Слово повисло в воздухе — тяжёлое, ледяное, словно выпущенное из могилы.

Жертва.

Я смотрела на Аойф, на её руки, сжимающие череп младенца, и не могла пошевелиться. Не могла дышать. Мир сузился до этой комнаты, до костей на полу, до слова, которое эхом отдавалось в голове, разрастаясь, заполняя всё пространство.

— Что ты имеешь в виду? — голос прозвучал чуждо, далёко. — Какую жертву?

Аойф не ответила сразу. Просто сидела, качаясь взад-вперёд, прижимая череп к груди, и губы шевелились беззвучно — молитва или проклятие, не разобрать.

Потом подняла глаза. В них была пустота, но не та безмятежная, что я видела у других женщин общины. Это была пустота выжженной земли, где ничего уже не вырастет.

— Лианан ши берут, — прошептала она, и каждое слово давалось с трудом, словно вырывала их из себя по кусочку. — Мы питаемся жизнью, эмоциями, энергией. Это наша природа. Но чтобы брать постоянно, нужно отдавать. Земле. Магии. Богине, которая дала нам силу.

Аойф посмотрела на кости.

— И лучшая жертва — чистая. Невинная. Неиспорченная грехом и болью.

Стылая дрожь пробежала по спине, забралась под кожу, просочилась в кости.

— Ты говоришь о детях.

— О мальчиках, — поправила она, и тон стал жёстче. — Только о мальчиках. Потому что девочки наследуют магию. Они ценны. Они продолжат род, станут новыми сёстрами, новыми дочерьми. А мальчики... — Она сглотнула, и горло дёрнулось. — Мальчики бесполезны. Они не получат силу. Не смогут питаться, как мы. Вырастут обычными мужчинами — слабыми, недостойными. Или станут угрозой, если узнают правду о нас.

Пальцы сжали череп сильнее, побелели на костяшках.

— Поэтому их приносят в жертву. Новорождённых. Пока душа чиста, пока кровь не испорчена. Сжигают на алтаре, и их жизнь питает магию общины. Делает нас сильнее. Защищает от врагов. Продлевает существование этого места.

Слова звучали ровно, механически, как повторение заученного урока. Оправдания Рианны. Её ложь, превращённая в истину через бесконечное повторение.

Меня затрясло. Не от холода — от ярости, что поднималась из глубины, горячая, слепая, всепоглощающая.

— Ты позволила, — выдавила я, и слова сорвались на крик. — Ты позволила им убить твоего ребёнка?!

Аойф вздрогнула, словно я её ударила.

— Я не позволила, — едва слышно, и глаза увлажнились снова. — Я согласилась. Это разные вещи.

Она подняла голову, посмотрела на меня, и в глазах была такая боль, такое самоотвращение, что я едва выдержала взгляд.

— Рианна пришла на третий день после родов. Села рядом со мной, гладила Финна по головке, улыбалась. Сказала, что он прекрасен. Что я должна гордиться — родить мальчика это честь. Потому что мальчики служат высшей цели.

Слова задрожали, сломались.

— Она объясняла так... убедительно. Так правильно. Что жертва — не убийство, а дар. Что его душа не умрёт, а станет частью магии, частью земли, будет жить в каждом цветке, в каждом дереве. Что боль будет короткой, но его вклад — вечным. Что я должна быть благодарна за возможность дать общине то, что ей нужно.

Аойф обняла себя за плечи, и тело съёжилось.

— И я поверила. Богиня, прости, я поверила. Потому что все вокруг говорили то же самое. Клэр, Хельга, Нори — все кивали, улыбались, твердили, что так правильно. Что они тоже прошли через это. Что боль пройдёт, а гордость останется.

Взгляд упал на череп в её руках.

— Я сама принесла его на алтарь. Сама положила в огонь. Рианна держала мою руку, пела, и все стояли в кругу, смотрели. А я... я позволила.

Тон стал тише, почти беззвучным.

— Он кричал, Мейв. Кричал так, что я думала, сойду с ума. Но Рианна сжала мою руку, прошептала: "Держись. Это быстро закончится. Ты делаешь великое дело". И я стояла. Смотрела, как горит мой сын. Слушала его крики, пока они не стихли.

Аойф зажмурилась, и всё тело затряслось.

— А когда всё закончилось, Рианна обняла меня. Сказала, что я молодец. Что гордится мной. Что теперь магия общины сильнее благодаря моей жертве.

Глаза открылись, и в них было безумие — не то буйное, что разрушает всё вокруг, а тихое, медленное, что точит изнутри, день за днём.

— Только на следующий день я поняла, что сделала. Проснулась, потянулась к колыбели, а её нет. Финна нет. Только пепел и тишина. И тогда... тогда что-то сломалось. Навсегда.

Вопрос вырвался прежде, чем я успела подумать:

— А отец? Отец Финна? Он не пытался остановить? Не сопротивлялся?

Аойф посмотрела на меня, и на губах появилась улыбка — кривая, безумная, полная горечи.

А потом она засмеялась. Громко, истерично, так, что звук отдался эхом по дому, заставил меня вздрогнуть.

— Отец?! — выдохнула она между приступами смеха, и по щекам покатились капли. — Отец?! Какой, к чёрту, отец?!

Она согнулась пополам, обхватила живот, и смех стал ещё громче, надрывнее, переходя в рыдания.

— У наших детей нет отцов, Мейв! — выкрикнула она, срываясь. — Только сёстры! Только Верховная Жрица и наша Мать-Богиня! Мужчины — это просто... семя! Инструменты для продолжения рода и еда!

Последнее слово она выплюнула с такой яростью, с таким отвращением, что я отшатнулась.

— Мы их жрём, пока они молоды и полны сил! — продолжила Аойф, и слова стали жёстче, злее. — Высасываем энергию, эмоции, саму жизнь — медленно, день за днём, пока не остаётся пустая оболочка! Они скот! Ресурс! Не больше!

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, но влага продолжала течь.

Мир качнулся.

— Нет, — прошептала я, мотая головой. — Нет, это... я видела мужчин. На поляне. Детей, семьи...

Аойф посмотрела на меня, и в глазах вспыхнула злость — яркая и жгучая.

— Неужели ты настолько глупая?! — выкрикнула она, и слова зазвенели от ярости. — Это спектакль! Всё, что ты видела — для тебя! Чтобы ты поверила, что здесь нормальная жизнь, семьи, счастье!

Она вскочила, зашагала по комнате, как загнанный зверь.

— Мужчины, что живут здесь — это куклы! Опустошённые оболочки, из которых уже выжали почти всё! Рианна держит их под полным контролем, заставляет улыбаться, работать, играть роль! А когда надоедают или слабеют настолько, что уже не годятся даже на корм — приносит в жертву и находит новых!

Она развернулась ко мне. Пальцы впились в моё запястье — ледяные, дрожащие.

