Сознание возвращалось медленно, по крупицам, словно кто-то собирал меня заново — мысль за мыслью, ощущение за ощущением, память за памятью.

Сначала было только тепло.

Мягкое, обволакивающее, приятное, так непохожее на холод, что был последним, что я помнила перед темнотой.

Потом запах — дерево, дым, что-то хвойное и травяное, пряное, знакомое, хотя я не могла сразу понять, откуда знаю.

Звуки пришли следом — тихие, приглушённые: потрескивание огня в камине, шелест ткани, чьё-то ровное, глубокое дыхание рядом.

Ощущение тела вернулось последним — тяжесть конечностей, мягкость под спиной, одеяло, накрывающее до подбородка, и тупая, ноющая боль, что пульсировала в боку, в плече, в бедре, напоминая о ранах, но не острая, не невыносимая, а приглушённая, словно кто-то позаботился, залечил худшее.

Веки были такими тяжёлыми, что казалось, кто-то положил на них камни, но я заставила — медленно, с усилием, преодолевая сопротивление, — и они приоткрылись.

Потолок.

Деревянный, с резными балками тёмного дерева, что переплетались, создавая сложный узор из листьев, ветвей, животных, застывших в древесине. Между балками виднелась роспись — тусклая в полумраке, но различимая: осенний лес, багряные и золотые листья, олени между деревьями, луна, что висела над всем этим, полная, серебристая.

Знакомо.

Я попыталась повернуть голову — осторожно, боясь, что закружится, что боль вспыхнет, — и получилось, медленно, но получилось.

Комната.

Большая, просторная, залитая мягким, золотистым светом, что исходил от камина слева, где огонь потрескивал, танцевал, отбрасывал живые тени на стены.

Стены были из того же дерева, что и потолок, покрыты гобеленами — огромными, от пола до потолка, изображающими сцены охоты, битв, праздников, всё в тёплых, осенних тонах.

Мебель — массивная, резная, старинная, но ухоженная: шкаф в углу, комод у противоположной стены, два кресла у камина, стол, заваленный книгами и свитками.

И кровать, на которой я лежала.

Широкая, с высоким резным изголовьем, покрытая мягкими мехами, шерстяными одеялами, подушками, что пахли травами — лавандой, шалфеем, чем-то ещё, успокаивающим.

И рядом, на стуле, придвинутом вплотную к краю кровати, сидел Рован.

Склонившись вперёд, он держал мою руку в обеих своих — крепко, не отпуская, даже во сне, — и голова покоилась на краю кровати, рядом с моей рукой, лицо повёрнуто в сторону, и дыхание было ровным, глубоким.

Спал.

Впервые за всё время, что я знала его, выглядел не королём, не воином, не хищником.

Просто уставшим мужчиной, что дремал неловко, в неудобной позе, не разжимая хватку, боясь отпустить.

Лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, глубокие, почти синие, выдающие бессонные ночи. Щетина заросла неровно, местами гуще, местами реже, и волосы растрепались, падали на лоб, спутались. На скулах проступали следы ссадин, царапин, почти зажившие, но ещё видные.

Одет просто — льняная рубашка, расстёгнутая у горла, помятая, тёмные штаны, и босые ноги, он выглядел так... человечно, так устало, так моим, что горло сжалось, и слёзы подступили.

Он здесь.

Жив.

Мы оба живы.

Память хлынула — поляна, Рианна, статуя, воительницы, кровь, боль, темнота.

Всё кончилось. Мы выжили.

Пальцы дрогнули в его ладонях — слабо, едва заметно, но этого хватило.

Рован дёрнулся, голова приподнялась резко, и глаза распахнулись — мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются те, кто привык к опасности, кто столетиями спал вполглаза.

Янтарный взгляд метнулся по комнате — инстинктивно проверяя угрозы, — потом упал на моё лицо.

И замер.

Секунда тишины, пока осознание приходило, пока он понимал, что видит не сон, не иллюзию.

Потом лицо изменилось — напряжение стекло, сменилось таким облегчением, такой всепоглощающей радостью, что на глазах выступили слёзы.

— Мейв, — выдохнул он, и голос сломался, задрожал. — Ты... ты проснулась... наконец-то...

Не отпуская мою руку, он поднялся со стула, склонился над кроватью, и свободная рука коснулась моего лица — нежно, осторожно, как касаются чего-то невероятно хрупкого, драгоценного, что может разбиться.

