Что-то шевельнулось.

Не снаружи — внутри. Глубоко в груди, где жила связь, где пульсировала метка, что я поставила на него той ночью, не понимая, не осознавая, что делаю.

Золотая нить дрогнула. Натянулась. Ожила.

И я почувствовала его.

Не тело, не дыхание — его суть. Магию, что текла в жилах, древнюю, мощную, приглушённую сейчас, подавленную кандалами и днями заточения, но всё ещё там, всё ещё живую, пульсирующую где-то глубоко.

Вот она.

Инстинкт сработал раньше мысли — та часть меня, что была лианан ши, хищницей, той, что питается через прикосновение.

Я потянула.

Не рукой — волей. Сущностью. Призвала его магию к себе, как призывают воду из колодца, как втягивают воздух в лёгкие.

И она пошла.

Сначала медленно — тонкой, осторожной струйкой, тёплой, золотистой, что текла через губы, через связь, вливалась в меня по капле.

Вкус на языке изменился — не кровь больше, а что-то сладкое, терпкое, как мёд, смешанный с дымом костра, с осенними листьями, с чем-то диким, лесным, что невозможно описать словами.

Ещё.

Глубже.

Я потянула сильнее, жаднее, и поток усилился, стал шире, горячее.

Магия заполняла меня быстро и стремительно, заливала каждую клетку, каждую жилку, и сила была такой живой, такой первобытной, что захватывало дух.

Больше. Дай мне больше.

Я нырнула глубже — туда, куда не должна была иметь доступа, туда, куда он сам, может быть, не заглядывает часто, — в самое сердце его магии, в корень, в источник.

И там, в самой глубине, не спрятанное, не похороненное, а живущее как неотъемлемая часть его сути, — нашла это.

Зверя.

Не метафору. Не образ в сознании.

Его истинную форму — огромную, свирепую, дикую, ту, которой он был так же естественно, как и человеком. Его магия, его сила, его суть, что он призывал в бою, в охоте, когда нужна была не королевская власть, а первобытная ярость хищника.

Медведь. Волк. Что-то между — слишком большое для волка, слишком быстрое для медведя. Шерсть медная, густая, глаза золотые, полные древней, нечеловеческой мудрости и звериной, неукротимой ярости.

Это была именно та сила, что мне была нужна.

Я потянула её к себе — уже не осторожно, не бережно, а рывком, жадно и отчаянно.

Зверь, дремавший в глубине его сути, вздрогнул, зашевелился, словно почувствовав чужое прикосновение, и медленно поднял голову. Открыл глаза — золотые, горящие изнутри первобытным огнём.

А потом зарычал.

Магия взорвалась — уже не тонкой струйкой, а волной, настоящим цунами, что обрушилось на меня, затопило, смыло всё на своём пути.

Она хлынула через поцелуй — обжигающая, дикая, первобытная, заполнила меня до краёв, перелилась через край и разорвала что-то внутри, ту невидимую грань, что держала меня человеком, цивилизованной и контролируемой.

И моё тело начало меняться.

Его пронзила острая, невыносимая боль, словно каждая кость ломалась и срасталась заново, каждая мышца рвалась и перестраивалась, и каждая клетка трансформировалась во что-то иное, нечеловеческое.

Оторвавшись от его губ, я закричала — не смогла сдержать крик, — но звук вырвался не человеческим.

Рычанием. Воем. Низким, гортанным, что прокатился по поляне эхом и заставил толпу ахнуть и в ужасе отшатнуться.

Руки, что лежали на камне алтаря, начали удлиняться, утолщаться, и кости трещали под кожей, что натягивалась и темнела. Пальцы искривились, а из-под ногтей проступили длинные, изогнутые когти, острые, как лезвия.

Шерсть пробивалась сквозь кожу — медная, густая, мягкая и жёсткая одновременно, — разрывая ткань платья, что трещало по швам и падала клочьями на траву.

Позвоночник выгнулся, и я рухнула на четвереньки, больше не в силах стоять на двух ногах, не в силах удержать человеческую форму.

Лицо горело, кости черепа двигались, перестраивались под невидимым давлением. Челюсть расширилась, вытянулась, и я чувствовала, как зубы становятся длиннее, острее, превращаются в хищные и смертоносные клыки.

Уши удлинились, поднялись, заострились, и мир вокруг взорвался звуками — тысячи сердцебиений, дыханий, шорохов, скрипов, что я не слышала секунду назад, но теперь они оглушали, наполняли голову до предела.

А следом хлынули запахи. Не просто запахи, а целая вселенная ароматов: страх толпы — кислый, едкий. Пот Рианны — холодный, металлический. Дым факелов — горький, смолистый. Кровь Рована на алтаре — сладковатая, опьяняющая, а земля под лапами пахла влагой, жизнью и богатством.

Зрение обострилось. Цвета стали ярче, контрастнее, и каждая деталь прорисовалась с чёткостью, что была почти болезненной. Я видела каждую морщинку на лице Рианны, каждую дрожь ресниц у Хельги, каждую каплю пота на лбу женщин в первом ряду.

Трансформация завершилась за считанные секунды, может меньше, хотя казалось, прошла целая вечность.

Я встала на четыре лапы — мощные, устойчивые, — и тело моё стало огромным, в три раза больше человеческого, покрытое густой медной шерстью, что переливалась в лунном свете.

Хвоста не было — это была не совсем волчья форма, но и не совсем медвежья. Что-то среднее, что-то древнее, что существовало ещё до того, как мир разделил зверей на виды.

Медленно повернув голову, я посмотрела на Рианну — но уже не женскими глазами.

Глазами зверя. Хищника. Того, кто знает лишь одно: защищать своих и убивать тех, кто им угрожает.

Рианна стояла неподвижно, и на её лице застыл шок — чистый, неподдельный, абсолютный.

Рот приоткрыт, глаза расширены, а руки, что всегда были так уверенны, так властны, дрогнули и поднялись в защитном жесте.

— Невозможно, — выдохнула она, и голос её дрожал, ломался. — Ты не можешь... это форма оборотня... только мужчины фейри способны... только королевская кровь даёт такую силу... ты не...

Она не договорила.

Потому что я зарычала.

Низко. Угрожающе. Звук вырвался из моей груди, прокатился по поляне, как раскат грома, и заставил землю под лапами мелко вздрогнуть.

Толпа отшатнулась. Женщины закричали, схватили детей и попятились. Мужчины сначала замерли, их пустые лица не выражали эмоций, но тела инстинктивно отходили, повинуясь первобытному страху перед хищником.

Хельга, стоявшая рядом, задохнулась, попыталась отпрыгнуть, но я была быстрее. Развернулась к ней резко, молниеносно, и морда оказалась в дюймах от её побелевшего лица.

Распахнула пасть, обнажила клыки и зарычала — прямо ей в лицо, во весь голос, вкладывая всю ярость, что копилась за дни унижений, манипуляций, её восторженных рассказов о пытках Рована.

