Учёные? Кто-то, кто может помочь обойти запечатывание?

Лира нахмурилась — едва заметно, словно пытаясь вспомнить что-то сквозь туман подчинения.

— Есть один, миледи, — произнесла она медленно. — Фейри по имени Даэрон. Советник Его Величества. Он специалист по порталам, пространственной магии. Древние знания. Разломы между мирами. Если кто и знает способ обойти королевское запечатывание... то он.

Сердце ёкнуло.

Есть шанс!

— Где он? Как мне с ним связаться?

— В Западном крыле, миледи. В башне магов. Но... — она запнулась, и даже сквозь подчинение я услышала предупреждение, — он не примет вас просто так. Даэрон служит только королю. Абсолютно предан. Он не станет помогать вам сбежать. И зная ваши способности, ваши возможности подчинять через прикосновение... он даже близко к себе не подпустит. Ни один из приближённых короля не подпустит вас ближе чем на десяток шагов теперь. У них строгий приказ. Держать дистанцию любой ценой.

Надежда рухнула, как карточный домик.

Значит, этот Даэрон бесполезен. Слишком предан. Слишком осторожен.

И все остальные советники тоже — предупреждены, держат дистанцию, не дадут коснуться.

— Больше никого? — настояла я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Кто-то, кто мог бы быть более... податливым? Менее преданным королю?

Молчание растянулось — долгое, тягучее.

Потом что-то мелькнуло на пустом лице Лиры — будто воспоминание прорвалось сквозь туман подчинения.

— Лорд Каэль, миледи, — прошептала она. — Тот, кого вы... вчера...

Сердце болезненно дёрнулось.

Каэль. Советник, которого я чуть не убила, выпивая его магию на глазах у всего совета.

Золотое внутри довольно мурлыкнуло.

Помним. Вкусный. Сильный. Наш.

— Что с ним? — спросила я резко, наклоняясь ближе к Лире. — Где он? Он жив?

— В лазарете, миледи, — ответила она монотонно. — Восточное крыло, первый этаж. Магия восстанавливается. Целители говорят, что он идёт на поправку. Силы возвращаются. Скоро будет полностью здоров.

Облегчение вспыхнуло — неожиданное, иррациональное.

Он жив. Он поправится. Я не убила его.

— Но, — продолжала Лира, и в её монотонном голосе прозвучало что-то, заставившее моё сердце пропустить удар, — он всё ещё одержим вами, миледи.

Мир сузился до этих слов.

Одержим.

— Где сейчас Его Величество? — Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, почти деловито. — Где король?

— На совете, миледи. В Тронном зале. Обсуждают вас. Что делать с лианан ши при дворе. Как поступить с ситуацией. Продлится минимум два часа.

Два часа.

Мысль пронзила с кристальной ясностью — та самая, что приходит на переговорах, когда видишь открывающуюся возможность.

Два часа, пока он занят. Пока не следит за мной напрямую.

Шанс. Может быть, единственный.

— Стой здесь, — приказала я. — Не двигайся. Не издавай ни звука.

— Да, миледи.

Я развернулась к гардеробу, и сердце забилось быстрее — не от страха, от предвкушения.

Сейчас или никогда.

Руки рылись в платьях — отбрасывая шёлк, бархат, всю эту бесполезную роскошь — пока не нащупали грубую ткань.

Охотничья одежда. Тёмно-зелёная туника, кожаные штаны, высокие сапоги.

Идеально.

Я переоделась быстро — движения чёткие, отработанные. Собрала волосы в тугой хвост, так туго, что кожа на висках натянулась и острая боль прояснила голову.

Взгляд в зеркало — секунда.

Не пленница. Боец.

Я обернулась к Лире.

— Ты сейчас выйдешь за дверь. Позовёшь обоих стражников. Скажешь, что мне плохо, я упала в обморок. Они должны войти. Оба. Немедленно.

— Да, миледи.

Лира послушно развернулась — движения плавные, но механические, лишённые той естественной грации, что бывает у живых людей — и направилась к двери.

Я сняла вторую перчатку — медленно, стягивая чёрную кожу с пальцев, обнажая оружие — и спряталась за створкой двери.

Прижалась спиной к холодной каменной стене. Обнажённые руки легли вдоль бёдер — готовые, смертоносные, дрожащие от предвкушения или страха, я уже не различала.

И вот тогда я это почувствовала.

***

По венам прокатилась волна жара. Приятная, пульсирующая, как будто кто-то влил в мою кровь расплавленное золото. Сердце забилось быстрее, тяжелее — как боевой барабан перед битвой — и я почувствовала каждый удар в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Дыхание участилось.