Пальцы прошлись по щеке, скользнули к виску, убрали прядь волос, застрявшую на лбу.

— Три дня, — прошептал он, и голос дрожал. — Ты спала три дня. Целителя приводили дважды в день, магию вливали, раны закрывали, но ты не просыпалась, и я... я начал думать, что не вернёшься, что потеряла слишком много крови, что я не успел, не смог защитить...

Голос оборвался, и он закрыл глаза, прижался лбом к моему, и дыхание было неровным, рваным.

— Думал, потерял тебя, — выдавил он, и голос треснул на последнем слове. — Навсегда.

И даже... даже не успел сказать...

Губы прижались к моим волосам, ко лбу, к вискам — отчаянно, жадно, словно проверяя, что я реальна, что всё ещё здесь.

— Прости. За всё. — Слова выходили с трудом, ломались. — За то, что втянул. За то, что не защитил. За то, что не увидел ловушку...

Голос сорвался окончательно.

— Не твоя вина, — прошептала я, и голос вышел хриплым, слабым, но твёрдым. — Ничего из этого не твоя вина.

Свободной рукой, что не держал он, я коснулась его лица, провела по щетине, по скуле.

— Я жива. Мы оба живы. Этого достаточно.

Рован открыл глаза, и в них плескались слёзы, что он не пытался скрыть.

— Недостаточно, — выдохнул он. — Никогда не будет достаточно, чтобы я простил себе, что не защитил лучше.

Наклонившись ниже, он поцеловал меня — осторожно, нежно, и губы дрожали, и я чувствовала солёный привкус его слёз, что текли, падали на моё лицо, смешивались с моими.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему снова, и дыхание выравнивалось медленно.

— А Дейдре? Она... освободилась? Жива?

Рован кивнул, и губы тронула слабая улыбка.

— Когда Рианна умерла, магия, что держала её, рухнула мгновенно. Она очнулась сразу.

Он замолчал на мгновение, и что-то промелькнуло в глазах — уважение, может быть.

— Дейрдре была с нами. Три дня она сидела у твоей кровати, держала за руку, пела старые песни, что ты, наверное, помнишь с детства. — Пауза. — А сегодня утром... когда целитель сказал, что худшее позади, что ты выживешь... она приняла решение.

Голос стал тише.

— Вернулась в общину. Сказала, что её место там. С теми, кто остался — с женщинами, детьми, мужчинами. Кто-то должен помочь им восстановиться, научить жить без Рианны, без культа. И Дейрдре... она взяла это на себя.

Он сжал мою руку крепче.

— Сказала, что это её долг. Её искупление за то, что не смогла остановить Рианну раньше, не защитила тебя, когда была возможность. — Поднял взгляд, и в нём читалась гордость. — Твоя тётя — сильная женщина. У неё всё получится. Она возглавит их. Научит жить по-новому. Без жертв, без страха, без подчинения.

— Не тётя, — прошептала я, и голос дрогнул. — Мать. Единственная, что у меня была. Настоящая.

Слёзы хлынули снова, и я не сдержала их.

— Она... она единственная любила меня. По-настоящему. Не за то, что я могу дать, не ради выгоды. Просто... просто любила.

Рован сжал мою руку крепче, и кивнул — медленно, понимающе.

— Мать, — повторил он тихо. — Тогда мы навестим твою мать. Как только ты будешь готова.

Он помолчал, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Она ещё кое-что сказала, перед тем как уехать.

Губы тронула слабая улыбка.

— Что подберёт самое правильное и красивое имя для нашего малыша. Из старых легенд, что помнит с детства. Обещала написать список, как только мы будем готовы.

Малыш.

Слово ударило, дошло, и я задохнулась.

Обе руки метнулись к животу — одна моя, другая его, — прижались, легли поверх одеяла.

— Жив, — быстро ответил Рован. — И здоров. Целитель проверял несколько раз. Сказал, магия ребёнка сильная и крепкая. Пережил всё, несмотря на ранения, на трансформацию, на кровопотерю.

Он провёл ладонью по моему животу — медленно, благоговейно.

— Чудо. Наше маленькое чудо держится крепче, чем мы оба.

Слёзы хлынули сильнее, и я закрыла глаза, позволяя облегчению затопить разум.

— Жив, — повторил Рован твёрдо, и вдруг он опустился со стула на колени рядом с кроватью.

Обе руки взяли мою — крепко, дрожа, — и он прижал её к губам, ко лбу, к груди, где билось сердце.