Рёв был таким громким, таким первобытным, что слюна брызнула фонтаном, оросила её щёки, лоб, залила раскрытые от ужаса глаза. Дыхание зверя — горячее, влажное, пахнущее кровью и яростью — ударило ей прямо в лицо, обдало так, что волосы отлетели назад, а кожа покрылась каплями.

Хельга застыла — полностью, абсолютно, словно превратилась в ледяную статую. Не могла вздохнуть, пошевелиться, моргнуть. Глаза расширились настолько, что зрачки заняли почти всё пространство, а рот раскрылся в безмолвном крике, что застрял где-то в горле и не мог вырваться.

И тогда по ногам потекло.

Тёмное пятно расползлось по ткани платья — быстро, неудержимо, и едкий запах мочи ударил в ноздри зверя, смешался с запахом её животного, первобытного ужаса.

Зверь презрительно фыркнул, словно она была недостойна даже его гнева, слишком жалкой, чтобы тратить на неё силы.

А потом глаза Хельги закатились, показав одни белки. Тело обмякло — все мускулы разом потеряли тонус, словно кто-то обрезал невидимые нити, что держали её, — и она рухнула без сознания.

Зверь смотрел на неё ещё долгое мгновение — холодно, безжалостно, с тем звериным удовлетворением, что враг повержен, угроза устранена, — потом отвернулся, как от чего-то недостойного дальнейшего внимания.

Рианна осталась стоять одна — единственная, кто не отступил, кто не дрогнул, — но я видела, как её руки сжались в кулаки, как магия вспыхнула вокруг неё инстинктивно, защитно.

— Что ты сделала?! — выкрикнула она, и хотя голос был громким, властным, в его глубине звучала нотка, которой там никогда прежде не было.

Страх.

Настоящий, живой страх.

— Ты взяла его магию, — прошептала она, и в голосе было недоверие, смешанное с чем-то похожим на восхищение. — Через поцелуй. Через связь. Взяла форму, что он принимал... о, дочь моя, ты умнее, чем я думала.

Она выпрямилась, и лицо стало жёстче и решительнее.

— Но одной формы недостаточно.

Вскинув руки вверх, она взорвала магию вокруг себя — синюю, ослепительную, такую мощную, что воздух задрожал и загудел от внезапного давления.

— Ты зверь. Сильный, но всё ещё подвластный контролю. А я — Верховная Жрица, что ломала разумы столетиями!

И с этими словами её власть обрушилась — не прямой атакой, а волной подчинения, что должна была проникнуть в сознание, сковать волю.

Магия ударила, и я увидела их.

Золотые нити — тысячи тонких, светящихся нитей вырвались из рук Рианны, полетели ко мне, обвили со всех сторон, как кокон, как паутина, что должна была сковать, связать, превратить меня в марионетку.

Они сжимались, впивались, пытались проникнуть под шкуру, в голову, найти ту часть меня, что всё ещё была человеком, женщиной, дочерью, и подчинить её.

Давление нарастало — тяжёлое, давящее, словно тысячи невидимых рук сжимали моё горло и душили.

Подчинись. Ты моя. Всегда была моей. Вернись. Стань послушной.

Голос Рианны звучал внутри моей головы — обволакивающий, гипнотический, властный.

Нити сжались ещё сильнее, впились глубже.

А зверь презрительно фыркнул. Как фыркает волк на надоедливую муху.

Воля — не моя человеческая, хрупкая, что Рианна ломала и гнула дни напролёт, — а звериная, первобытная, та, что не знала подчинения, не признавала хозяев, не гнулась ни под кем и ни перед чем, — рванулась наружу.

Резко тряхнув головой, я сбросила магию всем телом, как сбрасывают воду после купания, как стряхивают надоедливых насекомых, и золотые нити разорвались — все разом, со звуком, похожим на треск лопающихся струн, — и рассыпались в воздухе тысячами искр, что погасли, не долетев до земли.

Рианна пошатнулась, схватилась за голову и застонала.

— Нет... — выдохнула она, и в голосе слышалось потрясение. — Не работает... магия не проникает... как...

Подняв взгляд, она увидела меня, и в её глазах плеснул новый, глубокий ужас.

— Звериная форма невосприимчива, — прошептала она, и слова давались ей с трудом, словно она не хотела признавать это вслух. — К ментальному контролю. К подчинению воли. О, Богиня... я не подумала... не учла...

Руки бессильно повисли вдоль тела.

— Ты неуязвима для меня в этой форме.

Рычание прокатилось по поляне волнами, отразилось от деревьев и вернулось усиленным, многократным эхом, заставив сам воздух вибрировать.

Толпа взорвалась криками.

— ОНА НЕ МОЖЕТ ОСТАНОВИТЬ ЕЁ!

— РИАННА БЕССИЛЬНА!

— БЕГИТЕ! БЕГИТЕ, ПОКА НЕ ПОЗДНО!

Женщины развернулись и побежали — десятки, сотни разом, давя друг друга, спотыкаясь, хватая детей за руки. Те, кто упал, поднимались и бежали дальше, таща малышей за собой.

Мужчины с пустыми лицами продолжали стоять, не двигаясь, но потом кто-то из женщин схватил одного за руку, потянул, и он пошёл следом — безвольно, механически, ведомый.

Паника разрасталась, и через минуту больше половины поляны опустело — люди разбегались во все стороны, ныряли в лес, исчезали в темноте между деревьями.

Но не все бежали.

Из толпы вышли фигуры — медленно, уверенно, двигаясь против течения и паники.

Женщины. Но не обычные.

Высокие, крепко сложенные, широкоплечие, с мускулистыми руками, видными даже под тёмной кожаной одеждой. В куртках и штанах, плотно облегающих, не стесняющих движений. Волосы у одних были коротко острижены, у других заплетены в тугие боевые косы. Лица жёсткие, покрытые шрамами — через щёки, брови, губы, — и каждый шрам рассказывал свою историю о битве, о ране, что не убила, а только закалила.

В руках у них было оружие — кинжалы с зазубренными лезвиями, короткие мечи, секиры, а также луки с колчанами, полными стрел с чёрными оперениями.

Они двигались синхронно, без команд, словно отряд, что воевал вместе годами, десятилетиями, и знал каждое движение друг друга без единого слова.

Десять, пятнадцать, может двадцать женщин выступили вперёд и выстроились полукругом между мной и Рианной — молчаливой стеной из плоти, кожи и стали.

Одна из них шагнула вперёд — старшая, в чьих коротких тёмных волосах проступала седина, а лицо пересекал шрам от лба до подбородка. Нос был сломан когда-то и сросся неправильно, что придавало ей вид бывалого, закалённого в боях бойца.

В руках она держала короткий меч и кинжал. Стойка была низкой, устойчивой, профессиональной.

