Слова повисли в воздухе.

Я стояла, и мир вокруг качнулся, поплыл, потерял чёткость.

Беременна.

Одно слово. Но оно заполнило всё — каждую мысль, каждый вдох, каждый удар сердца.

Я беременна.

Руки сами, инстинктивно прижались к животу — к месту, где под сердцем, глубоко внутри, должна была теплиться новая жизнь, если Рианна не лжёт, если это не очередная манипуляция, не ловушка, чтобы сломать меня окончательно.

— Нет, — выдохнула я, и голос был чужим и далёким. — Нет, это... ты врёшь...

Я отшатнулась — резко, неуверенно, спина ударилась о холодную, влажную стену пещеры, и только это удержало от падения, от того, чтобы не рухнуть прямо здесь, на этот грязный, холодный пол.

— Врёшь, — повторила я громче, и слова задрожали, сломались на полуслове. — Говоришь это, чтобы... чтобы запутать, сломать, заставить поверить в то, чего нет...

Рианна смотрела на меня спокойно, терпеливо, как смотрят на ребёнка, что отказывается принимать очевидную истину.

— Зачем мне лгать, дочь моя? — Голос был мягким, почти ласковым. — Ложь не имеет смысла сейчас, когда ты уже здесь, когда увидела всё, когда правда открылась. Ты беременна. Прошло не много времени с Самайна, но магия не ошибается. Новая жизнь началась в ту ночь, под звёздами, когда ты отдалась ему полностью.

— Прислушайся, — прошептала Рианна, и пальцы протянулись снова к моему животу, но не коснулись, просто зависли в воздухе. — Почувствуй. Там, глубоко внутри. Маленькая, тёплая искорка. Она уже связана с тобой, питается твоей магией, твоей силой. Растёт и крепнет.

Я закрыла глаза, не в силах смотреть на неё, и прислушалась — не ушами, не разумом, а той частью себя, что была магией, интуицией, знанием, которое приходит без слов.

И почувствовала.

Тепло. Совсем крохотное, не больше искры свечи, но живое, пульсирующее, моё.

Наше.

Глаза распахнулись, и хлынули слёзы. Горячие, неудержимые, затопили лицо, размыли всё вокруг.

— Нет... — Голос сломался окончательно, превратился в хрип. — Нет, не может быть... это слишком быстро... слишком рано... я должна была почувствовать, заметить, понять...

Ноги подкосились, и я сползла по стене вниз, села на холодный камень, обхватила колени руками, пытаясь удержать себя, не дать развалиться на части.

Ребёнок. Мы с Рованом будем родителями. У нас будет ребёнок.

Мысль была такой огромной, такой невероятной, что не помещалась в сознании, распирала изнутри, требовала осознания, принятия, но я не могла — не могла вместить всё это разом.

А следом пришла другая мысль — горькая, истерическая, пропитанная жестокой иронией:

Он добился своего.

Смех вырвался — короткий, надломленный, граничащий с истерикой, и я не смогла остановить его, не смогла сдержать.

Он хотел ребёнка всем сердцем, всей душой. Планировал, мечтал снять проклятие, несмотря ни на что.

И получилось.

Проклятие сломано.

Прижав руки к животу, я почувствовала, как слёзы текут сильнее — не от горя, не от страха, а от абсурдности ситуации, от жестокой иронии судьбы, что дала ему то, чего он хотел больше всего, прямо перед тем, как забрать всё.

Но он даже не знает.

Лежит там, в клетке, под тяжёлым магическим сном, скованный божественными кандалами, истерзанный, на грани жизни и смерти.

И не знает, что его проклятие сломано наконец, что мечта, которой он грезил бесконечные столетия, сбылась.

Прямо перед тем, как его убьют на алтаре.

Смех перешёл в рыдание — тихое, надрывное, разрывающее горло, — и я закрыла рот рукой, заглушая звуки, не давая им вырваться громче, эхом отразиться от стен этой проклятой пещеры.

А что будет со мной?

Даже если каким-то невероятным, невозможным чудом мы выживем, вырвемся отсюда, что станет со мной тогда?

Мысль оборвалась на полуслове, потому что не знала, как закончить, не могла представить будущее дальше следующего часа, следующей минуты.

Что будет потом?

Но времени думать об этом не было, потому что Рианна уже оборачивалась к лестнице, взмахивая рукой.

— Сёстры. Спускайтесь. Пора начинать.

И из темноты, откуда она пришла, начали появляться фигуры.

Одна за другой, бесшумно, плавно, как тени, отделившиеся от стен, женщины спускались по каменным ступеням в пещеру. Хельга. Нори. Клэр. Ещё пятеро, чьих имён я так и не узнала за эти дни. Все в тёмных платьях, волосы распущены длинными волнами по спинам, лица безмятежны, пусты, но глаза... глаза горели тем же неестественным светом, что и у Рианны, только слабее, тусклее, как отражение луны в мутной воде.