И где-то глубоко внутри что-то проснулось окончательно.

Охота. Добыча. Власть.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впились в ладони.

Контроль, Мейв. Тебе нужен контроль. Это не ты. Это магия. Древняя, тёмная магия, которую ты не просила.

Но часть меня — та тёмная, голодная часть — шептала обратное.

Это ты. Всегда была. Просто теперь у тебя есть когти.

Лира открыла дверь.

— Стража! — голос прозвучал встревоженно, убедительно. — Быстрее! Миледи плохо! Она упала!

Секунда тишины.

Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые, два набора военных сапог по каменному полу.

— Что случилось?!

— Где она?!

Дверь распахнулась шире.

Я задержала дыхание, прижимаясь к стене.

Двое стражников ворвались внутрь — высокий блондин с военной выправкой первым, коротко стриженный брюнет со шрамом через бровь следом. Оба в кожаной броне, с мечами на поясах, с тревогой на лицах.

— Миледи О'Коннор! — Блондин оглядывался, рука инстинктивно потянулась к эфесу меча. — Где вы?!

Сейчас.

Я шагнула из-за двери — быстро, бесшумно — и моя правая рука выстрелила вперёд, пальцы сомкнулись на запястье блондина.

Он начал разворачиваться — инстинкты воина сработали мгновенно.

Но я была быстрее.

Левая рука метнулась к брюнету, обвилась вокруг его шеи сзади — пальцы легли на горячую кожу, нашли пульс, бьющийся слишком быстро.

Контакт.

Мир взорвался ощущениями.

Разряд ударил по обеим рукам одновременно — обжигающий, пульсирующий, как электрический ток, пущенный прямо в вены. Я почувствовала их — обоих — как будто их сознания внезапно распахнулись передо мной, обнажённые и уязвимые.

Страх — острый, режущий.

Шок — холодный, парализующий.

И под всем этим — магию. Их магию. Не слабую, как у Лиры, а сильную, горячую, вкусную, пульсирующую в их жилах, как хорошее вино.

Во мне взвыл голод.

Попробовать? Выпить? Так давно не пили настоящую силу!

— Нет, — прошипела я мысленно, задавливая этот порыв. — Только воля. Не пить. Только подчинить!

Их магия вспыхнула — две волны защиты, инстинктивные барьеры, поднявшиеся автоматически, пытающиеся оттолкнуть моё вторжение.

Но то, что поднялось во мне, было голоднее, яростнее, древнее.

Нити силы вырвались из моих ладоней — тонкие, почти невидимые, но ощутимые всем телом — проникли сквозь их кожу, потянулись глубже, к сознанию, к воле, к той части, что делала их ими.

Блондин застонал.

Низко. Хрипло. Звук был полон чего-то тёмного, первобытного.

И этот звук отдался между моих бёдер — предательски, постыдно, заставив что-то там сжаться от внезапного, острого желания.

Нет. Не сейчас. Боже, не сейчас.

Но моё тело не слушало разум.

Я почувствовала, как грудь напряглась под грубой тканью туники, как кожа покрылась мурашками, как волна жара прокатилась по позвоночнику и опустилась ниже, осела в животе тяжёлым, пульсирующим теплом.

Магия лианан ши связана с сексуальностью. Подчинение — это интимность. Власть над волей — это соблазнение.

И моё тело реагирует, как будто я не подчиняю их, а трахаю.

Мысль была отвратительной. И возбуждающей одновременно.

Что со мной не так? Какого чёрта со мной творится?

Блондин рванулся, пытаясь вырвать руку из моей хватки — сильный, обученный, не привыкший сдаваться.

Я сжала сильнее — инстинктивно, жёстче, чем планировала — и ногти впились в его кожу. Я почувствовала, как под ними лопнули капилляры, как горячая влага — его кровь — коснулась моих пальцев.

И магия хлынула глубже, жадно, словно кровь была приглашением, открытой дверью.

Его барьер затрещал, начал рушиться под натиском.

Я толкнула ещё — вложила всю свою волю, весь тот холодный, безжалостный контроль, которым пользовалась на переговорах, когда нужно было сломить противника одним взглядом и заставить его подписать невыгодный контракт.

Подчинись. Ты мой. Перестань сопротивляться. Это бесполезно.

И он сломался.

Я почувствовала это — как его воля рухнула под натиском моей, как невидимые нити обвились вокруг его сознания, легли тяжёлым одеялом, придавили, заставили замолчать ту часть, что кричала: Нет, это неправильно, борись!

Его зрачки расширились — медленно, неумолимо, как чернильное пятно, растекающееся по бумаге — поглотили голубую радужку, оставив только чёрные провалы, в которых отражалось моё лицо.