— Защищаем Верховную, — произнесла она, и голос был хриплым, но твёрдым, без капли сомнения. — Любой ценой. До последнего вдоха.

Остальные кивнули, подняв оружие.

— До последнего вдоха, — хором повторили они, и слова прозвучали как клятва, как приговор.

Рианна за их спинами выдохнула с облегчением и выпрямилась.

— Остановите её, — скомандовала она холодно. — Или хотя бы задержите, пока я не призову достаточно силы, чтобы разрушить форму и вернуть её в человеческое тело. Тогда она снова будет уязвима.

Воительницы двинулись бесшумно, скоординированно, расходясь веером, окружая.

Две пошли справа, три слева, остальные растянулись полукругом, отрезая путь к Рианне, к алтарю, к Ровану.

Старшая остановилась в трёх метрах, присела ниже, и меч развернулся в руке — быстро и профессионально.

— Ничего личного, зверь, — произнесла она. — Просто работа.

Я зарычала в ответ, и мышцы напряглись, готовясь к прыжку.

Хотят драться? Получат.

Старшая дождалась — секунду, две, оценивая, вычисляя, — потом шагнула резко вперёд, меч взмахнулся, нацелившись в бок.

Я дёрнулась в сторону и лезвие просвистело мимо, не задев. Но это была отвлекающая атака. Вторая воительница слева метнулась, кинжал блеснул, нацелился в заднюю лапу.

Я развернулась, попыталась увернуться, но она была быстрее — лезвие вошло, прорезало мышцу, и боль вспыхнула острая и жгучая.

Я взвыла, дёрнулась, когти разодрали её плечо, и кровь брызнула. Женщина отскочила, зашипела от боли, но не упала, не отступила.

Третья справа выстрелила из лука — стрела просвистела, вонзилась в плечо, пронзила шерсть и застряла глубоко.

Меня снова обожгло болью, но зверь рванулся к воительнице, игнорируя рану. Только когда та отскочила, я попыталась дёрнуть головой, дотянуться зубами до древка, но оно торчало слишком глубоко, под неудобным углом — не достать.

Старшая воспользовалась моментом и прыгнула снова, меч опустился сверху. Я попыталась метнуться в сторону, но не успела — лезвие прошлось по боку, рассекло шкуру и оставило глубокую рану.

Кровь потекла мгновенно — горячая, липкая, окрашивая медную шерсть в тёмно-бурый цвет.

Слишком быстрые. Слишком координированные.

Не справлюсь с ними.

Воительницы, почувствовав, что ранили зверя, усилили натиск.

Удар слева. Справа. Сзади. Снова слева, не давая передышки.

Я уворачивалась, отбивалась когтями и клыками, но раны множились, кровь текла всё сильнее, дыхание становилось тяжелее, а силы таяли с каждой секундой.

Умру здесь. А они убьют Рована. И наш ребенок.

Отчаяние захлестнуло волной, но вместе с ним откуда-то из глубины — там, где человеческое сознание ещё цеплялось, ещё держалось за остатки контроля, — пришла мысль.

Не моя.

Его.

Словно Рован говорил со мной, подсказывал, даже не приходя в сознание, через связь, что всё ещё соединяла нас.

Отдай контроль. Полностью. Не держись за человеческое. Позволь зверю взять всё. Только так выживешь. Только так защитишь нас. Доверься мне.

Страх вспыхнул — острый, ледяной, сжал сердце.

А если не вернусь? Если потеряю себя навсегда?

Но ответа не последовало. Или ответ был, но я не хотела его слышать.

Рискни. Или умри здесь и сейчас.

Воительницы шагнули ближе, их лезвия уже опускались для финального удара. Времени на раздумья не осталось.

И я отпустила — полностью, до конца, без остатка.

Отпустила последний якорь, что держал меня собой — Мейв, женщиной, которая любила и боялась.

И отдала зверю всё.

Мир вокруг взорвался чистой, первобытной, неукротимой яростью, что не знала пощады, не признавала страха, не останавливалась ни перед чем.

Тело рванулось с земли — так быстро, что воительницы не успели среагировать, — и я была уже не там, где стояла секунду назад.

Прыжок — мощный, стремительный, — и когти вонзились в плечо ближайшей, разодрали кожу и мышцы глубокими бороздами.

Женщина взвыла, меч выпал, и удар лапой в грудь швырнул её далеко в сторону — она пролетела, врезалась о ствол дерева спиной с глухим стуком, сползла вниз без сознания.

Зверь не остановился.

Развернулся, прыгнул на вторую — когти рассекли спину, оставили четыре глубокие кровавые борозды, женщина рухнула с криком на колени и потеряла сознание.

Третья попыталась ударить мечом сбоку — но зверь был быстрее, отскочил, метнулся, вцепился клыками в ногу выше колена, рванул, и женщина рухнула с воем, хватаясь за разорванные мышцы.

Четвёртая справа выстрелила из лука — но за ней подняли луки ещё трое, и стрелы полетели градом, одна за другой, почти одновременно.

Зверь, несмотря на огромные размеры и кажущуюся неповоротливость, оказался на удивление быстрым и ловким. Первую стрелу отбил взмахом лапы — древко треснуло, отлетело в сторону. Вторую уклонился, пригнувшись, и она просвистела над спиной, вонзилась в землю. Третья скользнула по боку, оставив неглубокую царапину, не пробив толстую шкуру.

Но четвёртая попала.

Вонзилась в плечо — то самое, что уже было ранено раньше.

Зверь взвыл, но не остановился, не дал себе даже секунды на реакцию. Он рванулся вперёд на полной скорости — быстрее, чем лучницы успели натянуть тетиву снова. И обрушился на них всей массой, как лавина.

Первая даже не успела вскрикнуть — удар тушей отбросил её на несколько метров, и она, пролетев по дуге, врезалась во вторую лучницу. Обе рухнули, сплетённые в клубок, хватая ртами воздух.

Не сбавляя скорости, я пронеслась мимо третьей — моя лапа смахнула её вскользь, словно щепку, и женщина кувыркнулась, ударилась о камень и затихла.

Следящая попыталась зарядить стрелу, но я уже развернулась. Боковым ударом — не когтями, не клыками, просто весом своего огромного тела — я снесла её с ног. Женщина вылетела, как подброшенная игрушка и упала без чувств.

Шестая, седьмая — когти в солнечное сплетение, бросок о камень алтаря — одна за другой, быстро, жестоко, эффективно, но без убийства.

Зверь ломал кости, выбивал дыхание, рвал мышцы, обессиливал, оставлял живыми, но неспособными продолжать.

Те, кто ещё стояли, начали отступать — страх наконец победил преданность, инстинкт самосохранения пересилил клятву, и они пятились, роняя оружие, разворачивались, бежали.

Старшая стояла последней — меч трясся в руках, лицо бледное, покрыто холодным потом, но она не бежала, не отступала.

— За Верховную, — прошептала она и шагнула вперёд, поднимая меч.