Они выстроились полукругом позади Рианны — молча, синхронно, как части единого организма, — и никто не произнёс ни слова. Просто стояли и смотрели на меня с одинаковым выражением лиц: восторг, смешанный с благоговением и чем-то голодным, ожидающим.

Рианна повернулась ко мне, и улыбка стала шире, в ней появилось что-то материнское, тёплое, если бы не безумный, лихорадочный блеск в глубине зрачков.

— Я невероятно рада, дочь моя, — продолжила она, и голос зазвенел от искреннего, неподдельного восторга, — что всё вышло именно так. Что ты сама, по собственной воле, по велению своего сердца, отдала нам в жертву своего фейри.

Пауза, и глаза сузились, в них плеснула хищная радость.

— Да ещё и короля! Короля Осеннего Двора!

Она рассмеялась — звонко, радостно, и звук отразился от сводов пещеры, многократно усилился, наполнил пространство до краёв.

— О, Мейв! Ты даже не представляешь, не можешь даже вообразить, какой подарок преподнесла нам всем! Какое невероятное, поистине божественное благословение!

Рианна развела руки в стороны, обращаясь теперь не только ко мне, но и к сёстрам, что стояли за её спиной, к пещере, к самой земле под ногами.

— Король Осеннего Двора! Носитель одной из древнейших кровей фейри, что текут в этом мире! Магия, что пульсирует в его жилах, старше, чем сама эта земля, глубже, чем корни самых древних деревьев! Сильнее, чем всё, что мы пили, что впитывали за последние столетия!

Голос повысился, стал почти экстатичным, наполнился такой силой, что казалось, слова обретают физическую форму, висят в воздухе.

— Его жертва напитает землю так, как не питала ни одна жертва прежде! Его кровь, пролитая на священный камень, усилит магию нашей общины на десятилетия, может быть — на столетия вперёд! Его смерть станет величайшим даром, величайшей почестью, что мы когда-либо получали от Богини!

Она шагнула ближе, и глаза горели ярче, безумнее, в них плескалось что-то нечеловеческое, древнее.

— А ты, моя дочь, моя драгоценная, долгожданная наследница, принесёшь его в жертву сама. Своими руками, своей волей, в ритуале посвящения, что сделает тебя не просто одной из нас, а величайшей из всех, кто носил имя лианан ши.

Рианна протянула руку, коснулась моей щеки — нежно, почти ласково, но пальцы были ледяными и обжигающими.

— Большего подарка, большего благословения ты не могла нам дать, Мейв, — прошептала она, и в голосе была такая искренняя, глубокая благодарность, такая непоколебимая гордость, что от неё хотелось закричать, разорвать эту тишину, разрушить этот кошмар. — Поистине, это чудо. Ты превзошла все мои ожидания, все мои надежды, что я возлагала на тебя с того самого дня, как поняла, что ношу тебя под сердцем.

За её спиной сёстры закивали в унисон — механически, синхронно, как куклы на одной нити, — и на лицах было то же выражение: восторг, благоговение, нетерпеливое ожидание.

— Верховная Мать права, — произнесла Хельга, и голос её звенел от такой неподдельной радости, что мурашки побежали по коже. — Это величайший дар за всю историю нашей общины! Мы так благодарны тебе, Мейв! Так безмерно благодарны!

— Богиня благословила нас через тебя, — подхватила Нори, и руки сложились в молитвенном жесте, прижались к груди. — Послала тебя к нам, чтобы ты привела короля. Чтобы его сила, его древняя магия стала нашей, влилась в землю, питала нас.

— Ты спасёшь общину, — прошептала Клэр, и глаза увлажнились, блеснули в свете факелов. — Спасёшь всех нас. Дашь нам силу на века.

Их голоса сливались, наслаивались друг на друга, переплетались, создавая какофонию благодарностей, восторженных молитв, экстатичных восхвалений.

Мир расплывался перед глазами, словно я смотрела на происходящее сквозь толщу воды.

А потом вспыхнула ярость. Слепая, первобытная, всепоглощающая материнская ярость, та самая, что не знает пощады, не признаёт компромиссов, готова разорвать мир на части, лишь бы защитить то, что растёт внутри.

Я подняла голову — медленно, и сквозь слёзы, что всё ещё затуманивали зрение, посмотрела на Рианну прямо в глаза.

— Нет, — сказала я, и слова прозвучали ровно, твёрдо, холодно, как сталь клинка.

Улыбка на лице Рианны дрогнула и застыла.

— Что ты сказала?

— Я сказала нет, — повторила я громче, и голос окреп, наполнился силой, что поднималась откуда-то из глубины. — Я не принесу его в жертву. Не дам тебе его кровь. Не позволю тебе превратить меня в чудовище.