Дыхание сбилось, стало частым, поверхностным. Губы приоткрылись. И он посмотрел на меня.

По-другому.

Не с пустотой, как Лира. Не как марионетка на ниточках. Взгляд был живым. Полным эмоций. Но не тех, что должны были быть. Не страха. Не гнева.

А жажды.

О боже. О нет. Не это.

Его рука дёрнулась — не пытаясь вырваться, не защищаясь.

Потянулась ко мне.

К моему лицу.

Пальцы были в дюйме от моей щеки, я чувствовала жар, исходящий от них, видела, как они дрожат от сдерживаемого желания коснуться, погладить, присвоить.

Словно я была единственным источником света в его мире, и он жаждал прикоснуться к этому свету больше, чем дышать.

Одержимость. Я создала одержимость.

Паника и отвращение к себе вспыхнули острее.

— Не трогать, — приказала я резко, вкладывая всю волю в слова. — Не двигаться. Стоять на месте.

Его рука замерла в воздухе — в дюйме от моей щеки.

Задрожала.

Я видела, как напряглись мускулы на его предплечье, как побелели костяшки пальцев от усилия сопротивляться моему приказу, от отчаянного желания ослушаться и коснуться меня всё равно.

Борьба между одержимостью и моей волей была почти осязаемой — я чувствовала её, как чувствуешь электричество в воздухе перед грозой.

Но моя воля была сильнее.

Его рука медленно, опустилась вдоль тела.

Но взгляд остался — тёмный, голодный, полный обещаний того, что он хочет сделать, если я только позволю.

Господи Иисусе. Что я наделала?

Брюнет сопротивлялся дольше — воин, обученный, с более сильной магией, с железной волей, выкованной годами службы.

Его магия била волнами — отчаянными, яростными — пыталась сбросить мою хватку, разорвать нити, которыми я обвила его сознание.

Моя левая рука всё ещё лежала на его шее — пальцы на горячей, вспотевшей коже, большой палец на пульсе, бьющемся так быстро, что я сбилась со счёта.

Я почувствовала, как он глотнул под моей ладонью, как напряглись мышцы, как всё его тело собралось, готовясь к последней отчаянной атаке.

Воин. Он не сдастся легко. Но он сдастся.

Я наклонилась ближе — так близко, что почувствовала запах его кожи: пота, кожаной брони, чего-то древесного и мужского — и прошептала ему прямо в ухо:

— Перестань сопротивляться. Это бесполезно. Ты уже мой.

Вложила в слова последние крохи силы, всю оставшуюся магию. И толкнула ещё глубже — безжалостно, не оставляя ему шанса.

Я почувствовала, как энергия хлынула из меня потоком — обжигающим, истощающим, словно кто-то открыл кран и вся моя жизненная сила хлынула наружу.

Голова закружилась. Мир качнулся под ногами. В висках застучало — громко, болезненно, заглушая все остальные звуки.

Слишком много. Двое одновременно. Слишком быстро.

Но я не могла остановиться. Ещё. Давай. Сломай его волю.

Его магия вспыхнула последний раз — отчаянной, яростной вспышкой, как последний всплеск умирающей звезды. А потом рухнула.

Его зрачки расширились — резко, как лопнувшая плотина — поглотив карие глаза полностью.

Тело обмякло в моей хватке, но не упало.

Замерло — напряжённое, ожидающее, послушное.

Я отпустила его шею, и он медленно обернулся ко мне.

Посмотрел.

И в его взгляде была та же жажда, что у блондина — голодная, тёмная, почти благоговейная, словно я была богиней, спустившейся с небес, а он — преданным служителем, готовым исполнить любую прихоть.

Его рука поднялась — медленно, осторожно, словно он боялся спугнуть меня — и потянулась к моей.

Пальцы коснулись тыльной стороны моей ладони — нежно, почти невесомо, с такой осторожностью, словно я была из хрупкого стекла.

И он начал склоняться, явно намереваясь поцеловать мою руку, как рыцарь из старинных легенд целует руку своей дамы.

Нет. Боже, нет. Это неправильно. Это извращение.

— Остановись, — прошипела я, и магия между нами вибрировала от силы приказа. — Отойди. Не трогай меня.

Он замер на полпути.

Губы были в дюйме от моей кожи — я чувствовала тепло его дыхания, видела, как дрожат его ресницы.

Пальцы задрожали на моей руке — не отпуская, но и не сжимая, застыв в этом странном подвешенном состоянии.

Борьба между желанием и моим приказом была мучительной — я видела это на его лице, чувствовала через связь между нами.