Зверь встретил её прыжком.

Меч скользнул по рёбрам, прорезал кожу и мышцы глубоко, и боль опалила сознание белым.

Лапа ударила по запястью — со всей силой, не сдерживаясь, — кость хрустнула, меч вылетел из ослабевших пальцев, упал в траву.

Старшая попыталась отступить, но вторая лапа придавила её к земле, когти впились в плечи, прижали намертво, и зверь навалился, сжал грудину — осторожно, чтобы не раздавить рёбра, но неумолимо, пока воздух не вышел из лёгких, пока глаза не закатились, пока она не обмякла, потеряв сознание от недостатка кислорода.

Зверь разжал лапу и отступил.

Рана в боку сильно кровоточила, стрелы торчали в плече, но зверь не обращал внимания — боль была неважна, имела значение только цель.

Медленно, тяжело дыша, окровавленный, израненный, но непобеждённый, зверь развернулся.

К Рианне.

Она стояла одна теперь — без воительниц, без армии, без защиты.

Только она и зверь.

И на лице был не страх больше.

Ярость. Абсолютная, холодная, всепоглощающая.

— Ты обезоружила их, — прошипела она, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Моих лучших. Моих верных.

Магия взорвалась вокруг неё — последний раз, отчаянно, всей силой, что накопила за столетия.

— Тогда умри, дочь моя! Раз не хочешь быть сосудом добровольно — умри, и я найду другую! Сколько понадобится! Но ТЫ. НЕ. РАЗРУШИШЬ. МОЙ. ПЛАН!

Тьма хлынула — не нитями больше, не попыткой контроля.

Волной чистой, убийственной магии, что несла не подчинение.

Смерть.

Зверь зарычал и прыгнул навстречу. Прямо в эпицентр тьмы.

***

Тьма и зверь столкнулись в воздухе.

Взрыв был таким мощным, что ударная волна прокатилась по поляне, снесла ближайшие факелы, погасила их разом, согнула деревья на краю леса, сорвала листья, что закружились вихрем.

Земля треснула — глубокие расселины побежали от эпицентра во все стороны, как паутина, расползлись под ногами последних, кто ещё остался на поляне, заставили их кричать, падать, ползти прочь.

Я упала — тяжело, и тело покатилось по траве, врезалось в основание алтаря, и боль пронзила бок, где уже зияла рана от меча.

Удар выбил воздух из лёгких, и я застыла на мгновение, пытаясь отдышаться, справиться с болью, что разливалась волнами по всему телу.

И тогда услышала.

Звук — тихий, мерный, капающий, почти незаметный на фоне криков, стонов раненых воительниц, треска догорающих факелов.

Кап. Кап. Кап.

Взгляд метнулся вверх — на алтарь, на Рована, что лежал распростёртым на камне, прикованным цепями за руки и ноги.

И увидела.

Кандалы на его запястьях светились ярче — не тускло-зелёным больше, каким были всё это время, а ярко-красным, пульсирующим в такт сердцебиению, что билось где-то глубоко в камне под ним, в самой земле.

Руны двигались быстрее, текли по металлу живыми змейками, сплетались, расплетались, и там, где они соприкасались с его кожей, кожа чернела, трескалась, кровоточила.

Не сильно. Не смертельно — пока. Но капля за каплей кровь стекала — по рукам, по желобам, что были вырезаны на краях алтаря специально для этого, капала вниз, на землю, тёмную и жадную.

Кап. Кап. Кап.

Медленно. Неумолимо.

Тьма Рианны не рассеялась полностью — всё ещё висела вокруг, сгустилась снова, обвила, начала душить, сжигать, проедать шерсть, кожу, пытаясь добраться до плоти, до костей, до самой сути.

Зверь взвыл — не от боли, от ярости, что магия посмела причинять боль, посмела касаться того, кто принадлежал мне, кто был под моей защитой.

Он рванулся изнутри, вырвался, и сила взорвалась Красная. Горячая. Живая, как кровь, что текла из ран.

Она хлынула волной, смыла тьму, как цунами смывает песок, и воздух очистился, стал прозрачным.

Я поднялась на лапы — пошатываясь, и кровь капала, оставляя за собой красный след, но держалась, не упала.

Рианна стояла в нескольких метрах, и лицо было бледным, осунувшимся, волосы растрепались, прилипли ко лбу от пота, платье порвано от взрыва магии, где проступала кровь из царапин, что осколки камня оставили, когда земля раскололась.

Она дышала тяжело — так же тяжело, как я, — и магия вокруг неё мерцала слабее, тусклее, чем раньше.

— Сильнее, чем думала, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. — Гораздо сильнее.

Подняла руки снова, но движение было медленнее, неувереннее, и пальцы дрожали — едва заметно, но дрожали.

— Но это ничего не меняет. Ты истекаешь кровью, дочь моя. Раны множатся. Ещё несколько минут, и обессилеешь. Упадёшь. А я добью.

Она шагнула вперёд, и тьма начала сгущаться снова — медленнее, слабее, но неуклонно.

— Сдавайся. Прими судьбу. И я закончу быстро. Безболезненно.

Зверь зарычал в ответ — отказ, презрение, угроза.

Никогда.

Я пригнулась, мышцы напряглись, готовясь к последнему прыжку, к финальной атаке, что решит всё — или убью её, или она убьёт меня, но другого выхода не было, не оставалось ничего, кроме этого.

И тогда земля содрогнулась.

Не от рычания. Не от магии.

От чего-то другого. Чего-то большего.

Статуя Богини за спиной Рианны треснула — громко, оглушительно, звук раскололся по поляне, заставил всех, кто прятался неподалёку, замереть и обернуться.

Трещина побежала от основания вверх — быстро, расползаясь, углубляясь, раскалывая чёрный камень на части.

Из трещины хлынул свет. Тёмно-красный. Пульсирующий. Живой.

И вместе с ним — запах.

Гнили, крови, смерти, чего-то древнего, что не должно было проснуться, но просыпалось, прорывалось в этот мир.

Рианна развернулась к статуе, и на лице отразился абсолютный, безумный экстаз.

— ОНА ИДЁТ! — закричала Рианна, и взгляд её метнулся вниз — к земле под алтарём, где кровь Рована впитывалась каплями, окрашивая траву и почву в чёрное, пульсирующее. — АНА-БХÁН ПРОСЫПАЕТСЯ!

Руки воздела к статуе, и магия хлынула из неё — вся, до последней капли, — влилась в трещину, в свет, питая, ускоряя пробуждение.

— ПРИДИ, МАТЬ! ПРИДИ И ВОЗЬМИ, ЧТО ТВОЁ!

И тогда воздух вокруг статуи начал меняться, сгущаться, приобретать ту странную, тягучую плотность, словно само пространство сжималось, уступая место чему-то, кто не принадлежал этому миру, но пробивался сквозь невидимые барьеры, игнорируя законы реальности.