— Беги, — прошептала она. — Сегодня. Сейчас. Не пей больше чай, не ешь их еду, не участвуй в ритуалах. Порви связь, пока она не стала нерушимой. И беги, не оглядываясь.

Я смотрела на неё, и внутри всё кричало, билось, требовало действия.

Бежать.

Вырваться отсюда.

Рован...

Имя вспыхнуло в сознании, яркое, как молния.

Я прижала руку к груди, где жила связь — далёкая, заблокированная, но всё ещё существующая.

Что если Рианна солгала?

Что если он не ушёл по своей воле? Что если она сделала что-то... заблокировала связь, убедила меня, что он бросил, чтобы я осталась, чтобы привязалась к этому месту настолько, что уйти станет невозможно?

Мысль была безумной. Параноидальной.

Но после того, что я только что узнала, после костей новорождённого мальчика в сундуке, после слов о жертвах и магии, что связывает людей против воли...

Безумие стало единственным, что имело смысл.

— Рианна, — выдавила я, и слова задрожали. — Она... она может блокировать связь между фейри? Между теми, кто помечен?

Аойф нахмурилась, пытаясь понять, куда я веду.

— Не знаю, — призналась она. — Рианна... её магия сильнее, чем у всех нас вместе взятых. Она старше. Знает вещи, которые остальные забыли или никогда не знали. Если кто и может сделать такое, то она.

Надежда вспыхнула — слабая, хрупкая, как свеча на ветру, — но живая.

Может, он не ушёл.

Может, он где-то рядом, ищет меня, не может найти, потому что связь молчит.

Или...

Мороз пробежал по позвоночнику.

Или с ним случилось что-то худшее.

— Видела ли ты... — Слова сорвались, и я сглотнула, заставляя их складываться. — Видела ли ты его? Рована? Мужчина, фейри. Король Осеннего Двора.

Аойф покачала головой.

— Я никого не вижу уже больше года. Избегаю всех. Но... — Она замялась. — В ту ночь, когда был праздник, когда ты пришла... я слышала, как Рианна разговаривала с кем-то. Поздно, когда все разошлись. Голоса доносились из её дома. Она кричала. Редко кричит, почти никогда. Но в ту ночь кричала.

— Что она говорила?

— Не разобрала слов. Только тон. Ярость. И что-то ещё... триумф. Как будто она выиграла в чём-то важном. Как будто получила то, чего давно хотела.

Пальцы Аойф сжали моё запястье крепче.

— Мейв, если твой фейри был, и он исчез... — Она замолчала, и в глазах был страх. — Рианна не любит, когда кто-то забирает то, что она считает своим. А тебя... она считает своей. Своей дочерью, своей ученицей, своей... собственностью.

Слово упало, как приговор.

— Если он пытался увести тебя, она не позволила бы. Не просто так. Мужчина, пытающийся украсть её наследницу? Она скорее убьёт его. Или хуже.

Ужас накатил волной, и я вскочила на ноги — резко, слишком резко, голова закружилась, пришлось схватиться за стену.

— Где она могла его... — Не могла договорить. — Если он здесь, где она могла его держать?

Аойф медленно поднялась, качнулась, едва устояла на ногах.

— Под землёй, — выдохнула она. — Старое святилище. Там, где проводят большие ритуалы. Где... где сжигают жертвы. Где приносят кровь Богине.

Она подошла к окну, посмотрела в лес, и плечи напряглись.

— Туда ведёт тропа от центральной поляны. Через старую рощу, мимо каменного круга. Дальше спуск в пещеры. Но Мейв... — Она обернулась, и лицо было мертвенно-бледным. — Туда нельзя. Это святое место. Если тебя поймают там...

— Что? — Тон вышел жёстче, чем я хотела. — Что они сделают? Принесут в жертву Богине, как мальчиков?

Аойф вздрогнула, как от удара.

— Хуже, — произнесла она еле слышно. — Богиня принимает только мужскую кровь. Женщин... женщин наказывают иначе. Ломают. Стирают разум.

Она взяла меня за плечи, заставила посмотреть в глаза.

— Если идёшь туда, будь осторожна. Не доверяй никому из общины. Они все под её влиянием. Все примут её ложь, предадут тебя, даже не осознавая, что предают.

Я кивнула, и внутри решимость окрепла, стала сталью.

Рован может быть там.

Живой. Раненый. Связанный.

Ждущий.

Я не могла просто уйти, не проверив.

Даже если это ловушка. Даже если Рианна ждёт, зная, что я приду.

Потому что если я ошибаюсь, если он действительно ушёл по своей воле, я узнаю правду и смогу отпустить.

Но если я права...

Если Рианна держит его там, использует магию, чтобы разделить нас, чтобы сломать меня, сделать послушной...

Тогда война.

— Спасибо, — сказала я Аойф твёрдо. — За правду. За то, что не побоялась показать.

Аойф печально улыбнулась.

— Поздно бояться, — выдохнула она. — Всё, что я любила, уже сгорело. Мне больше нечего терять.

Она вернулась к сундуку, осторожно собрала кости, завернула в ткань, положила обратно.

— Иди, — произнесла она, не оборачиваясь. — И если найдёшь способ вырваться... если вырвешься... не оглядывайся. Не пытайся спасти нас. Мы уже мертвы. Просто ещё не легли в могилы.

Я хотела возразить, сказать, что вернусь, что найду способ освободить всех, разорвать проклятие, наказать Рианну.

Но слова застряли в горле. Потому что не знала, смогу ли выполнить обещание. Не знала, выберусь ли сама. Поэтому просто кивнула, развернулась, но когда почти дошла до двери, замерла:

— Дейдре, — выдохнула я напряжённо. — Моя тётя. Она... она тоже знает? Про жертвы? Про мальчиков? Про всё это?

Аойф медленно подняла голову, и в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Дейдре... — Она замолчала, подбирая слова. — Она не такая, как остальные. Не всегда была такой.

— Что ты имеешь в виду?

Аойф тяжело вздохнула.

— Она младшая сестра Рианны. Когда-то была почти такой же сильной. Почти. Но не согласилась с... методами. С традициями. Особенно после того, как родилась ты.

Сердце пропустило удар.

— Я?

— Ты была первой дочерью Рианны за много лет. Особенной, сильной. Рианна хотела вырастить тебя по своему образу и подобию, сделать своей преемницей, ещё более могущественной, чем она сама. Но Дейдре... она видела, во что это превратит тебя. Видела, какой монстр спит в Рианне, и не хотела, чтобы ты стала такой же.

Аойф обняла себя за плечи.

— Поэтому она сбежала. Воспользовалась моментом, когда Рианна была слаба после большого ритуала. В человеческий мир. Подальше от магии, от общины, от Рианны.

Слова падали, как камни, выстраиваясь в картину, которую я не хотела видеть.