Рука метнулась к поясу, пальцы нашли рукоять ножа, сжали, выхватили.

Лезвие сверкнуло в свете факелов.

— Я заберу его и уйду отсюда, — сказала я, направляя остриё на Рианну. — И если попытаешься остановить, клянусь, вонжу это тебе в горло раньше, чем успеешь моргнуть.

Тишина упала — абсолютная, звенящая.

Рианна смотрела на нож, потом на моё лицо, и улыбка медленно таяла, оставляя холодную ярость.

— Глупая девочка, — произнесла она тихо, смертельно тихо. — Думаешь, нож меня остановит?

Она не двигалась, но голос ударил — не в уши, прямо в разум, властный, непреклонный:

— СТОЙ!

Ментальный приказ обрушился, впился когтями в сознание, заморозил тело на месте.

Нога застыла в шаге. Рука с ножом замерла, не успев начать движение. Магия сжалась сильнее, начала душить и давить.

— ВЫБРОСЬ ЕГО!

Приказ вбился в разум, и пальцы разжались сами — против воли, против отчаянного желания удержать.

Нож выпал, ударился о камень.

— Смелая, отчаянная, но глупая, дочь моя. Потому что ты всё ещё не поняла, с кем имеешь дело. И ты пойдёшь добровольно, потому что если откажешься...

Она кивнула на клетку за моей спиной, и магия дёрнулась — резко, жестоко и Рован закричал.

Кандалы на его запястьях вспыхнули, руны взорвались светом, и даже сквозь глубокий магический сон, что держал его на грани забытья, боль пробилась.

— ПРЕКРАТИ! — заорала я, рванувшись вперёд, но магия Рианны держала, не отпускала. — ОСТАНОВИ ЕГО МУЧЕНИЯ!

Крик Рована оборвался внезапно, и он обмяк.

Рианна опустила руку.

— Видишь? — Произнесла она спокойно. — Чем больше сопротивляешься, тем больнее ему. Так что выбирай, Мейв. Идёшь со мной добровольно, и он умрёт быстро, без лишних мучений, на алтаре. Или продолжаешь бороться, и я высосу из него всё прямо здесь, в этой клетке, за несколько минут, пока ты слушаешь, как он кричит, теряя голос, силы, жизнь.

Она протянула руку ладонью вверх.

— Что выбираешь?

Я смотрела на эту руку, на Рианну, на Рована за спиной.

И поняла: выбора не было. Никогда не было.

Медленно, с усилием, заставляя каждую мышцу подчиниться, я кивнула.

Рианна, торжествующе и победно улыбнулась.

— Умная девочка.

Она взмахнула рукой, и сёстры двинулись.

Окружили меня со всех сторон — Хельга справа, Нори слева, остальные сзади, — и руки легли на мои плечи, локти, запястья. Не грубо, не жестоко, но крепко, удерживая, не давая передумать, не давая вырваться и бежать.

— Выводите её наверх, — скомандовала Рианна, и голос стал властным, не терпящим возражений. — И его тоже. Кандалы не снимать ни при каких обстоятельствах.

Она развернулась к лестнице, и магия вспыхнула ярче вокруг неё, осветила путь наверх, к выходу, к поверхности.

— Время пришло. Пора начинать.

Меня потянули вперёд к ступеням, и я не сопротивлялась — шла, позволяя вести себя, но взгляд метнулся назад через плечо, к клетке, где лежал Рован.

Из глубины пещеры, из темноты между другими клетками появились мужчины. Они будто материализовались из ниоткуда — возможно, существовал какой-то скрытый проход.

Четверо. Молодые, крепкие, с широкими плечами и мускулистыми руками, но лица... лица были теми же пустыми, остекленевшими, безжизненными, как у всех остальных мужчин в этом проклятом месте. Они двигались механически, синхронно, как солдаты, выполняющие приказ, не задумываясь о его смысле.

Они вошли в клетку Рована, и я видела, как подняли его — грубо, без церемоний, схватив под руки и за ноги, подняли безвольное тело, словно это был просто мешок с зерном, а не живой человек.

Голова Рована безвольно откинулась назад, свесилась, рыжие волосы с налипшей грязью и листьями упали, открыли бледное лицо. Руки в светящихся кандалах болтались, цепи звякали, звенели при каждом шаге несущих его мужчин.

Жив. Пока ещё жив. Надо держаться. Найти способ спасти. Любой способ.

Ступени казались бесконечными — одна за другой, по спирали, закручивающейся вверх, к выходу, к поверхности, где ждала поляна, где стоял алтарь.

Хельга справа сжимала моё плечо крепко и болезненно, и всё ещё улыбалась той безумной, голодной улыбкой, от которой хотелось вырвать руку и бежать прочь. Она вдруг наклонилась ближе, и дыхание коснулось моего уха — горячее и учащённое.