По поляне прокатился звук — высокий, протяжный, похожий на пение хрустального бокала, по краю которого провели мокрым пальцем, или на треск речного льда под первыми весенними лучами. Разрастаясь, заполняя пространство.

Красный свет из трещины вспыхнул ярче — ослепительно, болезненно.

А потом метнулся.

Ко мне.

Как стрела, как молния, как голодное существо, что учуяло единственное тело, способное его принять — пропитанное кровью короля через связь, через ребёнка, что делало меня идеальным сосудом.

Нет. Нет!

Я попыталась отскочить, увернуться, но свет был быстрее — несся через поляну, оставляя шлейф тьмы, и зверь, при всей своей силе, при всей ярости, не мог остановить божественную сущность.

Слишком быстро.

Слишком близко.

Свет почти коснулся моей груди — я видела, как он тянется, как красные щупальца протягиваются, готовятся проникнуть, вселиться, поработить.

И в этот момент мир вспыхнул.

Молния — ослепительная, серебристо-белая — родилась из ниоткуда, из самого воздуха над статуей, и обрушилась вниз.

Ровно в ту долю секунды, что отделяла красный свет от моей груди.

Удар был беззвучным, но ударная волна от него оказалась настолько мощной, что сбила меня с лап. Я рухнула на бок, а красное сияние, что было в дюйме от моей кожи, дёрнулось, отшатнулось, будто невидимая сила оттолкнула его.

Серебристый разряд тем временем пронзил каменную голову Богини — вошёл сверху, вышел снизу, раскалывая камень пополам с оглушительным треском.

И голова оторвалась — чисто, одним точным ударом, как если бы невидимый клинок прошёлся по каменной шее, — и полетела в сторону, медленно вращаясь в воздухе.

Красный свет, лишившийся своего источника, завис на мгновение — дрожащий, беспомощный, будто не понимая, что произошло, а потом начал распадаться.

Рассыпался на искры, гас, словно пламя свечи, задутое сильным ветром.

К тому времени, как голова статуи с глухим стуком упала на траву и повернулась пустыми глазницами к тому месту, где я стояла, красный свет исчез полностью — не осталось даже отблеска, только запах гнили ещё висел в воздухе, медленно развеиваясь.

А потом голова треснула.

Тихо. Почти нежно. Словно что-то внутри камня сдалось, приняло неизбежное.

Трещины побежали паутиной — от лба к подбородку, от виска к уху — и голова начала осыпаться. Сначала мелкими осколками, потом крупнее, пока не превратилась в горстку чёрного пепла, что ветер подхватил и унёс прочь.

Тело статуи последовало за ней — руки отвалились, грудь раскололась, ноги подломились, и всё рассыпалось в воздухе чёрной пылью, не успев коснуться земли.

Меньше чем за минуту от статуи Аны-Бхáн, что возвышалась на этом месте тысячелетия, принимала жертвы, внушала страх и благоговение, не осталось ничего.

Только пепел, чёрный и мелкий, что ветер уже уносил прочь, развеивал, словно стирая память о том, что здесь когда-то стояла Богиня.

Тишина, упавшая на поляну, была не просто отсутствием звука — она была живой, давящей, плотной, как вата, заложившая уши, заставляющая слышать только собственное сердцебиение, только хриплое дыхание, только звук крови, что капала с моих ран на траву.

Рианна стояла там, где была секунду назад, но больше не смотрела на меня, на зверя, на алтарь.

Только на то место, где была статуя. На пепел. На пустоту.

Рот приоткрыт, глаза расширены настолько, что зрачки видны полностью, и на лице такое потрясение, такой всепоглощающий, парализующий шок, что казалось, она забыла, как дышать, как двигаться.

— Нет, — выдохнула она, и слово вышло беззвучным, одними губами. — Нет, это... не может быть правдой... это иллюзия... обман... кто-то пытается обмануть меня...

Она шагнула вперёд — неуверенно, пошатываясь, протянула руку к пеплу, словно хотела проверить, реален ли он, действительно ли Богиня исчезла.

— Ана-Бхáн бессмертна, — голос окреп, стал громче, наполнился отчаянием, что граничило с безумием. — Вечна. Не может умереть от простого клинка. Невозможно. Я служила Ей столетия, приносила жертвы, лила кровь, пела молитвы, и Она обещала... обещала вернуться... обещала, что я буду рядом, когда Она проснётся...

Голос сорвался, перешёл на крик:

— ВЕРНИ ЕЁ! КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ! ВЕРНИ БОГИНЮ, ИЛИ Я...

— Или ты что? — раздался голос, лёгкий, небрежный, с лёгкой насмешкой, что звучала неуместно в этой атмосфере смерти и разрушения.

Прямо там, где секунду назад был только воздух, где осел пепел статуи, пространство дрогнуло, замерцало, и из ничего начала проступать фигура.

Медленно, словно кто-то рисовал её невидимой кистью, добавляя детали штрих за штрихом — сначала размытый силуэт, потом чёткие контуры, потом цвета, текстуры, пока не материализовался полностью.

Мужчина. Высокий, но не настолько, как Рован — стройнее, изящнее, с той гибкостью движений, что выдавала в нём либо танцора, либо бойца, либо вора, привыкшего двигаться бесшумно, не привлекая внимания.

Одет в тёмное — кожаные штаны, облегающие, подчёркивающие длинные ноги, высокие сапоги, что видели немало дорог, рубашка расстёгнута наполовину, открывая точёный торс, на котором проступали шрамы — тонкие, белые, старые, каждый рассказывал историю битвы или чего похуже. Поверх рубашки наброшен длинный тёмный плащ, что развевался на лёгком ветру, хотя ветра почти не было, словно ткань жила собственной жизнью.

Волосы рыжие, но не тёмно-медные, как у Рована, а светлее, почти огненные, растрёпаны, падают на лоб, закрывают один глаз.

Глаза серо-голубые, с оттенком, что менялся в зависимости от света: то серые, как грозовые тучи, то серебристые, будто расплавленное лунное сияние, то с голубым проблеском, едва уловимым, мерцающим. Переливающиеся, живые, полные такого озорства, такого неуместного в этой ситуации веселья, что хотелось либо засмеяться вместе с ним, либо ударить за то, что смеет улыбаться, когда вокруг смерть, кровь и разрушение.

В руке он держал меч — и этот клинок заставлял магию во мне, даже в звериной форме, сжиматься, пятиться, прятаться в самые дальние уголки сознания.

Лезвие было из чёрного стекла — или чего-то, что выглядело как стекло, полупрозрачное, мерцающее изнутри тусклым серебристым свечением, покрытое рунами, которые двигались, текли по поверхности, словно живые. Длинное, изогнутое, заточенное с обеих сторон, оно не отражало свет, а поглощало его, создавая ореол тьмы вокруг себя.