Потом — медленно, с видимым, почти физическим усилием — он отпустил мою руку и отступил на шаг.

Но взгляд не изменился.

Оба стражника стояли передо мной — неподвижные, послушные, с расширенными зрачками и дыханием, которое было слишком частым, слишком тяжёлым для мужчин, просто выполняющих приказ.

Они смотрели на меня так, как голодные волки смотрят на добычу. Или как преданные рабы смотрят на безжалостную госпожу.

И худшая часть — худшая, самая постыдная — заключалась в том, что часть меня отзывалась на эти взгляды.

Что-то тёмное и голодное, жившее под моей кожей, мурлыкало от удовольствия, тянулось к этой власти, к этому обожанию, хотело больше.

Хотело, чтобы они коснулись меня. Поцеловали. Легли передо мной на колени и умоляли о разрешении служить, угождать, боготворить.

Я почувствовала, как между бёдер стало влажно — предательски, постыдно — и жар вспыхнул на щеках.

Это заводит меня. Боже, это реально меня заводит.

Я подчинила волю двух мужчин, превратила их в одержимых марионеток, а моё тело реагирует, как будто это лучший секс в моей жизни.

Что со мной не так? Какой извращённой тварью меня сделала эта магия?

Я отступила от них — резко, инстинктивно — и ноги подкосились.

Схватилась за край стола, удерживая равновесие. Мир плыл по краям, расфокусировался.

Дыхание рваное, тяжёлое, как после марафона. И где-то глубоко внутри — в том месте, откуда исходила магия — что-то царапалось, требовало.

Энергию. Жизнь. Восполнение того, что я потратила на подчинение двух сильных воинов.

Оно билось под рёбрами, как голодный зверь в клетке, требуя кормёжки.

Цена. Магия всегда имеет цену. И я только начала платить.

Я сжала зубы, заставляя себя выпрямиться, игнорируя головокружение и тошноту, поднимающуюся волнами.

Потом. Разберёшься потом. Сейчас надо двигаться.

Надела перчатки обратно — руки дрожали так сильно, что я едва смогла натянуть кожу на пальцы.

Посмотрела на стражников.

Они всё ещё стояли неподвижно — ожидая команд, готовые служить, с тем же голодным, обожающим взглядом.

Инструменты. Просто инструменты. Не думай о том, что они чувствуют.

— Закройте дверь, — приказала я, делая голос ровным, властным, деловым — таким, каким отдавала распоряжения подчинённым в офисе.

Блондин послушно развернулся, но в его движениях была медлительность, тяжесть, словно каждый шаг от меня, каждый дюйм дистанции причиняли ему физическую боль.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

— Вы будете сопровождать меня, — продолжила я, делая голос твёрже и холоднее. — Как обычно. Как положено охране. Вы ничего не помните о том, что произошло здесь. Понятно?

— Да, миледи, — ответили оба одновременно, и их голоса были хриплыми, полными сдерживаемого желания.

Я проигнорировала это. Заставила себя проигнорировать.

Повернулась к Лире — она всё ещё стояла у двери, с пустыми глазами, послушная и безвольная.

Вина кольнула снова — острее и болезненнее.

Трое. Я подчинила троих человек за десять минут. Превратила их в инструменты для своего побега.

И худшее — я знаю, что сделаю это снова, если понадобится.

Я подошла к ней и коснулась её виска — осторожно, почти нежно, словно пытаясь извиниться прикосновением за то, что сделала.

— Ты свободна, — прошептала я. — Иди на кухню. Отдохни. Ты ничего не помнишь о том, что здесь было.

Магия соскользнула с неё — медленно, неохотно, словно не желала отпускать свою жертву.

Лира моргнула — один раз, два — и в её глазах вернулась осознанность вместе с растерянностью и лёгким испугом.

— Миледи? Я... что я здесь делаю? Почему стража в комнате? Что...

— Тебе стало плохо, — соврала я легко, с той же убедительностью, с какой врала инвесторам. — Головокружение. Присела отдохнуть. Теперь иди. Выпей воды. Отдохни как следует.

Лира кивнула неуверенно, бросила последний озадаченный взгляд на стражников — которые стояли слишком неподвижно, смотрели слишком внимательно на меня — и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась наедине с двумя подчинёнными стражниками.

Моя маленькая армия. Два обученных воина, абсолютно преданных, готовых исполнить любой приказ.

Мой шанс на побег.

Желудок скрутило от отвращения к себе — к тому, что часть меня наслаждается этой властью над ними.

Но я оттолкнула вину.

Потом. Сейчас — выживание.

Я выпрямилась, расправила плечи.

— Идём, — приказала я. — Игра начинается.