— Знаешь, Мейв, что самое потрясающее в тех кандалах на твоём короле? — прошептала она, и в голосе была такая восторженная одержимость, что захотелось врезать ей. — Самое невероятное?

Я не ответила.

— Они светятся! — Она сжала моё плечо сильнее, впилась пальцами. — Видела? Руны пульсируют, как живые! Зелёные, синие... такие красивые! Я никогда не видела ничего подобного!

Голос повысился, стал почти визгливым от восторга.

— А когда он попытался сопротивляться, когда его только принесли, они вспыхнули так ярко! И он кричал, Мейв! Так громко кричал! — Она засмеялась — высоко, истерично. — Это было... прекрасно. Магия жгла его изнутри, и он не мог ничего сделать, только кричать и корчиться!

Меня замутило, желудок свело. Желание схватить ее за волосы и впечатать лицо в стену усилилось.

— Хельга, — голос Рианны прозвучал сухо, с лёгким упрёком. — Не надо пугать девочку.

Но Хельга не слушала, продолжала, захлёбываясь словами:

— А представляешь, сколько будет крови, когда мы его принесём в жертву?! Король фейри! Не жалкий истощённый мужчина, не крошечный младенец! Настоящий, сильный, полный магии!

Она прижала свободную руку к груди, и глаза закатились.

— Кровь хлынет потоками! Заполнит все желоба! Прольётся на землю, и магия взорвётся, и мы все почувствуем, как сила вливается в нас! О, Мейв, я так жду этого момента! Так долго, так мучительно долго!

— Хельга, достаточно, — резче произнесла Рианна, обернувшись. — Ты её пугаешь.

Хельга моргнула, словно очнулась, и улыбка стала мягче, но в глазах всё ещё плескалось безумие.

— Прости, верховная мать. Просто... так взволнована. Это ведь величайший ритуал за всю мою жизнь!

Рианна вздохнула, повернулась ко мне, и голос стал спокойнее, обстоятельнее.

— Не обращай внимания на её... энтузиазм. Хельга всегда была слишком эмоциональна в вопросах ритуалов. — Она возобновила подъём. — Но она права в одном. Кандалы действительно уникальны.

Мы поднялись ещё на несколько ступеней, и Рианна продолжила, не оборачиваясь:

— Они не были созданы людьми, дочь моя. И не фейри выковали их. Не ведьмы сплели из магии и металла.

Пауза, шаги эхом отдавались по каменному коридору.

— Их создали сами боги. В Первую Эпоху. Для одной единственной цели.

Она замедлила, и я поравнялась, увидела профиль в мерцающем свете.

— Чтобы пленить Ану-Бхáн. Нашу Богию. Великую Пожирательницу.

— Она была слишком сильной! — вставила Хельга восторженно. — Слишком голодной! Пожирала целые королевства!

— Да, — кивнула Рианна. — Мир начал умирать. Боги испугались. Создали артефакт, способный удержать даже божественную сущность.

Нори справа подхватила тихо, монотонно, как молитву:

— Заманили Мать в ловушку. Заковали, заперли в камне. На тысячелетия.

— И эти самые кандалы, — Рианна кивнула назад, где несли Рована, — теперь на запястьях твоего короля. Ирония, не правда ли? Артефакт, что держал Богиню, теперь держит того, кто станет ключом к её освобождению.

Мы поднимались выше, свет впереди становился ярче.

— А когда ты пустишь его кровь, — Хельга снова придвинулась, и голос задрожал от предвкушения, — когда она потечёт по алтарю, руны на кандалах погаснут, и вся магия, что они держали в себе, вырвется! Представляешь?!

Она сжала моё плечо так сильно, что стало больно.

— Это усилит ритуал в десятки раз! Кровь короля, освобождённая магия артефакта, твоя сила, ребёнок внутри... — Голос Хельги сорвался на восторженный визг. — Это будет величайшее пробуждение в истории, величайшее перерождение!

— Что? — Слово вырвалось резко, и я остановилась так внезапно, что Нори, державшая мой локоть, едва не споткнулась. — Какое перерождение?

Хельга замерла, рот приоткрылся, и на лице появилась растерянность.

— Хельга, — голос Рианны прозвучал холодно, с предостережением. — Контролируй себя. Или я заставлю тебя замолчать.

Хельга моментально смолкла, опустила взгляд, но пальцы на моём плече продолжали дрожать — от сдерживаемого возбуждения, от жажды, что не могла спрятать.

И я поняла, что она не под чарами. Она сама такая. Монстр, жаждущий крови.

Рианна повернулась ко мне, и голос стал мягче, доверительнее, словно успокаивая перепуганного ребёнка.

— Не обращай внимания, дочь моя. Хельга слишком многое говорит, когда волнуется.