От клинка исходило что-то неправильное, противоестественное, что заставляло инстинкты кричать: опасно, беги, не приближайся.

Незнакомец, с лисьими чертами лица и усмешкой, что была слишком самодовольной для того, кто только что убил Богиню, — небрежно опирался локтем на воздух. Словно там была невидимая стена. Или перила. Что-то, чего я не видела, но что для него, судя по расслабленной позе, было таким же твёрдым и реальным, как камень под моими лапами.

Вертя меч в руке и любуясь тем, как лезвие ловит лунный свет и гасит его, он усмехнулся сам себе.

— Значит, старая ведьма не врала, — пробормотал он, обращаясь скорее к мечу, чем к кому-то конкретно. — "Убийца богов", говорила. "Последний в своём роде". Я, честно говоря, решил, что она просто спихивает хлам за три мешка зерна. — Он провёл пальцем по лезвию, и руны вспыхнули. — Но, похоже, иногда даже проклятые болотные ведьмы говорят правду.

Лезвие вошло в божественную сущность, как нож в тёплое масло. Чик — и нет головы. Весьма, весьма впечатляюще.

Подняв взгляд от меча, он окинул поляну неторопливым взором — меня в звериной форме, истекающую кровью, Рианну, застывшую в шоке, пепел, что был Богиней минуту назад, Рована на алтаре, тела воительниц, разбросанные вокруг, — и присвистнул негромко, качнув головой с притворным сожалением.

— Однако, отец, ты действительно умеешь попадать в передряги, — прокомментировал он, и в голосе звучало искреннее, хоть и слегка ироничное восхищение. — Не прошло и месяца с твоего исчезновения, как я уже вытаскиваю тебя из лап религиозных фанатиков, которые решили устроить из тебя главное блюдо на празднике. Может, стоит быть осторожнее с выбором мест для прогулок?

Переведя взгляд на Рианну, что всё ещё стояла, не в силах пошевелиться, он усмехнулся шире, и в усмешке появилось что-то острое, опасное, скрытое под маской легкомыслия.

— А ты, должно быть, Верховная Жрица? — Произнёс он с деланной вежливостью, слегка поклонившись. — Или как там тебя величают последователи? Прости, что так невежливо ворвался посреди важного ритуала, не дождавшись приглашения. Но, видишь ли, получилось несколько неловко — ты собралась убить моего отца на алтаре, а я, как ни крути, не одобряю, когда родственников пытаются прирезать, как жертвенных ягнят. Дурная привычка, согласись.

Рианна смотрела на него, и губы шевелились, открывались, закрывались, но звука не выходило, слова застревали где-то в горле, не в силах пробиться.

Потом взгляд упал на пепел, на пустое место, где возвышалась статуя тысячелетиями, и что-то внутри неё надломилось, треснуло, посыпалось.

— Нет, — прошептала она, и голос задрожал, наполнился таким отчаянием, такой глубокой, невыносимой болью, что даже зверь во мне дрогнул. — Нет, это неправда... ты не мог... Она бессмертна... вечна... не может умереть от простого клинка...

Голос начал повышаться, срываться на визг:

— ВЕРНИ ЕЁ! — Рианна шагнула вперёд, протягивая руки, и магия взорвалась вокруг неё — синяя, отчаянная, последние остатки силы, что ещё оставались. — ВЕРНИ БОГИНЮ, ИЛИ Я...

Лис вздохнул — театрально, с преувеличенным сожалением, — и покачал головой, прерывая её на полуслове.

— Прости, милая, но твоя Богиня мертва, — произнёс он, и тон стал мягче, почти сочувственным, хотя усмешка никуда не делась. — Окончательно и бесповоротно. Обсидиан Первого Рассвета убивает даже бессмертных, стирает божественные сущности без следа. Такая вот штука. Редкая, кстати. Наверное, последний клинок в мире, способный на такое.

Небрежно взмахнув рукой, он отразил магию Рианны, что летела на него, даже не глядя, словно отмахнулся от надоедливой мухи, и сила рассеялась, испарилась, не достигнув цели.

Рианна пошатнулась, схватилась за голову, и лицо исказилось, стало не просто бледным — землистым, серым.

— Всё зря, — прошептала она, и слова дрожали, ломались. — Столетия служения... тысячи жертв... всё... всё ради того, чтобы Она вернулась... а теперь... теперь...

Голос оборвался, и она упала на колени, не в силах больше стоять.

И тогда кожа на её лице дрогнула, потемнела, словно под ней проступала тень, чернота, что поднималась из глубины. Затрещала, как пересохшая земля после долгой засухи, покрылась сетью тонких морщин, что углублялись, расползались паутиной от глаз, от губ, от лба.

Волосы, что были чёрными, блестящими, густыми, начали седеть — прядь за прядью, из корней к кончикам, цвет вымывался, заменялся серым, потом белым, и они истончались, редели, начали выпадать, падая на плечи, на траву мелкими клочками.

Руки, протянутые вперёд, что секунду назад были гладкими, сильными, покрылись пятнами — тёмными, неровными, — вены проступили, вздулись под кожей, что обвисла, стала дряблой и морщинистой.

— Что... что со мной происходит... — Рианна подняла руки, увидела, и голос сорвался на хрип ужаса. — Нет... нет, я не старею... не должна... магия Богини сохраняла меня... держала молодой... столетия...

Лис, наблюдавший за происходящим с тем же выражением лёгкого любопытства, вздохнул и присел на корточки неподалёку, положив меч на колени.

— Видишь ли, в чём проблема, Верховная, — начал он, и голос был мягче теперь, почти сочувственным, хотя усмешка не исчезла полностью. — Твоя Богиня мертва. А вместе с ней умерла вся магия, что поддерживала тебя, питала, не давала времени коснуться. Без неё ты обычная лианан ши, которой, если я правильно прикинул по количеству морщин, что сейчас проступают, около... двести лет? Может, чуть меньше?

Он почесал подбородок, делая вид, что подсчитывает.

— И всё это время настигает за раз. Быстро и безжалостно, как обычно бывает, когда магическое долголетие обрывается.

Рианна смотрела на свои руки, и на лице был не просто ужас — осознание неотвратимого.

Кожа продолжала чернеть, трескаться, осыпаться тонкими хлопьями, обнажая что-то высохшее, мумифицированное под ней.

Спина согнулась, плечи ссутулились, тело уменьшилось, съёжилось, словно высыхало изнутри.

— Нет... — Прошептала она, и голос стал старческим, дребезжащим. — Это несправедливо... я посвятила всю жизнь служению... всё отдала... каждый день, каждую ночь... принесла столько жертв... не могу... не должна умирать так... не сейчас... не когда так близко была к цели...

Поднимая голову, она посмотрела на меня, и глаза — всё ещё яркие, горящие в увядающем, разрушающемся лице, — были полны мольбы, отчаяния.

— Дочь моя... Мейв... прошу... помоги мне... останови это... ты сильна... можешь... не дай матери умереть... прошу...