— Мейв. — Голос сломался. — Я был проклят. Столетия. Не мог... не способен был иметь детей. Проклятье старое, тёмное, которое сам по глупости наложил на себя.

Голос стал тише, но тверже.

— Ребёнок — это не цель. Это благословение, которого я не ожидал, не смел даже мечтать. Но ты... ты была важнее. С самого начала. С той ночи Самайна, когда я увидел тебя среди моих подданных, среди фейри, что танцевали в безумии праздника.

Он нежно провёл пальцами по моей щеке.

— Ты была... другой. Человеческой. Случайно переступила грань миров и попала на наш праздник. — Голос стал тише. — Магия Самайна поглощала всех — даже фейри теряли себя в ней полностью. А ты... ты поддалась. Танцевала. Но...

Пауза, и в глазах вспыхнула любовь.

— Что-то в тебе горело. Сквозь безумие, сквозь магию. Искра, что не гасла. Я не мог понять тогда, что именно. Просто... не мог отвести взгляд.

Прижался лбом к моему.

— Сидел на троне, как положено королю в праздник. И смотрел только на тебя. Среди сотен фейри — только на тебя.

Дыхание сбилось. Он наклонился ближе, прижал мою руку к губам, поцеловал костяшки пальцев.

— Так что если в твоей голове поселился страх, что ты мне нужна, только из-за ребёнка, выгони его. Сейчас. Навсегда. Потому что это ложь. Ты нужна мне. Только ты. Всегда была. Всегда будешь.

Слёзы текли, и я не останавливала их.

— Я боялась, — призналась я хрипло. — Что как только проклятие снимется, ты уйдёшь. Вернёшься к своей жизни, ко двору, к обязанностям. А я останусь... просто женщиной, которой воспользовались.

Рован покачал головой, и на губах появилась печальная улыбка.

— Никогда. Даже если бы захотел, не смог бы. Метка связала нас, Мейв. Не просто магически. Глубже. Души переплелись так, что разорвать невозможно, не разрушив обоих. Ты часть меня теперь. Как дыхание. Как сердцебиение.

Он лёг рядом — осторожно, не потревожив, не задев раны, — и обнял, притянул к себе, и лицо уткнулось в мои волосы.

— Так что ты застряла со мной. Навсегда. В моём осеннем королевстве, нравится тебе это или нет.

Я засмеялась — тихо, всхлипывая, — и обняла его в ответ, насколько позволяли силы.

— Нравится, — прошептала я. — Очень нравится.

Мы лежали так, обнявшись, и мир за окном мог рушиться, меняться — не важно, пока мы вместе.

Через какое-то время он отстранился и посмотрел мне в глаза — долго, внимательно, словно запоминал каждую черту заново.

А потом губы дрогнули, и усмешка тронула уголки — лёгкая, но настоящая.

— Кстати, — пробормотал он, и в голосе прорезалась та ирония, что я не слышала целую вечность, — тебе очень идут острые ушки.

Я моргнула.

— Что?

Его рука поднялась, коснулась моего уха — осторожно, нежно, — и я почувствовала.

Кончик был острым. Слегка, едва заметно, но заострённым.

Не человеческим.

— Трансформация, — пояснил он, и усмешка стала шире. — Оставила след. Уши заострились. Слух теперь чуть острее, чем у обычного человека. И глаза...

Он провёл большим пальцем под моим глазом.

— Золотой ободок вокруг голубой радужки. Тонкий, но видимый.

Я задохнулась.

— Я... я стала...

— Немного фейри, — закончил он. — Магия изменила тебя. Навсегда. Ты больше не совсем лианан ши, Мейв.

Пауза.

— Но и не совсем фейри. Что-то между. Что-то новое.

Усмешка стала мягче, нежнее.

— Моя королева. Единственная в своём роде.

***

Раны зажили быстрее, чем ожидалось — близость Рована, его прикосновения ускоряли процесс, и уже через неделю я могла вставать, ходить по комнате, хотя Рован смотрел так, словно я могла рассыпаться от любого неловкого движения.

Ещё через несколько дней я почувствовала это. Что-то новое. Другое. Не магия лианан ши, что питалась эмоциями, прикосновениями, близостью.

Что-то первобытное, дикое, что пульсировало глубоко в груди, в костях, в самой крови.

Зверь.

Часть его магии, что я взяла той ночью на поляне, не ушла, когда я вернулась в человеческую форму.