Она возобновила подъём, и магия подтолкнула меня следом.

— Веками мы пытались освободить Мать. Жертвы, кровь, заклинания. Но не хватало главного.

Остановившись у самого выхода, откуда пробивался лунный свет, она обернулась, и взгляд упал на мой живот.

— Сосуда. Живого тела, способного принять Богиню, когда она проснётся. Камень разрушается, Мейв. Трещины растут. Ещё немного, и статуя рассыплется, а магия развеется навсегда.

Пальцы легли на мой живот.

— ...Если только не дать ей новую плоть. Твою плоть, напитанную королевской кровью через ребёнка.

Холод сжал сердце.

— Ты хочешь вселить её в меня?

Рианна кивнула.

— Ты станешь Богиней. Вместилищем Аны-Бхáн. Величайшая честь.

За её спиной Хельга застонала тихо и блаженно:

— Мы будем служить тебе... поклоняться... видеть Богиню во плоти...

— Хватит, Хельга, — отрезала Рианна.

Я смотрела на них всех, и ужас заполнял до краёв. Они безумны. Все. Полностью, абсолютно безумны.

***

— Выводите их обоих. Время пришло. Ритуал начинается.

Меня потянули вперёд — твёрдо, неумолимо, и я не сопротивлялась больше, потому что за спиной слышала, как мужчины несут Рована, как цепи звякают, как его дыхание становится отрывистым.

Надо искать момент. На поверхности будет шанс. Должен быть.

Мы вышли наружу.

И я замерла, дыхание перехватило, и сердце пропустило удар от того, что я увидела.

***

Поляна была заполнена людьми.

Нет — не просто заполнена. Она кишела ими.

Сотни. Может, больше. Они стояли кругами — один внутри другого, образуя огромную, медленно пульсирующую спираль, что змеилась от самого края леса к центру поляны, где возвышалась статуя Богини, чёрная и величественная.— Удивлена? — Рианна усмехнулась, заметив моё лицо. — Думала, нас двадцать женщин, горстка детей, несколько мужчин?

Она рассмеялась — коротко, без веселья.

— То, что ты видела, дочь моя, — витрина. Малая община, созданная, чтобы ты чувствовала себя комфортно и безопасно. Чтобы не пугалась масштаба сразу.

Рука описала широкий круг, указывая на толпу.

— Настоящая община Аны-Бхáн — это тысячи. Разбросаны по всему лесу, по горам, по долинам. Десятки малых поселений, скрытых от чужих глаз. Но сегодня все пришли. Все, кто способен идти. Потому что это величайший ритуал за всю историю.

Все в тёмных одеждах, все с распущенными волосами, и в свете полной луны, что висела прямо над головами, огромная, близкая, заливающая всё холодным серебристым сиянием, они выглядели как армия призраков, как тени, что поднялись из древних могил, чтобы стать свидетелями чего-то великого, ужасного, окончательного.

Лица были почти одинаковыми — безмятежными, пустыми, словно высеченными из воска, но глаза... глаза горели. Сотни пар глаз, устремлённых на меня, на мужчин, что несли Рована, на Рианну, полных ожидания, голода, нетерпеливой жажды увидеть то, чего многие из них не видели десятилетиями, а может — никогда.

Настоящий великий ритуал. Настоящую королевскую жертву.

Дети стояли вместе с матерями — девочки совсем маленькие, что едва научились ходить и держались за юбки, и постарше, подростки с формирующимися фигурами, — и все смотрели с тем же выражением, как смотрят на праздник, на долгожданное представление, на цирк.

Мужчины стояли позади женщин — десятки, может больше, безмолвные, с абсолютно пустыми лицами, и среди них я не увидела ни одного, ни единого, кто бы не был под полным контролем, кто бы сохранил хоть каплю собственной воли, хоть искру себя настоящего.

Их так много.

Боги, их так чудовищно много, и все они часть этого кошмара, все согласны, все ждут, когда прольётся кровь, когда я убью его на их глазах.

Меня провели через толпу. И женщины расступались, освобождая узкий проход, коридор, ведущий к центру. Но взгляды следили — жадные, голодные, впивались в лицо, в спину, в каждое движение, оценивали, осуждали или восхищались.

В самом центре поляны возвышалась статуя Богини — чёрная, величественная, огромная.А в стороне от неё, ближе к краю круга факелов, стоял алтарь.

Та самая каменная плита, что я видела раньше, когда кралась сюда одна — огромная, массивная, тёмно-серая, испещрённая глубокими трещинами и въевшимися тёмными пятнами, которые не отмоет никакой дождь, никакое время. Желоба по краям зияли — глубокие, широкие, чтобы кровь стекала медленно, чтобы земля могла впитать каждую каплю. Цепи в углах ждали — с разведёнными кандалами, готовыми сомкнуться на запястьях и лодыжках жертвы.

