Я проснулась от холода.

Резкого, пронзающего, как будто кто-то вырвал источник тепла, который согревал меня всю ночь, и оставил замерзать на ледяном ветру.

Рука потянулась инстинктивно туда, где должен был быть Рован. Туда, где я чувствовала его присутствие всю ночь, слышала ровное дыхание, ощущала жар его тела. Но пальцы встретили пустоту. Холодную траву, влажную от росы, примятую там, где он лежал.

Совершенно пустую.

Рована не было.

Паника шевельнулась где-то под рёбрами, и я резко села. Голова закружилась, мир качнулся, тошнота поднялась волной, но я заставила себя оглядеться. Место, где мы лежали, было очевидным: трава примята нашими телами. Моя одежда валялась разбросанной — свитер, джинсы, нижнее бельё. Его вещей не было. Ни рубашки, ни штанов. Ничего.

Как будто он просто исчез.

— Рован? — позвала я, и голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Рован, где ты?

Только тишина в ответ. Шелест листвы да далёкий крик птицы.

Холод пополз по венам, но я задавила это чувство, заставляя себя думать логично. Он не мог просто уйти. Может, пошёл к источнику? Или в поселение?

Метка.

Я инстинктивно прижала руку к груди, где жила золотая нить, связывающая нас, и замерла. Ничего. Не было ни жара, ни пульсации, ни того странного притяжения, что я чувствовала постоянно. Связь молчала — исчезла, словно её никогда не было. Как в том проклятом, мёртвом мире.

Дыхание сбилось.

Запястье.

Я подняла левую руку, где ночью появилась его метка — багряная, пульсирующая, прекрасная. Доказательство того, что он выбрал меня, пометил, как свою королеву.

Метка была на месте.

Только не такая, какой я её запомнила. Узор остался — те же руны, те же линии, сплетающиеся в сложный орнамент, — но цвет изменился. Вместо яркого багряного свечения, что пульсировало в такт сердцебиению, осталось лишь тусклое, почти серое начертание. Словно кто-то высосал из неё жизнь, оставив только оболочку, мёртвый отпечаток того, что было.

Я провела пальцами по коже — холодная, безжизненная. Никакого тепла, никакого отклика. Метка не светилась, не пульсировала, не отзывалась на прикосновение.

Словно ночь была сном. Галлюцинацией.

— Нет, — прошептала я, и слово вырвалось разбитым. — Нет, это не... не может быть...

Я схватила одежду дрожащими руками, торопливо натянула на себя, не обращая внимания на то, что свитер вывернут наизнанку, что джинсы застёгнуты наспех и как попало. Спотыкаясь на собственных ногах, побежала к поселению — босая, не заботясь об острых камнях, впивающихся в ступни. Ноги горели от боли, но я не останавливалась — не могла остановиться, пока не найду его, пока не пойму, что происходит.

Поляна встретила меня пустотой.

Костёр догорал, оставляя только угли, тлеющие серым пеплом. Столы стояли пустые — тарелки убраны, скатерти сняты, как будто праздника и не было вовсе. Дома молчали: окна тёмные, двери закрыты. Никого — ни людей, ни смеха, ни той жизни, что кипела здесь вчера.

— РОВАН! — закричала я, и голос сорвался на крик, эхом отразился от домов, вернулся искажённым. — РОВАН, ГДЕ ТЫ?!

Дверь одного из домов открылась, и вышла Рианна — собранная, невозмутимая, в том же тёмном платье, с тем же холодным совершенством лица. Она посмотрела на меня, и в голубых глазах не было удивления, только понимание, смешанное с чем-то похожим на сочувствие.

— Он ушёл, — сказала она просто.

Слова ударили, выбили воздух из лёгких.

— Что? — Я пошатнулась, ноги отказались держать, пришлось схватиться за ближайший столб. — Что значит "ушёл"? Куда?

Рианна подошла ближе — медленно, плавно, как подходят к раненому животному, готовому броситься прочь.

— В Подгорье. В свой Двор. Утром, на рассвете.

Она сделала паузу, и когда заговорила снова, голос стал мягче, почти сочувственным:

— Метки сняты, Мейв. Обе. Я сделала это ночью, пока вы спали. Старый ритуал, переданный через поколения. Ты свободна от связи с ним, он свободен от твоей метки. Как вы оба хотели.

Мир качнулся.

— Нет, — прошептала я, мотая головой. — Нет, это не... мы не хотели... я не просила...

— Просила, — перебила Рианна мягко, но непреклонно. — Вчера. Сказала, что хочешь снять метку, освободить его, вернуть себе контроль над собственной жизнью, не отравленной магией, навязывающей чувства.

Она положила руку на моё плечо — тёплая ладонь, успокаивающая, но я едва чувствовала прикосновение сквозь онемение, заполняющее тело и разум.