Осталась. Прижилась. Слилась с моей сущностью.

И теперь я чувствовала её постоянно — золотое, горячее присутствие, что дремало под кожей, готовое проснуться, когда понадобится.

Сила. Звериная, первобытная, неукротимая.

Рован заметил это раньше меня — увидел, как я застываю, прислушиваясь к чему-то внутри, как вздрагиваю, когда что-то шевелится в глубине.

И начал учить.

Упражнения. Медитации. Практика.

Как призывать магию зверя, не теряя себя. Как контролировать, не давая ей поглотить. Как балансировать между человеческим и звериным, не становясь ни тем, ни другим полностью.

Пока я не научилась — призывать силу одной мыслью, ощущать её течение, направлять, гасить так же легко, как зажигаю свечу.

А ещё он показал, как вернуть звериную форму.

— Не бойся её, — сказал он, когда мы стояли в лесу за замком, под осенними деревьями. — Она часть тебя теперь. Навсегда. Не враг. Союзник.

Я попробовала — осторожно, призвав зверя, — и трансформация прошла легко, почти без боли.

Стоя на четырёх лапах, покрытая медной шерстью, я посмотрела на него, и он улыбнулся.

— Красивая, — прошептал он и, трансформировавшись сам, встал рядом — огромный, тёмно-рыжий, с золотыми глазами.

Мы побежали вместе — через лес, под луной, и впервые за долгое время я чувствовала себя... свободной.

А потом пришла ночь, когда мы были одни, без целителей, без слуг, что проверяли каждый час, не нужно ли что-то. Без Алистора, что решил на время погостить у отца и, как он выразился с характерной усмешкой, "ближе познакомиться с женщиной, что умудрилась приручить неприручаемого".

Только мы. В нашей комнате. У камина.

Рован сидел в кресле, смотрел на огонь, и я подошла, встала между его колен.

— Раны зажили, — сказала я тихо. — Магия восстановилась. Я в порядке.

Он поднял взгляд, и в глазах плескалось что-то тёмное, голодное, сдерживаемое с трудом.

— Знаю. Чувствую.

Руки легли на мои бёдра, скользнули выше, под рубашку, что я носила — его, слишком большую, падающую с плеч.

— Но боюсь, — прошептал он, и голос был хриплым. — Боюсь коснуться, причинить боль, навредить малышу...

— Не навредишь, — перебила я, наклоняясь ближе. — Целитель сказал, ребёнок крепкий. А я... я хочу тебя. Сейчас. Здесь.

Губы коснулись его, и он ответил — осторожно сначала, потом жаднее, отпуская контроль.

Руки подняли меня, понесли к кровати, опустили на мягкие меха.

И когда он вошёл — медленно, нежно, глядя в глаза, — мир сузился до нас двоих, и ничего больше не существовало.

Только мы. Наша любовь. Наша жизнь, что начиналась заново.

***

Месяц спустя Дублин

Такси остановилось у высокого стеклянного здания в самом центре Дублина, и я вышла, запрокинув голову и глядя на огромный логотип на фасаде:

"O'CONNOR PROPERTIES"

Моё агентство. Самое успешное в городе. Созданное с нуля, построенное на сделках, которые я заключала сама, на клиентах, доверявших мне, на репутации, которую зарабатывала год за годом.

И сейчас оставляла.

Не навсегда, может быть. Но надолго.

Странное чувство сжало грудь — ностальгия, смешанная с облегчением. Этот мир был таким знакомым и таким далёким теперь.

Алистер позаботился обо всём.

Не важно как — у фейри свои методы, свои способы стирать следы, что людям и не снились.

Важно, что свидетельств не осталось. Видео с телефонов исчезли, посты в соцсетях стёрты, память свидетелей размыта настолько, что никто не помнит деталей — только расплывчатые версии, что противоречат друг другу.

Официально я просто не явилась на свадьбу.

Сбежавшая невеста. Скандал дня. Не больше.

Никто не знает правды. Никто не ищет.

Я свободна.

Вздохнув глубоко, я шагнула к вращающимся дверям.

Войдя, я кивнула охраннику — Майклу, что работал здесь с первого дня, — и он широко улыбнулся.

— Мисс О'Коннор! Рад видеть! Вы пропадали так долго, мы волновались!

— Всё хорошо, Майкл. Спасибо.

Лифт поднял на последний, седьмой этаж, где располагался мой кабинет и кабинет заместителя.