Дейдре спасла меня.

Пожертвовала своей силой, своим домом, своей жизнью... чтобы уберечь меня от матери.

— Но человеческий мир... — продолжила Аойф тише, — он ослабляет нас. Когда мы не питаемся регулярно, не поддерживаем связь с общиной, с землёй, насыщенной магией, мы увядаем, стареем. Дейдре прожила там десятилетия, пряча тебя, защищая, отказываясь от своей природы, чтобы не привлекать внимание Рианны. Она ослабела. Очень сильно.

Тон стал жёстче.

— И когда Рианна нашла вас, она послала дрейка в предупреждение — показать, что может убить в любой момент, но пока оставит жить, чтобы через неё влиять на тебя.

Глаза увлажнились, горло сжалось так, что дышать стало больно.

Дейдре спасла меня.

— Можно ли... — Слова сорвались, и я сглотнула, заставляя их складываться. — Можно ли вернуть её? Разорвать то, что Рианна сделала?

Аойф долго молчала, и когда ответила, в голосе была безнадёжность:

— Не знаю. Может быть, если убить Рианну, разрушить источник магии, что держит паутину... может, тогда чары спадут. Или может, мы все просто умрём, когда связь оборвётся. Я не знаю, Мейв. Никто не знает.

Она подошла ближе, и руки легли на мои плечи — стылые, костлявые, но крепкие.

— Но если хочешь попытаться спасти её, спасти себя, спасти своего фейри... единственный способ — остановить Рианну. Навсегда.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор.

Убить Рианну. Собственную мать. Чудовище, что родило меня, вырастило в утробе, дало жизнь. Но также чудовище, что убивает младенцев, ломает разумы, порабощает души.

Могу ли я сделать это?

Не знаю.

Но если это единственный способ...

Я кивнула — медленно, неуверенно, — и отстранилась.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

Аойф грустно улыбнулась.

— Иди. И будь осторожна. Рианна опасна, когда злится. Но ещё опаснее, когда спокойна.

Я развернулась и вышла, на этот раз не оглядываясь.

***

Я вернулась на поляну другой дорогой — длинной, окружной, через густые заросли, где ветки цеплялись за одежду, царапали кожу, оставляли тонкие кровавые полоски на руках.

Не хотела, чтобы кто-то видел, откуда я пришла. Не хотела, чтобы спрашивали, где была.

Поляна была почти пуста — вечерело, женщины готовили ужин, мужчины собирались у костра, дети играли в последних лучах заходящего солнца.

Всё как обычно. Мирно и безмятежно. Но теперь я видела по-другому. Видела, как Хельга улыбается, наливая чай из большого котла. Видела, как Нори поёт, раскачиваясь в такт мелодии, и глаза пустые, стеклянные. Видела, как Дейдре сидит у своего дома, плетёт венок из цветов, и лицо блаженное и безмятежное.

Куклы.

Все они — куклы, которыми управляет кукловод, держащий невидимые нити.

И этот кукловод — Рианна.

Я увидела её у центрального дома — высокая, статная, в тёмном платье, волосы распущены, струятся по плечам, как чёрная вода.

Она разговаривала с двумя женщинами, что-то объясняла, жестикулировала, и те кивали, улыбались, соглашались.

Как будто она говорила о погоде, о цветах, о чём-то безобидном.

Может, и говорила.

А может, планировала следующую жертву. Следующего новорождённого мальчика, чья кровь напитает землю.

Рианна подняла голову, и наши взгляды встретились.

На мгновение — короткое, но достаточное, чтобы мороз пробежал по спине, — и я увидела то, что отрицала на протяжении последних дней. Хищность.

Стылую, расчётливую, терпеливую.

Как смотрит паук на муху, запутавшуюся в паутине.

Она знает, что я начала подозревать. Знает, что начинаю видеть. Возможно, даже знает, что я была у Аойф.

Но не спешит.

Потому что уверена, что я никуда не уйду. Что паутина уже достаточно крепка, чтобы держать.

Я отвела взгляд первой — намеренно, изображая смущение и покорность, — и пошла к своему дому, стараясь не бежать, не привлекать внимание.

Внутри сердце колотилось бешено, кровь стучала в висках, мысли метались, как птицы в клетке.

Сегодня ночью.

Подожду, пока все уснут, и пойду в святилище.

Найду Рована.

Или узнаю правду.

Так или иначе, сегодня решится всё.

***

Дом встретил меня тишиной. Настороженной, будто стены слушали, запоминали каждый вздох, каждое движение.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились, и я медленно сползла на пол, обхватив колени руками.

Слова Аойф эхом отдавались в голове.

Если твой фейри пытался увести тебя, она не позволила бы.

Если.

Одно слово, на котором держалась вся моя надежда. Хрупкая, отчаянная, возможно — безумная.

Может, Аойф просто догадывается. Может, её безумие заставляет видеть заговоры там, где их нет. Может, Рианна говорила правду, и он действительно ушёл — освободился от метки, увидел, что без магии ничего не осталось, и вернулся в Подгорье, не оглянувшись.

И тогда я рискую жизнью ради призрака.

Но связь в груди всё ещё билась — слабо, далеко, но не мертво. И метка на запястье не исчезла совсем. Потускнела, выцвела, но держалась упрямо, точно что-то не давало ей погаснуть окончательно.

Или я обманываю себя. Цепляюсь за соломинку, потому что принять, что он бросил меня, невыносимо.

Не знаю.

Но если есть хотя бы шанс...

Я поднялась, огляделась по комнате.

На полке у окна лежал фонарик, что Нори принесла на второй день. "Чтобы ночью не спотыкалась", сказала она тогда с той пустой улыбкой. Я взяла его, провела пальцем по кнопке. Щелчок — и луч пронзил темноту, высветил пыльный воздух, заставил прищуриться от яркости. Работает. Выключила, сунула в карман платья — глубокий, просторный, фонарик лёг на дно тяжёлым грузом.

На столе лежал нож — кухонный, с деревянной рукоятью, потемневшей от времени и использования. Я взяла его, провела пальцем вдоль лезвия, проверяя. Острое. Стылый металл обжёг кожу даже через лёгкое прикосновение. Нашла старую тряпку на краю стола, обмотала лезвие в несколько слоёв и засунула нож за пояс. Неудобно — рукоять впивалась в бок, металл ощущался даже через ткань, чужеродный, — но держался крепко, не выпадет.

Заплела волосы в тугую косу, дёргая пряди так сильно, что кожа головы заболела.

Серое платье, что я носила последние дни, было достаточно тёмным, неприметным. Менять не стала.

Села на край кровати и стала ждать.

Минуты ползли, как раненые улитки, оставляя за собой липкий след тревоги.

За окном темнело — медленно, мучительно. Последние лучи солнца догорали за горизонтом, окрашивая небо в багровое, потом в густое фиолетовое, потом в чернильное. Звёзды загорались одна за другой — студёные, далёкие, равнодушные свидетели.