— Я выполнила твою просьбу. Дала то, что ты хотела. Свободу.

— Но он... — Голос сорвался, задрожал. — Он не попрощался. Не сказал, что уходит. Просто... исчез.

Я подняла руку, показывая тусклую, безжизненную метку на запястье.

— И что это?

Рианна посмотрела на запястье, и лицо смягчилось — почти с жалостью.

— О, дитя... Это его метка. Но видишь, как она потускнела? — Она провела пальцем над узором, не касаясь. — Метки фейри живут от чувств, что их питают. Когда я сняла твою магию, освободила его от принуждения... он почувствовал правду. И его собственная метка начала угасать. Потому что без твоей магии, навязывающей привязанность, он понял — ничего настоящего не было.

Она сжала мою руку.

— Она скоро исчезнет. Как только он окончательно отпустит то, что считал чувствами.

Она вздохнула — долго, и в звуке была старая усталость, понимание боли, которую она видела тысячу раз.

— Магия ушла, и он увидел правду. То, что без неё ничего не осталось. И решил, что лучше уйти, не объясняя, не делая больнее вам обоим прощанием, которое было бы... пустым.

Слова резали, как лезвия, медленно и методично разрубая на куски то, во что я начала верить. Что между нами было что-то настоящее. Что ночь значила больше, чем просто секс. Что его слова — "я выбираю тебя" — не были ложью, навязанной магией. Что он выбрал меня, не метка, не магия — он сам.

Но если так, зачем уходить? Зачем исчезать без слова, без взгляда, без хотя бы попытки объяснить?

— Вот такие они, короли фейри, — сказала Рианна, и в голосе не было злорадства, только горькое понимание. — Гордые, эгоистичные. Как только получили то, что хотели, потеряли интерес. Метка была для него проблемой, обязательством. Освободился — и нет больше причин оставаться.

Она обняла меня — осторожно, по-матерински, — и я не сопротивлялась, просто стояла, чувствуя, как холод заполняет грудь, расползается по конечностям, замораживает изнутри.

— Прости, дитя, — прошептала она. — Знаю, ты начала привязываться. Метка делала чувства такими реальными, такими сильными. Но это была иллюзия — красивая, убедительная, но всё же иллюзия.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони, заставляя посмотреть в её глаза.

— Но теперь ты свободна. По-настоящему свободна. Можешь выбирать сама, без магии, диктующей, кого хотеть, за кем следовать.

Свободна.

Слово эхом отдавалось в пустоте, где раньше жила связь. Я должна была чувствовать облегчение, радость, победу. Это ведь то, чего я хотела? Освободиться от него, от метки, от зависимости, которая пугала больше любой опасности? Так почему же внутри была только боль — острая, режущая, как осколки стекла, вонзающиеся в сердце с каждым вдохом?

— Где он? — выдавила я сквозь сжатое горло, отстраняясь от Рианны. — Где портал, через который он ушёл? Мне нужно... я должна поговорить с ним. Убедиться, что...

Что что? Что он действительно не чувствует ничего? Что всё было магией? Или что он трус, сбежавший, не дав мне шанса попрощаться?

— Мейв, — позвала Рианна мягко, но в голосе была сталь. — Не надо. Отпусти его. Он сделал выбор, вернулся в свой мир, к своим обязанностям, к своему трону.

Она шагнула ближе, и руки легли на мои плечи, удерживая, не давая броситься к лесу в безумном поиске портала, которого я не найду.

— Ты не нужна ему, дитя. Метка ушла, и он понял, что связывало его — не любовь, не выбор, а проклятие, от которого он, наконец, освободился.

Слова били, но я не отстранялась, не закрывала уши, просто слушала, позволяя правде — или тому, что Рианна называла правдой — проникнуть, осесть тяжестью в груди.

— Но у тебя есть мы, — продолжила она, и голос стал теплее. — Семья. Твоя настоящая семья. Те, кто поймёт тебя, примет, не потребует меняться, прятаться, притворяться кем-то другим.

Слова были тёплыми, утешающими, правильными. Но они не доставали до той пустоты, что зияла в груди, не заполняли её, не облегчали боль.

Я отстранилась от Рианны — резко, жёстче, чем собиралась, — и голос вырвался хриплым:

— Мне нужно... побыть одной. Переварить это. Пожалуйста.

Рианна кивнула, и в глазах мелькнула тревога.

— Конечно, милая. Иди. А потом поговорим.

Я развернулась и побежала — быстро, пока слёзы не хлынули, пока не рухнула прямо здесь, на её глазах.

***

Я шла куда глаза глядят, мимо домов, мимо людей, которые просыпались и здоровались, мимо всего, что напоминало о празднике, о ночи, о нём.