Факелы горели по всему периметру, создавая круг огня, отбрасывая пляшущие, живые тени на камень алтаря, на чёрную статую, на лица собравшихся, делая их похожими на демонов.

Меня замутило так сильно, что пришлось сглотнуть поднявшуюся желчь, зажать рот рукой, чтобы не вырвало прямо здесь, на глазах у сотен свидетелей.

Взгляд метнулся дальше, отчаянно искал хоть кого-то, хоть одно знакомое лицо, что могло бы помочь, заступиться, хоть как-то противостоять этому безумию.

И нашёл Дейрдре.

Она стояла в стороне, у самого края внешнего круга, почти на границе с лесом, и смотрела на происходящее.

Нет — не смотрела.

Взгляд скользил сквозь, мимо, словно она видела не нас, не алтарь, не статую Богини, а что-то другое, что-то далёкое, существующее только в её голове. Лицо было совершенно безмятежным, расслабленным, пустым, безучастным ко всему происходящему. Руки висели вдоль тела безвольно, пальцы не шевелились.

Она не реагировала. Совсем. Словно это была не живая женщина, а статуя, поставленная здесь для украшения.

От неё ничего не осталось.

Рианна стёрла её полностью, до основания, не оставила ни крохи личности, ни искры того, кем она была когда-то.

Моя тётя. Та, что спасла меня. Та, что пожертвовала всем.

Мертва. Хоть и дышит.

Меня пронзила острая, режущая боль, но я задавила её, заставила уйти глубже, спрятаться.

Потом. Помогу потом. Если доживу до "потом".

Мужчины, что несли Рована, подошли к алтарю вплотную, и я видела каждое движение, как они подняли его тело над камнем, как положили — не бережно, просто уронили, и спина Рована ударилась о холодную плиту с глухим, тошнотворным стуком, от которого хотелось закрыть уши и закричать.

Голова откинулась назад безвольно. Шея выгнулась, обнажая бледное горло с бьющейся жилкой — уязвимое.Мужчины действовали быстро, механически. Продели его руки в кандалах через железные кольца в верхних углах алтаря, зафиксировали, потянули цепи. Руки растянулись в стороны. Тело распласталось по камню — полностью беззащитное.

Рован не шевельнулся. Даже не застонал от боли. Просто лежал, и только грудь продолжала медленно подниматься и опускаться.

Рианна подошла к нему и подняла руки, и толпа мгновенно затихла — абсолютная тишина упала на поляну.

— СЁСТРЫ! — Голос Рианны взорвался, заполнил пространство, докатился до самых дальних краёв. — ДОЧЕРИ АНЫ-БХÁН! СВИДЕТЕЛЬНИЦЫ ВЕЛИКОГО ПРОБУЖДЕНИЯ!

Толпа ответила хором — низким, гудящим:

— СЛАВА АНЕ-БХÁН! СЛАВА БОГИНЕ! СЛАВА ПОЖИРАТЕЛЬНИЦЕ!

Рёв нарастал, сливался в единый вой, что прокатился волной по лесу, заставил землю вздрогнуть.

— Ночь, которую мы ждали ВЕКАМИ, пришла! — Продолжила Рианна, и магия вспыхнула вокруг неё, побежала змейками по рукам, по платью. — Жертва, достойная Богини, лежит на алтаре! Кровь короля фейри, древняя и могущественная, прольётся сегодня! Смешается с кровью моей дочери, с магией ребёнка, что носит обе силы! И печати разрушатся! Камень треснет! Ана-Бхáн выйдет из плена!

Толпа взревела экстатично, женщины начали раскачиваться, петь на древнем языке.

Рианна подняла руку, требуя тишины.

— Приведите её сюда, — скомандовала Рианна, и голос громыхнул, разнёсся по всей поляне, докатился до самых дальних краёв, где лес встречался с толпой.

Меня подтолкнули вперёд, провели сквозь последние ряды женщин, поставили прямо перед алтарём, так близко, что я могла дотянуться, коснуться Рована, видела каждую царапину на его лице, каждую крупинку засохшей грязи в волосах, каждое неровное, хриплое движение груди.

Рианна встала рядом, положила руку мне на плечо — тяжело, властно.

— Посмотри на него хорошенько, дочь моя, — прошептала она, и голос был мягким, но в нём была сталь. — Посмотри внимательно и запомни каждую черту, каждую деталь. Потому что через несколько минут, когда ритуал завершится, его не станет. Останется только память, только его магия, что перейдёт в тебя, в землю, в Богиню.

Она подняла свободную руку высоко над головой, и толпа мгновенно затихла — абсолютно, полностью, словно тысяча человек разом перестала дышать.

— Но прежде, — произнесла она торжественно и весомо, — жертва должна быть принесена правильно. По всем канонам, что передавались из поколения в поколение. Той, что носит метку жертвы. Той, что отдала душу и получила душу взамен.