Двери раздвинулись, и я вышла в знакомое пространство — открытая планировка, столы сотрудников, стеклянные переговорные, стены, увешанные фотографиями проданных особняков, замков, поместий.

Сотрудники поднимали головы, видели меня, и лица расплывались в улыбках, кто-то махал, кто-то вскакивал.

— Мейв! Вернулась!

— Как же мы скучали!

— Всё в порядке?

Я улыбалась, кивала, отвечала коротко, но не останавливалась, шла прямо к кабинету в конце — с табличкой "Шеймус О'Мэлли, заместитель директора".

Постучала, вошла.

Шеймус сидел за столом, склонившись над документами, и поднял голову, услышав, как открылась дверь.

Лицо вспыхнуло радостью.

— Мейв! Чёрт возьми, где ты была?! Мы с ума сходили!

Встав, он обошёл стол, обнял крепко — по-братски, тепло, — и я ответила, прижимаясь.

— Прости, — сказала я тихо. — Не могла предупредить. Обстоятельства... сложные.

Отстранившись, он изучал моё лицо, и брови сошлись.

— Ты выглядишь... по-другому. Не знаю, как сказать. Повзрослела? Или будто что-то тяжёлое пережила.

— Пережила, — согласилась я. — Но теперь всё позади.

Присев в кресло напротив его стола, я достала папку.

— Поэтому здесь. Чтобы всё уладить.

Шеймус медленно сел, и на лице появилось настороженное выражение.

— Уладить?

— Ухожу, — сказала я прямо, глядя в глаза. — Из агентства. Передаю управление тебе.

Он побледнел.

— Что?! Мейв, это твоё агентство! Ты не можешь просто...

— Могу, — перебила я мягко. — И должна. Мне нужно уехать, Шеймус. Надолго. Может, на годы. Туда, где не будет телефонов, интернета, деловых встреч.

Открыв папку, я указала на документы.

— Всё здесь: доверенность на управление, право подписи, доступ к счетам. Юристы проверили, законно. Ты становишься директором с полными правами. Процент от прибыли будет поступать на мой счёт, но решения принимаешь ты.

Шеймус смотрел на бумаги, и руки дрожали, когда взял их.

— Мейв... я не знаю, что сказать... это огромная ответственность...

— Ты справишься, — твёрдо сказала я. — Всегда справлялся. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Агентство в надёжных руках.

Он смотрел долго, потом медленно кивнул.

— Если это действительно то, что тебе нужно... не буду отговаривать. Но обещай: если захочешь вернуться, позвонишь. Место всегда будет ждать.

— Обещаю, — улыбнулась я.

Подписав последние документы, я встала, протянула руку.

Он пожал, потом неожиданно обнял снова.

— Будь счастлива, Мейв. Где бы ты ни оказалась.

— Буду, — прошептала я. — Обещаю.

***

Выйдя из здания агентства, я поймала такси и назвала адрес — бизнес-центр "Гранд Канал Сквер" на другом конце города, где располагался офис антикварного дома, в котором работал Эндрю.

Пока ехала, смотрела в окно, на знакомые улицы, что мелькали за стеклом, и репетировала слова, искала правильные, подходящие.

Как объяснить?

"Прости, что бросила у алтаря, но меня похитил фейри-король, я влюбилась, и теперь беременна от него"?

Хотелось засмеяться, истерично от абсурдности.

Он не поверит. Никто не поверит.

Но нужно было попытаться хотя бы извиниться, посмотреть в глаза, сказать, что жалею, что не хотела причинить боль.

Совесть грызла — острая, не отпускающая, — и чем ближе подъезжали, тем сильнее билось сердце, тем больше потели ладони.

Такси остановилось у входа, и я расплатилась, вышла, замерла на тротуаре, глядя на вращающиеся двери высокого стеклянного здания.

Последнее. Последнее дело, и всё закрыто.

Вдохнув глубоко, я шагнула вперёд, толкнула дверь, вошла в прохладный холл с мраморным полом, где кондиционер гудел, разгоняя запах кофе из кафе в углу.

Охранник у стойки — высокий седеющий мужчина — поднял голову и узнал меня:

— Мисс О'Коннор! Давно не видел! Мистер Коллинз на месте, двадцать третий этаж.

— Спасибо, Патрик.

Лифт поднял на двадцать третий этаж, и я вышла в знакомый коридор — светло-серый, строгий, со стеклянными витринами по стенам, где за бронированным стеклом лежали артефакты стоимостью с особняк.