Голоса на поляне стихали. Женщины расходились по домам, смех детей затихал, мужчины тушили костёр. Огни в окнах угасали — сначала в дальних домах, потом всё ближе, ближе.

Я сидела неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях, и каждый мускул был напряжён, готов к движению. Сердце билось ровно, но громко — так громко, что казалось, звук эхом разносится по дому, выдаёт мои намерения каждому, кто умеет слушать.

Что если его там нет?

Что если Аойф ошиблась?

Что если иду в ловушку, которую Рианна приготовила, зная, что я не устою, не смогу не проверить?

Но отступать было поздно.

Дверь распахнулась — резко, без стука, без предупреждения, — и я вскочила, сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски.

На пороге стояла Хельга.

Рыжие волосы растрёпаны, выбились из косы, щёки раскраснелись, дыхание сбито, будто она бежала через весь лес. В глазах сияние — радостное, почти лихорадочное.

— Мейв! — воскликнула она, и голос звенел, отдавался в тесном пространстве. — Наконец-то! Весь день тебя ищу! Где ты пропадала?

Она влетела в комнату, и взгляд скользнул вниз, остановился на моих ботинках у двери.

Улыбка дрогнула. Брови сошлись.

— Где ты так испачкалась? — Голос стал осторожным, и она присела на корточки, разглядывая грязь, налипшую толстым слоем на кожу и шнурки. — Это же... это не обычная грязь. Тёмная какая-то. Липкая. Ты глубоко в лес ходила? Одна?

Она подняла голову, и в глазах мелькнуло подозрение — острое, как лезвие.

Ледяная дрожь пробежала по спине. Пальцы инстинктивно дёрнулись к ножу за поясом, коснулись рукояти.

Она знает. Или догадывается.

— Я просто гуляла, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, как у человека, которому нечего скрывать. — Заблудилась немного. Но нашла дорогу.

Хельга смотрела — долго, слишком долго, — и я чувствовала, как её взгляд изучает лицо, ищет трещины, ложь, страх.

Потом она выпрямилась. Лицо разгладилось. Улыбка вернулась — яркая, безмятежная, точно подозрений никогда и не было.

— Ну ладно! — Махнула рукой. — Главное, что вернулась целая и невредимая! А то я уже представляла, как объясняю Рианне, что потеряла тебя в первую же неделю!

Засмеялась — звонко, и звук был слишком громким, слишком радостным в этой тишине.

Потом сунула руку в сумку, перекинутую через плечо, и вытащила сверток, перевязанный атласной лентой цвета слоновой кости.

— Смотри, что я тебе принесла! — Глаза загорелись снова, и она протянула его обеими руками, как драгоценный дар. — Давай, разворачивай! Не томи!

Я взяла — медленно, неуверенно. Ткань была мягкой, шелковистой, скользкой под пальцами, но прикосновение вызвало мурашки по коже.

Развязала ленту. Развернула.

Платье.

Белое. Настолько белое, что почти светилось в сумраке комнаты. Лёгкое, воздушное, сотканное из тончайшей ткани, что струилась, переливалась, будто сама была соткана из лунного света. Вышивка серебряными нитками вилась по подолу, рукавам, вороту — сложные узоры, руны, символы, что я не знала, но магия внутри меня узнала, отозвалась ледяной дрожью по позвоночнику.

Красивое, изящное, дорогое.

Но слишком похожее на погребальный саван.

Желудок свело.

— Это... — Голос застрял в горле, и я сглотнула, заставляя слова выйти. — Что это? Зачем мне... платье?

Хельга рассмеялась — восторженно, захлёбываясь радостью, — схватила мои руки и сжала так крепко, что костяшки побелели.

— Представляешь?! Верховная Жрица — объявила сегодня! Завтра вечером, под полной луной, она проведёт обряд посвящения! Сделает тебя нашей сестрой официально!

Она подпрыгнула, не выпуская моих рук, и волосы разметались вокруг лица.

— Ты получишь благословение самой Богини! Станешь полноправной частью общины, частью нас! Понимаешь, какая это честь?! — Голос повысился, стал почти визгливым от восторга. — Это величайшая привилегия!

Она отпустила мои руки, только чтобы схватить за плечи и встряхнуть — не больно, но настойчиво.

— И не думай, что это потому, что ты её дочь! Нет-нет! Рианна сама говорила — ты заслужила это! У тебя потрясающие успехи с магией!

Хельга наклонилась ближе, и дыхание коснулось моего лица — тёплое, пахнущее мятой и чем-то сладким.

— Все так гордятся! Нори плетёт венок из белых роз — ритуальный, понимаешь? Каждый лепесток освящён молитвой. Клэр печёт священный хлеб на семи травах. А я... — Рука прижалась к груди, улыбка стала мягче. — Я шила это платье. Каждый стежок — с молитвой. Каждая руна вышита по старым канонам, чтобы Богиня увидела, приняла, благословила.

Она взяла платье из моих рук, расправила, приложила к моим плечам, оценивающе прищурилась.

— Идеально! Как я и думала! Ты будешь прекрасна завтра, Мейв! Как сама Богиня, что спустилась на землю благословить своих дочерей!

Хельга сложила платье обратно — бережно, с благоговением, точно это священная реликвия, а не просто ткань, — и положила мне на руки.

— Береги его. Не мни. Завтра наденешь после заката, когда луна полностью взойдёт. Рианна лично проведёт ритуал. — Пауза, и в глазах мелькнуло что-то... странное. Восторг, смешанный с чем-то, чего я не поняла. — Это будет незабываемо.

Последнее слово прозвучало с подтекстом — тяжёлым, многозначительным, — и что-то внутри сжалось и похолодело.

— Спасибо, — выдавила я, и губы растянулись в подобие улыбки. — Это... очень неожиданно. И... почётно.

Хельга просияла, обняла меня — крепко, душно, и от неё пахло лавандой, мёдом и ещё чем-то приторно-сладким, от чего слегка закружилась голова.

— Отдыхай сегодня! Набирайся сил! Завтра будет долгий, важный вечер! — Она отстранилась, и в глазах плескалась та же светящаяся, пустая радость. — Завтра ты станешь одной из нас. По-настоящему. Навсегда.

Последнее слово она произнесла с особой нежностью, почти пропела.

Потом развернулась и почти выпорхнула за дверь, оставив за собой шлейф аромата лаванды.

Я стояла посреди комнаты, сжимая белое платье, и ледяная паника поднималась из живота, сжимала горло, давила на грудь.

Рианна торопится.

Она знает. Чувствует, что я начинаю видеть, сомневаться, отдаляться. И хочет связать меня, запечатать, пока не поздно.

У меня одна ночь.

Только эта ночь.