Остановилась только когда лес сомкнулся вокруг плотной стеной, когда дома исчезли из вида, когда осталась только тишина и я сама.

И тогда рухнула на колени.

Слёзы хлынули прежде, чем я успела сдержать их — горячие, жгучие, вырывающиеся из груди вместе с криком, который я зажала ладонью. Тело тряслось от рыданий, таких сильных, что не хватало воздуха, что каждый вдох превращался в хрип, в стон, в звук, который я не узнавала.

Он ушёл.

Просто взял и ушёл, будто ночь ничего не значила. Будто его руки, скользящие по моей коже, его губы, шепчущие моё имя, как молитву, его взгляд — тот самый взгляд, когда он смотрел на меня так, словно я была его спасением, — всё это было ложью.

"Я выбираю тебя", — сказал он.

Солгал.

Боль разлилась по груди, острая и всепоглощающая, точно кто-то разорвал меня изнутри, вырвал сердце голыми руками и оставил истекать кровью. Я прижала руки к рёбрам, сжала так сильно, что ногти впились в кожу сквозь ткань, но физическая боль не могла заглушить ту, что пожирала изнутри.

Я вспомнила его прикосновения. Как пальцы скользили по позвоночнику, медленно, нежно, будто я была чем-то драгоценным и хрупким. Как он целовал каждый шрам, каждую рану, шептал, что я прекрасна, что я сильная, что он никогда не отпустит.

Ложь.

Всё было ложью.

Вспомнила, как он держал меня после, когда мы лежали под звёздами, и его сердце билось под моей щекой — ровно, успокаивающе, как обещание. Как он гладил волосы, целовал макушку, и голос был таким низким, таким тёплым, когда сказал:

"Ты изменила всё".

Я поверила.

Боже, как же я поверила.

Рыдание вырвалось — громкое, разбитое, отчаянное. Я зажала рот обеими руками, пытаясь задушить звук, но он продолжал вырываться, снова и снова, как будто горе было живым существом, разрывающим меня изнутри на куски.

Дура! Наивная, жалкая, глупая дура!

Я отдала ему всё. Каждую часть себя, что держала закрытой, запертой, защищённой от мира, который всегда причинял боль. Открылась, позволила ему войти, коснуться самых тёмных углов, самых глубоких ран, и он... он просто ушёл.

Использовал и выбросил.

Как все остальные.

Слёзы лились, не останавливаясь, размывая мир в мутное пятно. Горло горело от рыданий, голова раскалывалась, лёгкие отказывались работать, но я не могла остановиться. Не могла перестать плакать, потому что если остановлюсь — придётся признать правду.

Что я ничего не значила.

Что для него это была просто очередная ночь. Просто тело. Просто способ развлечь себя.

Что любовь, которую я начала чувствовать, — была только магией. Иллюзией. Ложью, которую я рассказывала себе, потому что хотела верить, что кто-то может выбрать меня. Настоящую меня.

Просто меня.

Я подняла дрожащую руку, посмотрела на запястье сквозь пелену слёз.

Багряная метка — его метка — смотрела на меня тусклым, мёртвым узором. Я провела пальцами по рунам, и боль обострилась, стала невыносимой и разрывающей.

Потому что это было доказательством. Единственным доказательством, что ночь была реальной. Что он пометил меня, выбрал, назвал своей.

А теперь даже она угасала. Медленно, методично, как его чувства. Как его обещания.

Как всё, во что я верила.

— Почему? — прошептала я, и голос сломался на слове, превратился в хрип. — Почему ты сделал это?

Лес не ответил. Только тишина, давящая и безжалостная, окружала меня, пока я сидела на холодной земле, обнимая себя, пытаясь удержать куски, на которые разваливалась.

Я плакала, пока слёзы не высохли, пока горло не превратилось в рваную рану, пока голова не заболела так сильно, что каждый удар пульса отдавался молотом по черепу.

А потом просто сидела. Пустая и разбитая.

Смотрела на мёртвую метку на запястье и думала о том, как глупо было верить, что кто-то вроде него мог выбрать кого-то вроде меня.

Шаги за спиной.

Я не обернулась. Не пошевелилась. Просто сидела, уставившись в никуда, чувствуя, как Рианна приближается и опускается рядом.

— Он не стоил твоих слёз, дитя, — прошептала она, и голос был таким мягким, таким полным понимания, что что-то внутри треснуло снова. — Никто из них не стоит. Они берут всё, что мы даём, и уходят, не оглядываясь. Это их природа.

Рука легла на мою спину, тёплая и успокаивающая, и я не оттолкнула её. Не могла. Потому что это было единственное прикосновение, что не причиняло боль.

— Но ты не одна, — продолжила Рианна, и пальцы гладили мои волосы, как когда-то гладила тётя Дейрдре, когда мне было больно. — Здесь, с нами, ты в безопасности. Здесь тебя не бросят. Не предадут. Мы семья. А семья — это навсегда.