Протянув руку — уже почти скелет, обтянутый чёрной, потрескавшейся кожей, пальцы дрожали, — она тянулась ко мне, умоляя взглядом, голосом, всем, что ещё оставалось от неё.

Зверь стоял, глядя на неё, и внутри не шевельнулось ничего.

Ни жалости. Ни сочувствия. Ни капли того, что могло бы заставить шагнуть вперёд, помочь.

Только холодное, звериное удовлетворение.

Враг умирает. Угроза исчезает. Правильно.

Рианна поняла это по взгляду — по золотым, безжалостным, нечеловеческим глазам, — и рука опустилась и безвольно повисла.

— Значит, так, — прошептала она, и слёзы потекли, оставляя чистые дорожки на почерневших, растрескавшихся щеках. — Всё... всё зря...

Тело начало разрушаться быстрее — кожа отваливалась целыми кусками, обнажая кости, что тут же начинали крошиться, превращаться в пыль. Волосы исчезли полностью. Глаза запали, потускнели, но всё ещё смотрели — на меня, на пепел Богини, на разрушенную мечту.

— Прости... дочь моя... — Последние слова вышли еле слышным шёпотом, и губы, что превратились в тонкие черные линии, едва двигались. — Прости, что... не дала тебе... стать собой...

Голос оборвался, перешёл в хрип, потом в тишину.

Тело рухнуло вперёд, и не успев коснуться земли, рассыпалось — полностью, мгновенно, превратилось в облако чёрной пыли, что ветер подхватил, закружил, унёс прочь, смешав с пеплом Богини.

Через мгновение от Рианны, Верховной Жрицы, что правила общиной лианан ши, не осталось ничего.

Только пепел на траве, неотличимый от всего остального.

Тишина стала ещё глубже, плотнее, такой, что казалось, мир замер, перестал дышать, ожидая, что будет дальше.

Фейри поднялся, отряхнул колени — небрежно, словно только что сидел на пыльной лавке, а не был свидетелем смерти древней жрицы, — и перевёл взгляд на меня.

Усмешка стала мягче, но не исчезла.

— Ну что, зверушка, — произнёс он, и голос был легче, почти дружелюбным. — Может, вернёшься в человеческую форму? Неудобно как-то разговаривать с... э-э... медведоволком? Или это волкомедведь? Забавное создание, честно говоря, но диалог вести сложновато.

Зверь зарычал — низко, предупреждающе, не признавая его своим, не доверяя.

Чужой. Опасный. С клинком, что убивает.

Фейри вздохнул, поднял свободную руку ладонью вперёд, показывая отсутствие угрозы.

— Эй, спокойно. Я не враг. Наоборот. Видишь того парня на алтаре? — Кивнул в сторону Рована. — Это мой отец. По крови. Долгая история, не буду вдаваться в подробности сейчас. Суть в том, что ты, судя по всему, защищаешь его довольно яростно, что делает нас... союзниками? Или как минимум теми, кто заинтересован в том, чтобы он не умер на этом камне. И зовут меня Алистор, но можно просто Лис.

Зверь не двигался, рычание не стихало, но инстинкт колебался — враг или не враг?

Лис, видя сомнение, усмехнулся шире.

— Упрямая. Ну, наследственность, что с тобой поделаешь.

Обходя зверя широкой дугой, не делая резких движений, не приближаясь слишком быстро, он направился к алтарю, и меч исчез, растворился в воздухе, освобождая руки.

— Так, посмотрим, что у нас тут, — пробормотал он, склоняясь над Рованом, изучая цепи, раны, бледное лицо. — Магическое истощение, кровопотеря, несколько дней без еды и воды, судя по виду. Классика. Ничего смертельного, если действовать быстро.

Потянувшись к цепи на правом запястье, он коснулся металла, и тот нагрелся, засветился, потом щёлкнул, раскрылся и упал.

Зверь дёрнулся вперёд, зарычал громче.

Не трогай!

Лис обернулся, поднял руку.

— Эй! Я освобождаю его, а не добиваю! Видишь? Цепи снимаю!

Продемонстрировав разомкнутый металл, он повернулся к левому запястью, коснулся, и оно тоже раскрылось.

— Хотя, если честно, мог бы и сам их разорвать, если бы проснулся, — добавил Лис, переходя к ногам. — Но отец, похоже, решил поспать во время собственного жертвоприношения. Типично для него, кстати. Всегда любил драматичные выходы в последний момент.

Сняв последнюю цепь, он выпрямился, и лицо стало серьёзнее.

— Ты ранена, тебе нужна помощь. Много помощи. А для этого нужно, чтобы ты вернулась в себя, Мейв.

Произнеся моё имя, он посмотрел прямо в глаза зверя.

— Знаю, страшно. Знаю, зверь помог выжить, и отпустить контроль кажется опасным. Но он нужен тебе. Сейчас. Живой. А для этого нужна человеческая форма, человеческие руки, чтобы остановить кровь, дать магии восстановиться.

Голос стал тише, убедительнее.

— Так что прошу. Вернись. Для него. Для себя.

Зверь смотрел, и где-то глубоко, там, где человеческое сознание пряталось, свернувшись, сжавшись до размеров искры, зашевелилось что-то.

Он прав.

Нужно вернуться.

Отпусти. Вернись. Ради него.

Команда пришла не извне — изнутри, из той крошечной искры сознания, что всё ещё была мной, Мейв, женщиной, что любила больше, чем боялась умереть.

Я призвала человеческое — осторожно, нежно, боясь, что зверь не отпустит, будет цепляться, рычать, защищая единственное, что помогло выжить.

Но он не сопротивлялся.

Отступил легко, почти с достоинством, словно выполнил свою задачу, защитил, и теперь уступал место той, кому это тело принадлежало по праву.

Человеческое сознание хлынуло обратно, заполнило каждый уголок, вытесняя звериное, и вместе с ним вернулись мысли — не простые инстинкты "бей", "беги", "защищай", а сложные, многослойные, полные сомнений, страхов, надежд.

Тело начало меняться.

Не так мучительно, как в первый раз, когда каждая кость ломалась, каждая клетка разрывалась, переписывалась заново. Теперь трансформация шла мягче, быстрее, словно тело запомнило обе формы и путь между ними был проложен, протоптан, не требовал прорубаться сквозь боль и сопротивление.

Шерсть втянулась под кожу — медная, густая, исчезла, оставив только гладкую, бледную кожу, исцарапанную, покрытую ссадинами, но человеческую. Когти укоротились, истончились, превратились обратно в ногти — сломанные, окровавленные, но свои. Морда сжалась, сплющилась, кости лицевого черепа встали на место с глухими щелчками, и нос, губы, подбородок вернули привычные очертания.