Я подошла к окну. Поляна погружалась в сумерки — медленно, неохотно, будто день сопротивлялся ночи. Огни в домах гасли постепенно — сначала дальние, потом ближние, пока не осталось только несколько тусклых пятен света, что дрожали в окнах, как умирающие свечи.

Выбора нет.

Я выждала ещё час — долгий, тягучий, каждая минута тянулась, как пытка, — пока последний огонь не погас, пока поляна не погрузилась в абсолютную тьму.

Только тогда встала. Проверила за поясом нож. Фонарик в кармане.

Глубоко вдохнула. Выдохнула. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, заставляя успокоиться.

Сейчас или никогда.

Подошла к двери. Положила руку на ручку — ледяное железо обожгло ладонь. Нажала медленно, задерживая дыхание, боясь малейшего скрипа.

Дверь открылась беззвучно.

Ночной воздух ударил в лицо — морозный, влажный, пах росой и прелыми листьями, землёй и чем-то ещё. Чем-то тревожным, что заставило кожу покрыться мурашками.

Я выскользнула наружу прикрыла дверь осторожно и шагнула в темноту.

***

Поляна спала.

Дома стояли тёмными силуэтами, безмолвными, словно притаились в ожидании чего-то. Луна висела высоко, почти полная, и серебристый свет заливал всё вокруг, делал мир нереальным, призрачным, похожим на сон или видение.

Я двигалась вдоль края поляны, прижимаясь к стенам домов, скользя от одной тени к другой. Каждый шаг был выверен и осторожен. Ботинки ступали мягко по траве, почти беззвучно, но сердце колотилось так громко, что казалось, стук разносится по всей округе, предупреждает каждого, кто умеет слушать.

Я прошла мимо дома Нори, потом мимо дома Клэр, и уже почти достигла края, когда услышала звуки из приоткрытого окна следующего жилища.

Голос женщины — низкий, гипнотический, обволакивающий, словно мёд:

— Ты меня любишь, правда ведь? Скажи мне это снова. Я хочу слышать.

Мужской голос ответил — хриплый, задыхающийся, полный отчаянной жажды:

— Люблю. Богиня, как же я люблю тебя... больше всего на свете... больше жизни...

— Ты меня желаешь. Только меня. Больше воздуха, больше воды. Я всё, что тебе нужно.

— Да... да, только тебя... ничего больше не существует... только ты... дай мне ещё, прошу... прошу...

Звук влажного поцелуя, потом стон — протяжный, полный такого отчаяния и одновременно наслаждения, что внутренности свело от отвращения.

— Ещё. Дай мне ещё. Я всё отдам... всё, что осталось... только прикоснись снова...

Женщина засмеялась — низко, довольно, и в смехе была жадность хищника, насыщающегося добычей.

— Конечно, милый. Конечно возьму. Ты же хочешь отдать. Всё до последней капли.

Меня передёрнуло, и желудок скрутило так сильно, что пришлось зажать рот рукой, чтобы не издать звук. Я отшатнулась от окна, прижалась спиной к стене, и тошнота поднялась волной.

Она пьёт из него. Прямо сейчас. Высасывает жизнь, пока он умоляет дать ещё.

Я заставила себя двигаться дальше — быстрее теперь, почти бегом, пока не вырвалась за край поселения и не нырнула в лес.

Мрак сомкнулся вокруг, как объятия, и я остановилась, опёрлась о ближайшее дерево, пытаясь отдышаться, совладать с дрожью, что разбирала всё тело.

Все они так. Каждая ночь. Каждый дом.

Пока мужчины медленно угасают, отдавая себя по кусочкам, думая, что это любовь.

Я вытерла студёный пот со лба, выпрямилась.

Потом. Подумаешь об этом потом. Сначала Рован.

Достала фонарик, включила. Луч прорезал темень, высветил тропу впереди.

Я пошла — следуя указаниям Аойф, что повторяла про себя, как молитву.

Через старую рощу.

Деревья здесь были древними — стволы толщиной с небольшой дом, кора изборождена временем и погодой, покрыта мхом, что светился тускло-зелёным в свете фонарика. Корни вылезали из земли, сплетались в причудливые узлы, и приходилось перешагивать, обходить, чтобы не споткнуться.

Воздух был густым, насыщенным запахом влажной земли и гниющих листьев. С каждым вдохом лёгкие наполнялись этой тяжестью, и дышать становилось всё труднее.

Мимо каменного круга.

Пока деревья внезапно не расступились, и я не вышла на поляну.

Огромную, идеально круглую, посреди которой возвышалась статуя.

Богиня.

Я остановилась, не в силах оторвать взгляд.

Она была высечена из чёрного камня — настолько чёрного, что поглощал свет, не отражал ничего, будто вырезана из самой тьмы. Выше человеческого роста, величественная, обнажённая.

Грудь высокая, полная, соски острые, точно вырезаны с особой тщательностью. Талия узкая, бёдра широкие, округлые, линии тела текучие и чувственные. Каждая мышца, каждый изгиб были вырезаны с таким мастерством, с такой любовью к деталям, что казалось, статуя вот-вот вздохнёт, шагнёт с постамента.

Руки воздеты к небу, пальцы растопырены, будто она тянулась к звёздам, требовала чего-то, молила или проклинала.

Лицо запрокинуто, и черты были прекрасны — высокие скулы, полные губы, изящный нос. Глаза широко раскрыты — пустые впадины, в которых не было зрачков, только темнота, зияющая, точно провалы в иной мир. Волосы развевались вокруг головы волнами, высеченными так тонко, что казалось, ветер вот-вот их подхватит.

Рот открыт в крике или экстазе.

И из губ выступали клыки.

Длинные, острые, звериные, совершенно не человеческие. Они искривляли рот, делали лицо хищным, жутким, но не уродливым. Наоборот — прекрасным той тёмной, опасной красотой, что притягивает и отталкивает одновременно.

Я не могла оторвать взгляд.

Что-то в этой статуе притягивало, магнитило, заставляло смотреть, несмотря на страх, что стыл в венах. Чувственность, воплощённая в камне. Желание и смерть, слитые воедино. Прекрасное и ужасное, неразделимые.

Вот кому они поклоняются. Вот кому приносят младенцев. Вот кому отдают мужчин.

Рядом со статуей, у самого её подножия, — помост.

Деревянный, грубо сколоченный, приподнятый над землёй на полметра. Лестница из трёх ступеней вела наверх. Доски были почерневшие, обугленные, будто их жгли снова и снова. Земля вокруг выжжена — ни травы, ни мха, ни малейшего признака жизни. Только пепел, серый и мелкий, покрывал всё вокруг толстым слоем, хрустел под ногами, когда я подошла ближе.

Здесь сжигали жертвы.

Здесь горели младенцы.

Здесь кричали, умирали, превращались в пепел.

Чуть в стороне от помоста — каменная плита.