Она посмотрела на меня.

— Мейв. Моя дочь. Моя избранная. Моя наследница.

Пауза, и голос зазвенел властью.

— Прими кинжал. И заверши то, для чего была рождена.

Хельга шагнула вперёд, протягивая оружие на вытянутых руках.

Длинный, церемониальный, изогнутый, лезвие сверкало в лунном и факельном свете одновременно, покрытое древними рунами, что светились тускло-красным, пульсировали, словно в клинке текла собственная кровь. Рукоять из чёрного дерева, инкрустирована серебром, покрыта резьбой — переплетающиеся женские тела, змеи, символы.

Она протянула его мне — рукоятью вперёд, и глаза сияли тем безумным, голодным блеском.

— Возьми, сестра, — прошептала она, и голос дрожал от едва сдерживаемого возбуждения. — Возьми и соверши великое. Освободи Богиню. Стань легендой.

Я смотрела на кинжал. На руку Хельги, что дрожала. На Рована. На Рианну.

Если возьму — всё кончится.

Ритуал начнётся, и пути назад не будет

— Бери, Мейв, — Рианна, голос стал жёстче. — Не заставляй ждать.

Магия толкнула снова, и рука поднялась — медленно, против желания, но поднялась, потянулась к рукояти.

Пальцы коснулись дерева — гладкого, холодного, отполированного тысячами рук до меня.

Сколько жизней оборвал этот клинок?

Сколько отцов? Сколько младенцев?

— Молодец, — довольно кивнула Рианна. — Теперь возьми полностью. Подними.

Рука обхватила рукоять, и кинжал стал тяжёлым, словно весил не грамм металла и дерева, а целую жизнь.

— Встань так, чтобы видеть его сердце, — Рианна наклонилась к Ровану. — Вот здесь. Между третьим и четвёртым ребром. Видишь?

Пальцы коснулись груди короля — легко, указывая место.

— Вонзишь точно сюда. Одним ударом. Быстро и чисто. Никаких колебаний. Один удар, и сердце остановится мгновенно. Без мучений. Это будет милосердием.

— Милосердием, — эхом повторила Хельга, и в голосе было придыхание.

Я стояла, и кинжал дрожал в руке.

Не смогу. Не подниму на него руку.

Но рука поднималась — медленно, сопротивляясь каждому миллиметру, но поднималась выше, и лезвие сверкало, отражало моё искажённое ужасом лицо.

— Вот так, — прошептала Рианна удовлетворённо. — Именно так, дочь моя.

Кинжал завис над грудью Рована, над местом, где под кожей билось сердце.

Толпа замерла. Тишина была абсолютной. Все ждали.

Рука с кинжалом замерла над его сердцем.

Я стояла, и внутри билось отчаянье, ярость, безнадёжность — всё сразу, всё разом, разрывая на части.

Нет выхода.

Никакого.

Толпа ждала — тысячи глаз впились в меня, в кинжал, в Рована на алтаре, и давление этих взглядов было физическим, осязаемым, давило на плечи, на грудь, не давало дышать.

Рианна ждала, руки сложены перед собой, лицо спокойное, терпеливое, как у охотника, что знает: добыча загнана, некуда бежать, остался только последний удар.

Хельга рядом дышала часто, судорожно, я слышала, как она сглатывает, как пальцы на моём плече дрожат от едва сдерживаемого возбуждения, от жажды увидеть кровь.

Все ждали.

Когда я опущу руку. Когда лезвие войдёт. Когда всё закончится.

Луна висела прямо над статуей Богини — огромная, полная, заливала поляну холодным серебром, делала каждую тень резкой, каждое лицо призрачным. Факелы трещали по кругу, пламя плясало на ветру, отбрасывало живые тени на алтарь, на чёрный камень статуи, на лица собравшихся. Запах дыма, крови, земли и пота сотен тел смешивался, создавал тяжёлый, удушающий миазм.

Земля под ногами был влажным от росы, холодной, напоминая, что я стою на земле, пропитанной кровью жертв, что здесь умирали до меня десятки, сотни.

Но что если...

Мысль вспыхнула — отчаянная, безумная, может бессмысленная.

Одна попытка. Один шанс.

Я подняла голову — медленно, заставляя каждую мышцу подчиниться, преодолевая дрожь, что разбегалась по всему телу, — и посмотрела на Рианну.

— Прошу, — выдохнула я, и голос дрожал, ломался, но слова всё же вышли. — Одно желание. Последнее. Прежде чем... прежде чем я сделаю то, что ты хочешь.

Рианна приподняла бровь — едва заметно, но достаточно, чтобы показать заинтересованность, — и голова наклонилась, изучая моё лицо с холодным любопытством.