Позвоночник выпрямился — болезненно, тянуще, но выпрямился, и я рухнула на колени, согнувшись пополам, тяжело дыша, пытаясь привыкнуть к тому, что тело снова было человеческим, маленьким, хрупким после мощи звериной формы.

Голая. Окровавленная. Дрожащая.

И боль ударила волной, всей массой разом.

Каждая рана, что воительницы нанесли в бою, вспыхнула одновременно, словно кто-то поднёс факел к коже: меч, что вошёл глубоко в бок, прорезал мышцу, задел ребро; кинжал в бедре, что пронзил насквозь; стрела в плече, древко всё ещё торчало, застряло; десятки порезов, царапин, ссадин по всему телу, и из каждой текла кровь — горячая, липкая, не останавливающаяся.

Слишком много крови.

Слишком много ран.

Я падала — вперёд, беспомощно, и не было сил даже выставить руки, чтобы смягчить удар.

Но чьи-то руки подхватили — крепко, уверенно, не дали удариться о камни, о траву.

— Эй, эй, полегче, — голос мужчины, близко у уха, обеспокоенный, но твёрдый. — Не вздумай сейчас терять сознание. Рано ещё. Слишком рано.

Опустив меня на траву, он придержал голову одной рукой, а другой стянул с плеч плащ и накрыл меня, после чего присвистнул, оглядывая раны, что кровоточили, окрашивая ткань.

— Ну и влипла же ты, — пробормотал он, и хотя голос звучал легкомысленно, пальцы, что проверяли пульс на шее, дрожали. — Драться с целым отрядом в одиночку. — Присвистнул. — Либо очень храбрая, либо совсем безумная. Склоняюсь ко второму. Но в любом случае очень подходишь нашей безумной семейке.

Голос доносился откуда-то издалека, сквозь нарастающий шум в ушах — гул, похожий на шелест волн, что накатывают на берег, поглощая всё остальное.

Я попыталась ответить — губы шевельнулись, но слова застряли где-то в горле, не вышли, превратились в хрип.

Холод пополз по телу — медленно, неуклонно, замораживая конечности, пальцы, руки, ноги, поднимался выше, к груди, к сердцу.

Умираю.

Теряю слишком много крови, и магии не хватает залечить.

Прости, малыш. Прости, что не смогла защитить нас лучше.

Мир начал темнеть по краям — не резко, постепенно, чернота наползала, сужая зрение до тоннеля, что становился всё меньше, короче.

Из горла вырвался хриплый вдох — последний, которым я смогла наполнить лёгкие, — но воздух был таким холодным, таким тяжёлым, что не помещался, застревал где-то на полпути.

Выдохнуть не получилось.

Грудь застыла, замерла, и сил вдохнуть снова не было.

Голова закружилась, наклонилась в сторону, и я почувствовала, как начинаю заваливаться, но руки удержали, не дали упасть окончательно.

Сквозь темнеющее, расплывающееся зрение, словно смотрела сквозь мутное стекло, увидела движение.

Кто-то бежал через поляну — быстро, отчаянно, серое платье развевалось за спиной, как крылья, седые волосы растрепались, падали на лицо.

Дейрдре.

Она бежала, спотыкаясь о тела, о камни, падала на колени, поднималась, бежала дальше, и лицо было искажено таким ужасом, таким всепоглощающим страхом, что даже сквозь темноту я узнала это выражение.

Губы шевелились, выкрикивали что-то — моё имя, может, или мольбу, или заклинание, — но звука не доносилось, только беззвучное движение рта, и руки протягивались, тянулись, пытались достать, но расстояние было слишком велико.

Позади неё, на алтаре, дёрнулся Рован.

Резко, судорожно, всем телом разом, словно невидимый кнут ударил, вырвал из остатков магического сна, что держал после снятия кандалов.

Веки распахнулись — широко, и янтарные глаза, ясные теперь, без малейшей пелены, метнулись по поляне — по пеплу, по телам, по опустевшему пространству, где была статуя, — искали, пока не нашли.

Меня.

Окровавленную, завёрнутую в чужой плащ, в руках Лиса.

Лицо исказилось так, что на мгновение он перестал быть похожим на себя — шок, ужас, первобытный, животный страх, что стирал всё остальное, оставлял только одно: она умирает.

— МЕЙВ! — Голос взорвался, разорвал тишину, эхом ударился о деревья, вернулся многократно усиленным.

Он сорвался с алтаря — неловко, не рассчитав, что ноги ослабли, — упал на колени, ударился о камень, но поднялся, пошатнулся, сделал шаг.

Ещё шаг.

— НЕТ! НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, ОТКРОЙ ГЛАЗА!

Побежал — спотыкаясь, падая на руки, поднимаясь, снова падая, но бежал, и каждое движение стоило усилия, но он не останавливался, и в глазах был такой ужас, такое отчаяние, что сердце, ещё бившееся где-то в груди слабо, пропустило болезненный удар.

Прости.

Прости, что не смогла остаться.

Что оставляю тебя одного.

Дыхания не было. Грудь не поднималась.

Темнота наползала, и я уже почти ушла в неё, готовая отпустить, — но вдруг чьи-то руки вырвали меня из объятий Лиса.

Грубо. Отчаянно. Яростно.

— НЕТ! — Голос, что я узнала бы среди тысяч, сорванный, надломленный, полный такого первобытного ужаса, что даже сквозь темноту достиг меня. — НЕ СМЕЙ! МЕЙВ, СЛЫШИШЬ?! НЕ СМЕЙ УХОДИТЬ!

Рован. Это был Рован.

Он прижал меня к груди — крепко, отчаянно, словно мог удержать силой рук, не дать душе уйти, и я чувствовала, как его сердце колотится — быстро, панически, как дрожат руки, что держали.

— Вернись. Прошу. Вернись ко мне. — Голос сорвался. — Не оставляй меня. Не сейчас. Не после всего.

Губы прижались к моему лбу — горячие, влажные, и я поняла, что он плачет.

Рован. Король, что не знал слёз столетиями, плакал.

Надо мной.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он, и слова дрожали, ломались. — Слышишь? Не отпущу. Даже если придётся вырвать тебя из лап самой Смерти.

Рот прижался к моему — отчаянно, грубо, и он выдохнул в меня, пытаясь вдохнуть жизнь обратно, отдать то, что осталось от его магии, от его силы.

Тепло вспыхнуло — слабое, мерцающее, но оно было.

Искра. Крошечная искра в темноте.

И я ухватилась за неё.

Не отпущу. Ты не отпустишь — и я не отпущу.

Останусь. Для тебя. Ради тебя. Ради нас и нашего малыша.

Грудь дёрнулась. Вздох вошёл — хриплый, болезненный, но вошёл.

— Вот это уже лучше, — донёсся голос Лиса откуда-то сбоку, и в нём прорезалось облегчение, что он пытался скрыть под привычной иронией, но не смог. — Продолжай дышать, пожалуйста. Это, знаешь ли, довольно важно для продолжения существования.