Огромная, плоская, тёмно-серая, испещрённая трещинами и пятнами. По краям вырезаны желоба — глубокие, широкие, чтобы стекала кровь. В четырёх углах вделаны железные кольца с цепями, что заканчивались кандалами.

Чтобы приковывать. Удерживать. Пока режут, пока жертва истекает кровью в желоба, откуда она стекает... куда? В землю? В чаши?

Мне не хотелось знать.

Я обошла плиту широкой дугой, не решаясь приблизиться, и направилась к мраморному строению за кругом.

Оно стояло в стороне, точно охраняло вход в нечто запретное. Белый мрамор светился призрачно в лунном свете, колонны обрамляли вход, высеченные в виде переплетённых женских тел — обнажённых, изгибающихся, сливающихся друг с другом в вечном танце или агонии.

Массивная дверь была приоткрыта.

За ней зияла тьма — абсолютная, густая, поглощающая.

Я остановилась на пороге, и каждый инстинкт кричал:

Не входи. Развернись. Беги.

Но ноги шагнули вперёд.

Свет фонарика вырвал из темноты ступени — каменные, широкие, спускающиеся вниз по спирали.

Я начала спускаться.

Стены были влажными, покрытыми мхом и плесенью, что оставляла на пальцах липкий, отвратительный налёт, когда я придерживалась, чтобы не упасть. Воздух становился спёртым, тяжёлым, насыщенным таким густым запахом, что каждый вдох давался с трудом.

Гниль и нечистоты. Пот, кровь, страх.

Всё это смешивалось, создавая миазмы, от которых слезились глаза и першило в горле.

Ступени петляли, уходили всё глубже в недра земли. Я считала их, сбилась на пятидесятой, продолжала спускаться, и казалось, этому не будет конца.

Потом увидела — вдоль стены, параллельно ступеням, тянулся толстый шнур.

Грязно-белый, пропитанный чем-то маслянистым, что блестело в свете фонарика. Пахло керосином, смолой.

Факельный шнур, поняла я. Чтобы зажечь и осветить всё подземелье сразу.

Я остановилась, достала спички из кармана. Пальцы дрожали — от страха или предчувствия, не понять. Чиркнула.

Огонь схватился мгновенно — побежал вдоль верёвки жадно, разгораясь всё ярче. Пополз по стене, вниз по ступеням, разветвился, дополз до факелов, что висели в нишах.

Один вспыхнул. Второй. Третий.

Свет разливался волной, прогоняя тьму, освещая всё больше и больше пространства.

Я спустилась ещё на несколько ступеней, и свет достиг дна.

Пещера открылась передо мной во всей полноте.

Исполинская, с высокими сводчатыми потолками, что терялись в темноте наверху. Стены изрезаны нишами и рунами, что тянулись змеящимися линиями, покрывали каждый сантиметр камня. Корни деревьев свисали с потолка — толстые, узловатые, переплетённые в сложную паутину, будто вены какого-то гигантского спящего существа.

И вдоль стен, по всему периметру пещеры — клетки.

Десятки клеток, железных, ржавых, с толстыми прутьями.

В каждой — мужчина.

Или то, что от него осталось.

Свет факелов разгорался всё ярче, заливал пространство, и я увидела….

Ближайшая клетка.

Внутри лежал мужчина, свернувшись на боку на голом каменном полу. Обнажённый, исхудавший настолько, что каждое ребро выступало отдельно, кожа обтягивала кости, впалый живот провалился внутрь. Волосы грязные, спутанные, слиплись от пота и крови. Лицо заросло неровной бородой. Запястья и лодыжки стёрты цепями до мяса, и кровь — свежая, тёмная — стекала на камень, образуя лужицы.

Но он улыбался.

Лежал в собственной крови и нечистотах, весь в ранах и синяках, — и улыбался. Блаженно, восторженно, точно испытывал величайшее счастье в жизни.

Следующая клетка — мужчина сидел, прислонившись к стене. Моложе первого, но такой же истощённый. Кожа землистого цвета, губы потрескались, глаза запали. Руки скованы над головой, и он тянулся к прутьям, царапал ими камень, оставляя кровавые полосы, и при этом смеялся — тихо, безумно, захлёбываясь.

— Она придёт... она обещала... скоро придёт и даст мне... даст...

Бормотал снова и снова, как мантру.

В третьей клетке мужчина скулил — высоко, жалобно, по-собачьи, — и тёрся о прутья, пытаясь дотянуться до чего-то за ними.

Четвёртый спал, но даже во сне лицо было искажено — то ли болью, то ли наслаждением, губы шевелились, выговаривая имя снова и снова.

Пятый стоял на коленях, раскачиваясь, и пел — хрипло, сломанным голосом, на языке, которого я не знала, но который звучал как молитва или заклинание.

Дальше — больше клеток. Больше мужчин.

Разной степени истощённости.

Одни ещё держались, сохраняли остатки силы, человечности. Другие уже превратились в оболочки, пустые, безумные, что жили только ожиданием следующего прикосновения, следующей капли внимания, за которую отдавали себя целиком.

Вонь стояла невыносимая. Запах смерти, что ещё не пришла, но уже висела в воздухе, ждала своего часа.

Я стояла на последней ступени, и всё внутри меня кричало, билось, требовало развернуться и бежать. Но ноги не слушались. Я искала его.

Янтарные глаза. Рыжие волосы. Широкие плечи.

Рован, где ты? Прошу, будь здесь. Или не будь. Богиня, не знаю, чего хочу больше.

Я двинулась вдоль клеток — медленно, вглядываясь в каждую, в каждое лицо, и руки тряслись так сильно, что отключенный фонарик дрожал.

Первые пять — не он.

Десять — не он.

Пятнадцать.

Может, его нет. Может, Аойф ошиблась.

Надежда и отчаяние боролись в груди, разрывая на части.

Двадцатая клетка.

Я подняла фонарик.

И увидела.

Рован.

***

Он лежал на спине по центру клетки, раскинувшись на холодном каменном полу, словно упал и больше не поднимался. Руки были скованы светящимися цепями — длинными, что тянулись от запястий к стене, покрытыми рунами, которые мерцали тускло-зелёным, пульсировали в такт чему-то невидимому. Запястья окровавлены в тех местах, где магия непосредственно соприкасалась с кожей, въедалась в плоть, оставляя глубокие, воспалённые ожоги, из которых медленно сочилась кровь.

Рубашка была цела, но измята, испачкана грязью, кровью и чем-то ещё, что я не хотела опознавать. На груди виднелись несколько неглубоких порезов — рваных, неровных, будто его переносили сюда не слишком аккуратно, волокли, роняли, поднимали снова. Синяки расползались по скуле, по оголённому плечу, где ткань разошлась — свежие, тёмно-фиолетовые, болезненные даже на вид.