— Желание? — Усмехнулась, и в усмешке была снисходительность, почти жалость. — Ты не в том положении, чтобы просить, дочь моя.

— Да, — призналась я, и слова давались тяжело, каждое стоило усилия. — Я знаю это. Но всё равно прошу.

Пауза, и я сглотнула, заставляя следующие слова выйти.

— Один поцелуй. Прощальный. Позволь попрощаться с ним по-настоящему, как женщина с мужчиной, которого..., которого любила. Пожалуйста.

Последнее слово вырвалось почти беззвучно, но она услышала.

Тишина растянулась — тягучая, давящая, заполнила пространство между нами.

Рианна смотрела долго, не мигая, и я видела, как в глазах мелькают мысли, расчёты, как она взвешивает, ищет подвох, ловушку, скрытый смысл.

Потом лицо смягчилось — совсем немного, едва уловимо, но смягчилось, — и уголки губ тронула снисходительная, почти материнская улыбка.

— Конечно, дочь моя, — произнесла она мягко, и голос был тёплым, обволакивающим, почти заботливым, если бы не холодная, стальная нотка в глубине, что напоминала: это не доброта, это расчёт. — Я не монстр, как бы ты обо мне ни думала. Не лишу последнего утешения перед жертвой.

Она сделала шаг назад, освобождая пространство, и магия вокруг меня ослабла, отступила, как отливает волна.

Контроль исчез. Тело снова стало моим. Воля вернулась — хрупкая, дрожащая, но моя.

— Прощайся, — добавила Рианна тише, и взгляд скользнул на луну, потом вернулся. — Но быстро. Время не ждёт. Луна уже начала смещаться, а ритуал должен завершиться на пике.

Я кивнула — резко, прерывисто, — и пальцы дрогнули, когда я отложила кинжал на самый край алтаря.

Медленно, осторожно. Металл звякнул о камень тихо, почти беззвучно, но в тишине звук показался оглушительным.

Толпа вокруг затихла ещё сильнее — если это вообще было возможно. Сотни глаз следили за каждым движением, впивались в меня, в кинжал, в Рована, что лежал распростёртым на камне. Дыхание сотни человек слилось в единый, едва слышный шелест, похожий на шорох листьев перед бурей.

Где-то в задних рядах женщина всхлипнула — тихо, надломленно, одна из тех, кто видел, понимал весь ужас, но была бессильна остановить, бессильна даже закричать.

Хельга рядом со мной дышала часто, прерывисто, и я слышала каждый её вдох — жадный, голодный, как дышит зверь перед пиром. Тело дрожало мелкой дрожью, и она сглатывала снова, снова, не в силах совладать с предвкушением.

Я наклонилась к Ровану.

Он лежал неподвижно, и в свете луны, что заливала его лицо серебром, он казался не живым человеком, а мраморной статуей, высеченной мастером — прекрасной, холодной, безжизненной.

Глаза закрыты. Ресницы неподвижны — длинные, рыжеватые, отбрасывали тонкие тени на впалые щёки. Губы слегка приоткрыты, потрескавшиеся. На шее билась жилка — медленно, слабо, но билась, напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё жив.

Дыхание едва ощущалось — тёплое, но неровное, хриплое на выдохе, словно каждый вдох давался с трудом и с болью.

Кандалы на запястьях светились тускло-зелёным, руны пульсировали в такт его сердцебиению, и магический сон окутывал плотным коконом, не давал проснуться.

Прости.

Я коснулась его лица ладонью — осторожно, нежно, как касаются чего-то хрупкого, драгоценного, что может разбиться от неосторожного движения.

Кожа под пальцами была холодной, влажной от пота, и щетина кололась, царапала ладонь. Я провела большим пальцем по скуле, смахивая прилипшую грязь, кусочек листа, что застрял в волосах.

Последний раз касаюсь так.

Последний раз вижу его живым.

Если не сработает.

Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, и ладонь на его лице дрожала, не могла остановить дрожь.

Наклонилась ещё ниже — так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах, видела каждую царапину, каждый синяк, каждую крупинку засохшей крови.

Прости.

Если это убьёт нас обоих.

Если обреку нашего ребёнка.

Но другого выхода нет.

Губы коснулись его.

Осторожно. Нежно. И я почувствовала холод его кожи, привкус крови — металлический, горький, — запах земли, меди и чего-то ещё, что было только его, узнаваемого даже сквозь грязь и пот.

Закрыла глаза.

Секунда. Две.

Ничего.

Только холод его губ под моими, только неровное дыхание, что смешивалось с моим.

Не работает.

Ничего не происходит.

Отчаяние накатило волной, начало душить.

Всё зря. План был глупым. Безумным.

Но я не отстранилась. Не могла заставить себя оторваться, потому что это был последний момент, последние секунды, когда он ещё жив, ещё здесь, ещё мой.

А потом...