Кабинет Эндрю в конце — угловой, с панорамными окнами, самый престижный на этаже, что он заработал, торгуя на аукционах Christie's и Sotheby's на суммы с шестью нулями.

Дверь с табличкой: "Эндрю Коллинз, директор".

Я дошла, остановилась, подняла руку, чтобы постучать.

Замерла.

Что скажу?

Как начну?

"Прости"? "Я не хотела"? "Не могла выйти за тебя"?

Всё звучало жалко, неубедительно.

Но откладывать было нельзя. Чем дольше тяну, тем страшнее становится.

Постучала — два раза, негромко. Толкнув дверь, я вошла.

И замерла на пороге, не веря глазам.

Эндрю сидел в своём кожаном кресле, штаны спущены, откинувшись на спинку, и на нём, оседлав бёдра, лицом к нему, двигалась женщина.

Молодая, лет двадцати, в распахнутой блузке, из-под которой выглядывал кружевной бюстгальтер, юбка задрана до талии, чулки, туфли валяются на полу.

Длинные тёмные волосы растрепались, падали на спину, и она постанывала тихо, запрокинув голову, двигаясь быстрее, не замечая, что дверь открылась.

А рядом, облокотившись о стол, стояла вторая — рыжая, чуть постарше, в расстёгнутой блузке и кружевных трусиках, попивая шампанское из бокала и наблюдая за процессом с ленивой усмешкой.

Руки Эндрю лежали на бёдрах первой, направляли движения, и лицо его было сосредоточенным, погружённым в момент, глаза закрыты.

Рыжая первой заметила меня.

Подняла бокал в приветствии, усмешка стала шире:

— О. Гостья. — Голос был низким, с иронией. — Присоединяйтесь, или просто посмотрите?

Брюнетка на Эндрю обернулась — лениво, не слезая, не останавливаясь, — увидела меня и фыркнула:

— Эндрю, твоя бывшая? — Голос был насмешливым. — Ты не говорил, что она такая скучная. Стоит, как истукан.

Эндрю замер полностью — движение оборвалось на полувдохе, и руки, что лежали на бёдрах брюнетки, застыли. Голова медленно повернулась ко мне, и я увидела, как лицо меняется — сосредоточенность сменяется шоком, чистым и неподдельным, что расширяет глаза, раскрывает рот.

А потом — чем-то более тёмным, более сложным: вина, смешанная с яростью, стыд, смешанный с отчаянием.

Губы раскрылись, и слово вырвалось:

— Мейв.

Не вопрос, не оправдание — просто имя, выдохнутое так, словно оно обжигало язык. Как проклятье, что нельзя снять. Как благословение, что нельзя удержать.

Брюнетка обернулась к нему, нахмурившись:

— Эндрю?

Он не ответил, не посмотрел на неё — только на меня, с таким выражением в глазах, что что-то внутри дрогнуло, но не сломалось.

Я не ждала, не стала слушать, что он скажет. Да и какая мне разница.

Развернулась — плавно, спокойно, словно только что зашла не в тот кабинет и теперь исправляла ошибку, — и направилась к двери. Спина прямая, плечи расправлены, шаг уверенный.

— Мейв.

Голос снова — тише, надломленнее.

Я не обернулась.

Дверь закрылась за мной шёпотом. Шла к лифту, слыша, как за спиной скрипнула дверь кабинета, как по ковровому покрытию заскользили босые шаги:

— Мейв, подожди... прошу...

Голос донёсся приглушённо, отчаянно.

Я нажала кнопку лифта.

Двери раздвинулись — мгновенно, словно ждали.

Вошла, обернулась.

Эндрю стоял в коридоре — рубашка расстёгнута, волосы растрепаны, босиком, и тянул руку ко мне, словно мог дотянуться через расстояние.

Наши взгляды встретились — на секунду, не больше.

И я увидела в его глазах всё, что он не сказал вслух: прости, не уходи, дай шанс.

Я не ответила.

Нажала кнопку.

Двери закрылись — медленно, неумолимо, — отрезая его фигуру, стирая из вида.

И я выдохнула.

Свободна.

***

Я вышла, и холодный осенний воздух ударил в лицо, принёс запах дождя, опавших листьев.

И тогда увидела его.

Рована.

Он стоял у тротуара — в длинном тёмном пальто, что развевалось на ветру, руки в карманах, и на губах играла усмешка.