Лицо было бледным, восковым в свете факелов, и скулы выступили чуть резче, чем я помнила, обозначились под кожей острее. Щетина заросла неровно за эти дни — не длинная борода, но достаточно густая, чтобы изменить черты, сделать их жёстче, старше, измождённее.

Но он дышал.

Грудь медленно поднималась и опускалась.

Слёзы хлынули прежде, чем я успела их остановить — горячие, жгучие, затуманили зрение, покатились по щекам.

— Рован, — вырвалось с губ, и голос сломался, задрожал, превратился в хрип. — Рован, это я. Мейв. Я здесь. Слышишь меня?

Он не пошевелился.

Голова склонена, волосы закрывали лицо грязными спутанными прядями.

Я бросилась к клетке, схватилась за прутья — шершавые, ледяные, покрытые ржавчиной, что впивалась в ладони, — потрясла изо всех сил.

— Рован! — громче, отчаяннее, и голос сорвался на крик. — Пожалуйста, открой глаза! Это я!

Железо звякнуло, но не поддалось.

Руки задрожали, пальцы побелели от напряжения, когда я тянула, пыталась разогнуть прутья, но они не двигались, не поддавались.

— Рован, прошу! — Слёзы текли сильнее, голос ломался на каждом слове. — Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!

Я опустилась на колени перед клеткой, и руки задрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки, впиться ногтями в ладони до боли, чтобы совладать с истерикой. Протянула правую руку между прутьями — медленно, осторожно. Пока плечо не упёрлось в железо, пока металл не обжёг кожу сквозь тонкую ткань платья, но я дотянулась, пальцы скользнули по студёному каменному полу, потом коснулись его ладони.

Она лежала раскрытой, безвольной, и кожа под моими пальцами была горячей — слишком горячей, лихорадочной, будто внутри бушевал огонь, что медленно сжигал его изнутри.

— Рован, — прошептала я, и голос дрогнул, едва держался. — Это я, Мейв. Прошу, проснись.

Связь в груди дёрнулась — слабо, как натянутая струна, готовая порваться, — но отозвалась. Впервые за дни я почувствовала её живой, пульсирующей, и золото потекло из моих пальцев тонкой нитью, обвило его руку, проникло в кожу, нашло ту часть его магии, что всё ещё была связана со мной.

Слышишь? Я здесь. Вернись ко мне. Прошу. Вернись.

Я сжала его ладонь — крепко, отчаянно, вплела пальцы в его, и держала, не отпуская, вкладывая в прикосновение всё — мольбу, надежду, любовь, что я боялась признать даже себе.

Не оставляй меня. Не сейчас.

Секунда. Вторая. Десять.

Время растянулось, превратилось в вязкую субстанцию, сквозь которую невозможно пробраться.

Ничего.

Потом его пальцы дрогнули.

Едва заметно — подёрнулись, будто во сне, когда тело реагирует на что-то, чего разум ещё не осознаёт.

Я замерла. Дыхание застряло где-то между горлом и грудью.

— Рован? — прошептала так тихо, что едва сама услышала.

Его пальцы медленно — мучительно медленно, точно преодолевая непреодолимое сопротивление, — начали сжиматься. Обхватили мою руку. Слабо, неуверенно, но держали.

Сердце забилось так сильно, что стало больно, отдалось в висках, в запястьях, во всём теле.

— Да, — выдохнула я, и слёзы полились сильнее. — Да, вот так. Я здесь. Держи меня. Не отпускай.

Прошло ещё долгое мгновение — бесконечное, растянутое, полное такого напряжённого ожидания, что казалось, воздух сгустился, стал осязаемым. И его веки затрепетали — сначала слабо, потом сильнее, борясь с чарами, что тянули его обратно в забытье.

Приоткрылись — совсем немного, сквозь щель проглядывало золото радужки, мутное, затуманенное.

Потом шире.

Янтарные глаза открылись полностью — медленно, тяжело, будто каждая секунда стоила невероятных усилий, — и смотрели на меня сквозь пелену, что не хотела отпускать.

Он моргнул. Раз. Другой. Пытаясь прояснить взгляд, сфокусироваться, прорваться сквозь морок.

Рыжие волосы упали на лоб, закрыли половину лица, и он тряхнул головой — слабо, неуверенно, — пытаясь их смахнуть.

Кадык дёрнулся, когда он сглотнул — тяжело, болезненно, точно горло пересохло, и каждое движение причиняло боль.

— Мейв? — прошептал он, и голос был хриплым, надломленным, но в нём было узнавание. — Это... ты?

— Я, — подтвердила я, и голос сломался. — Это я.

Он смотрел на меня долго, непонимающе, пока взгляд не скользнул ниже — на наши сплетённые руки, на прутья клетки, что разделяли нас.

И понимание накатило волной.

Глаза расширились. Лицо исказилось — шок, ярость, ужас, всё вместе.

Он дёрнулся вперёд — инстинктивно, резко, пытаясь дотянуться до меня, обнять, защитить, — и цепи натянулись, звякнули, остановили его, впились глубже в израненные запястья. Руны на них вспыхнули ярче, и магия обожгла, заставила выгнуться от боли.

Его взгляд метнулся наверх, проследил за цепями до того места, где они крепились к стене — светящимися кольцами, покрытыми рунами.

Потом вернулся на запястья. На кровь. На ожоги.

— Что за... — Голос оборвался, стал жёстче, злее. — Какого демона я здесь делаю?! Кто посмел... кто осмелился приковать меня?!

В его глазах вспыхнула яркая, слепая, королевская ярость, и магия в нём дёрнулась, попыталась вырваться, разрушить цепи.

Руны вспыхнули ослепительно, и чары сна ударили снова — волной, подавляющей, заставляя его магию отступить и затухнуть.

Рован застонал, голова откинулась назад, ударилась о стену, и глаза начали закрываться снова.

— Нет! — выкрикнула я, и рука потянулась снова, заставила посмотреть на меня. — Не засыпай! Рован, держись! Не поддавайся!

Он боролся — видела это по напряжению в каждой мышце, по тому, как челюсть сжималась, как зубы скрипели, — пытаясь остаться в сознании, не дать чарам затащить обратно. Но видать эта черная магия была сильнее его воли.

Веки приоткрылись — с огромным трудом, и взгляд снова нашёл моё лицо.

— Мейв, — выдавил он, и каждое слово давалось с усилием.

— НЕТ! — закричала я, и крик разорвал тишину, отразился от стен сотней голосов. — РОВАН!

Я рванула прутья, тянула изо всех сил, до боли в мышцах, до онемения в пальцах, но железо не поддавалось, держало крепче любых оков.

— ПРОСНИСЬ! — голос сорвался, стал хриплым, отчаянным. — НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ ОСТАВЛЯТЬ МЕНЯ!

Но он не двигался. Не отвечал.

Голова безвольно свисала, подбородок коснулся груди, рыжие волосы закрыли лицо.

Я опустилась на колени, и рука нашла его ладонь — крепко, отчаянно, не отпуская, — но она была безвольной, и больше не отвечала на прикосновение.

— Рован, потерпи, — прошептала я, и голос дрожал и ломался. — Прошу, потерпи. Я найду ключи. Найду способ освободить тебя. Вернусь. Обещаю. Вытащу тебя отсюда. Не сдавайся. Слышишь? Держись. Я вернусь за тобой.

Слёзы капали на пол. Тишина пещеры давила, окутывала, и только треск догорающих факелов нарушал её, только моё рваное дыхание отдавалось эхом от стен.

Я сжала его ладонь ещё крепче, впилась пальцами, отказываясь отпускать, отказываясь уходить без него.

Найду способ. Обязательно найду.

— Как трогательно.

Кровь застыла в венах. За спиной раздался низкий, довольный, триумфальный смех, который прокатился по пещере, отразился от стен, вернулся искажённым, многократно усиленным.

Я медленно обернулась, не в силах дышать.

Рианна стояла на ступенях — высокая, величественная, окружённая светом десятков факелов, что делали её похожей не на женщину, а на само воплощение тёмной, древней магии.

Волосы распущены, струились чёрными волнами, переливались в огне, будто живые змеи. Платье облегало каждый изгиб — чёрное, расшитое серебряными рунами, что пульсировали, светились в такт её дыханию. Глаза горели изнутри — ледяным, нечеловеческим синим пламенем.

Она улыбалась. Нежно. Почти по-матерински. Но с безумной одержимостью.

— Наконец-то, — произнесла она мягко. — Я рада, что ты узнала правду. Да, таким нетривиальным способом, но всё же. Маски сброшены. Ритуал начнётся раньше, чем я планировала.

Рианна смотрела на меня долго, и в глазах плескалось что-то тёплое, почти нежное, смешанное с торжеством охотника, что загнал добычу в угол.

Она спустилась с последней ступени, и каждый её шаг был размеренным, изящным, точно она двигалась в танце, известном только ей.

— Знаешь, что самое неприятное в нашей сущности, Мейв? — произнесла она задумчиво, и тон был мягким, почти доверительным, будто мы просто беседовали за чаем, а не стояли в подземелье, окружённые клетками с умирающими мужчинами. — Самое болезненное, что приходится принять каждой лианан ши рано или поздно?

Она остановилась в нескольких шагах, сложила руки перед собой, и поза была почти смиренной, печальной.

— Наша магия несовершенна. Наш контроль над мужчинами — временен. Как бы сильно мы ни одурманивали их, как бы глубоко ни погружали в зависимость, приходит момент, когда они вырываются. Становятся нечувствительны к нашим чарам. И тогда видят правду. Видят нас такими, какие мы есть на самом деле.

В словах появилась горечь, древняя, как сама она.

— Это случается, когда новая жизнь зарождается в утробе одной из нас.

Она шагнула ближе, и руны на платье вспыхнули ярче.

— В момент зачатия магия перестраивается. Вся сила уходит на защиту новой жизни, на её питание и рост. И мужчина, что дал семя, освобождается. К нему возвращается воля. Разум. Он начинает видеть, помнить, понимать, что мы с ним делали все эти месяцы или годы.

Рианна остановилась, и лицо стало задумчивым.

— Но это нормально. Мы научились жить с этим. Приняли как данность. Потому что есть несколько месяцев, пока беременность только началась, пока ребёнок ещё слаб, пока магия не перестроилась полностью. В эти месяцы мужчина всё ещё податлив. Всё ещё находится под остаточным влиянием. Этого времени достаточно, чтобы убедить его. Подготовить. Заставить поверить, что жертва — это честь, благословение, высшая цель.

Улыбка тронула губы — стылая, довольная.

— И когда приходит время, он сам шагает на алтарь. Добровольно. С гордостью. Думая, что совершает великое дело.

Она сделала паузу, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Но есть одно исключение. Одна слабость в нашей природе, что встречается редко, но метко бьёт, когда случается.

Взгляд скользнул на Рована, что лежал без сознания в клетке за моей спиной, потом вернулся ко мне.

— Когда лианан ши отдаёт душу. По глупости, по слабости, по той жалкой, постыдной привязанности, что люди называют любовью.

Рианна наклонила голову, изучая меня с любопытством учёного, разглядывающего редкий экземпляр.

— Отдать душу мужчине значит потерять над ним власть. Полностью. Навсегда. Такая связь проявляется особым знаком — меткой, что ставится в момент, когда душа переходит от одного к другому.

Она шагнула вплотную, и пальцы коснулись моего подбородка, подняли лицо, заставили смотреть в её горящие синим пламенем глаза.

— И твой король носит такую метку. На весьма... интересном месте, кстати. — Улыбка стала шире, в ней мелькнула насмешка. — Впервые вижу, чтобы метили так изобретательно. Обычно метка появляется в области сердца, на запястье, изредка — на шее. Но ты, похоже, решила проявить креативность.

Она отпустила мой подбородок, отступила на шаг.

— Не суть. Важно другое. Когда мужчина получает метку души лианан ши, он становится полностью свободен от её магии. Наши чары на него больше не действуют. Совсем. Он волен в своих действиях, в мыслях, в чувствах. Видит нас без пелены, без иллюзий, что мы обычно создаём.

Рианна сложила руки на груди, и в позе была торжествующая уверенность.

— Именно поэтому такие мужчины — самые опасные. Они не поддаются контролю. Не подчиняются приказам. Не идут добровольно на алтарь, как остальные. Они сопротивляются. Борются. Пытаются увести ту, что пометила их.

Взгляд снова скользнул на Рована.

Слова падали, как удары молота, разбивая что-то внутри меня на осколки.

Но следующие слова ударили ещё больнее.

— И ты, дочь моя, — продолжила Рианна мягко, почти нежно, — отдала ему душу. Поставила метку. Открылась полностью, без остатка, как делают только самые глупые, самые слабые из нашего рода.

Она протянула руку, коснулась моего живота — легко, почти невесомо, но прикосновение обожгло сквозь ткань платья.

— И теперь носишь плод этой слабости.

Мир остановился.

Сердце пропустило удар. Два... Три….

— Что? — слово вырвалось хрипло, беззвучно.

Рианна улыбнулась — торжествующе, и в улыбке была жестокая нежность.

— Самайн творит чудеса, не правда ли? — Улыбка стала шире, в ней мелькнула насмешка. — Ты беременна, Мейв. Не знала? Не чувствовала, как жизнь зарождается внутри?

Рука всё ещё лежала на моём животе, и магия просочилась сквозь пальцы — тёплая, исследующая, находящая то, чего я не замечала, не хотела замечать.

— Совсем крошечная искорка жизни. Но достаточная, чтобы всё изменить.