Я замедлила шаг, остановилась в нескольких метрах, окинула взглядом — с головы до ног, медленно, оценивающе.

Он выглядел... почти человеческим.

Пальто скрывало руны. Волосы казались темнее, чем обычно. Уши спрятаны гламуром — выглядели округлыми, обычными.

И что-то внутри взбунтовалось.

Рован шагнул навстречу, и усмешка стала хищной, довольной.

— Ну что? — Голос был низким, с ноткой триумфа. — Справилась?

Я подошла вплотную, и ладони легли на его грудь — поверх пальто, чувствуя тепло, что исходило от него даже сквозь ткань.

— Ты прекрасен, — сказала я, поднимаясь на носки, и губы почти коснулись его. — Но есть одна проблема.

— Какая? — Дыхание участилось, и руки скользнули на мою талию.

— Ушки, — выдохнула я, и зубы прихватили мочку его уха — округлую, человеческую, скучную. — Спрятанные под гламуром. Мне они не нравятся.

Я провела языком по краю уха, где должна была быть острая, заострённая линия.

— Верни их, — прошептала я. — Настоящие. Твои. Немедленно.

Рован замер, и по телу пробежала дрожь.

— Здесь? — Голос стал ниже, опаснее. — Посреди Дублина?

— Мне плевать на Дублин, — выдохнула я. — Хочу видеть тебя. Настоящего.

Он зарычал — низко, довольно, и магия вспыхнула.

Гламур треснул, рассыпался, и уши изменились — удлинились, заострились, поднялись, проступая сквозь волосы.

— Вот так, — прошептала я, проводя пальцем по острому кончику. — Гораздо лучше.

Рован поднял меня — резко, властно, прижал к себе так, что ноги оторвались от земли.

Поцеловал жадно, требовательно, всепоглощающе, и я ответила так же, забывая, что стоим посреди улицы, что люди проходят, оборачиваются, что мир существует вокруг.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему, тяжело дыша.

— Домой, — прорычал он. — Сейчас же. Или сорвусь прямо здесь.

— Домой, — согласилась я, смеясь и задыхаясь.

Магия взорвалась — не постепенно, мгновенно, золотая волна накрыла, и мир исчез.

Мелькнули цвета, огни, пространство сжалось, потом расширилось.

И мы материализовались в его комнате — нашей комнате, — где камин горел, ожидая, где кровать была заправлена, готова.

Рован не медлил, не тратил время на слова.

Опустив меня на меха, он стянул пальто, рубашку, и мои руки помогали — торопливо, нетерпеливо, стягивая ткань, обнажая кожу, шрамы, мускулы, его.

Одежда полетела на пол — его, моя, всё вперемешку, и когда мы оказались обнажены полностью, он замер, глядя на меня.

Рука легла на живот — осторожно, благоговейно, — где ещё не было заметно, но он чувствовал, знал.

— Наш ребёнок, — прошептал он, и голос дрожал. — Наше чудо.

Наклонившись, он поцеловал живот — нежно, долго, — и губы шевелились, что-то шептали, обещания, клятвы, что были для малыша одного.

Потом поднялся, лёг рядом, накрыл меня собой, и губы нашли мои снова.

И когда вошёл — медленно, заполняя, соединяя нас, — я обвила его ногами, руками, прижала так близко, что между нами не осталось границ, только мы, слившиеся воедино.

Мы двигались в такт — медленно сначала, потом быстрее, жаднее, и удовольствие нарастало, накатывало волнами, поднимало выше, выше, пока не взорвалось, не накрыло обоих разом, заставляя кричать, выгибаться, терять себя и находить друг в друге.

Потом лежали, обнявшись, укрытые мехами, и слушали, как потрескивает огонь, как за окном начинается дождь — тихий, осенний, барабанящий по крыше, по листьям.

Рован целовал моё плечо, шею, волосы, и рука не отпускала мою, переплетённая пальцами.

— Люблю тебя, — прошептал он. — Больше, чем думал, что способен. Больше, чем жизнь.

— И я тебя, — прошептала я, прижимаясь ближе. — Навсегда.

— Навсегда, — повторил он, и это было обещанием, клятвой, истиной, что не нуждалась в доказательствах.

Мы заснули так — в объятиях друг друга, под звук дождя, под треск огня.

Дома. Вместе. Свободные.

И впереди была целая жизнь.

КОНЕЦ