Слова обволакивали, тёплые и успокаивающие, и я хотела верить. Отчаянно, безумно хотела верить, что где-то в этом жестоком мире есть место, где меня не бросят. Не разобьют. Не выбросят, как что-то ненужное.

Но что-то шептало едва слышно, тонкой нитью сомнения, пробивающейся сквозь туман боли:

Неправильно.

Я не поняла, откуда этот шёпот. Откуда это чувство — холодное, настойчивое, — что что-то здесь не так. Что слова Рианны слишком идеальные. Что она появилась слишком быстро, слишком вовремя, будто ждала, пока я сломаюсь окончательно.

Но боль была сильнее. Предательство, разрывающее грудь на части, заглушало всё остальное.

— Пойдём, — сказала Рианна, поднимаясь и протягивая руку. — Дейрдре приготовила завтрак. А потом я расскажу тебе всё. О том, кто ты. О твоём будущем. О том, что ждёт.

Я взяла её руку, позволила ей поднять меня. Ноги горели — острые камни оставили глубокие порезы, и кровь запеклась между пальцев, — но я едва чувствовала физическую боль. Она была ничем по сравнению с той, что пожирала изнутри.

Рианна посмотрела на мои ступни. Лицо смягчилось.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Совсем себя не бережёшь. Дома я дам тебе мазь, заживит мгновенно.

Она обняла меня за плечи, повела обратно медленно и осторожно, будто боялась, что я рассыплюсь на куски от одного неловкого движения.

Может, так и будет.

Дорога до поселения прошла в молчании. Я шла, не поднимая глаз, не замечая людей, не слыша приветствий. Внутри была только пустота — огромная, холодная, зияющая, как будто кто-то вырезал из меня всё живое и оставил только оболочку.

Без Рована. Без метки. Без той части себя, что я отдала ему прошлой ночью.

Свободной.

Именно этого я хотела, правда?

Так почему же чувствовала себя мёртвой?

***

Дейрдре сидела у окна в кресле, лицо было бледным, осунувшимся, как после бессонной ночи. Синяки под глазами, губы потрескавшиеся, руки дрожали, когда она поднесла чашку ко рту. Когда я вошла, она вскочила, шагнула ко мне, но остановилась на полпути, будто боялась подойти ближе.

— Мейв, — выдохнула она, и голос дрожал. — Дитя моё...

— Он ушёл, — перебила я, и голос был ровным, контролируемым, хотя внутри всё кричало. — Рован. Ты видела?

Дейрдре закрыла глаза, и слёзы выступили на её ресницах.

— Видела, — прошептала она, и голос дрогнул. — На рассвете. Он стоял у портала, и лицо было... пустым. Как будто там никого не было. Точно он смотрел сквозь меня, сквозь весь этот мир, на что-то далёкое, недоступное. Попрощался кивком и ушёл. Не спросил про тебя, не оглянулся.

Слова резали, но я не отреагировала, просто стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полукруглые следы.

— Так бывает, Мейв, — продолжила Дейрдре, шагая ближе, и руки легли на мои плечи. — Мужчины уходят. Особенно фейри. Они не созданы для постоянства, для привязанностей, которые длятся дольше момента. Это их природа.

Я смотрела на неё, и внутри поднималось что-то горячее, жгучее, смешанное с отчаянием и гневом.

— Значит, просто смириться? — выдавила я. — Просто принять, что он ушёл, и жить дальше, как будто ничего не было?

Дейрдре кивнула, и на лице была грустная, понимающая улыбка — но в ней не было боли, не было злости за меня, только спокойное, почти отстранённое принятие.

— Именно. Здесь ты найдёшь покой, Мейв. Научишься жить без боли, без привязанностей, которые разрушают. Мы поможем тебе.

Рианна за моей спиной одобрительно кивнула.

Я стояла, и ледяной ком в груди разрастался, заполняя всё пространство, вытесняя воздух, сдавливая рёбра.

Они обе верят в то, что говорят. Или им внушили верить.

Не важно.

Результат один — я одна.

Опустилась на край кресла напротив Дейрдре, голова склонилась, руки обхватили себя за рёбра. Снова посмотрела на запястье — на мёртвую, тусклую метку, что больше не пульсировала, не грела, не напоминала о нём. Провела пальцами по узору — медленно, почти нежно, будто прощалась.

Может, Рианна права. Может, лианан ши не должны привязываться. Может, это слабость, которую нужно вырезать, выжечь, забыть.

Но внутри снова шепнуло — тише, настойчивее, упрямее:

Неправильно. Что-то неправильно.

Я не понимала, что именно. Не могла ухватить мысль, разобраться в ощущениях сквозь боль и усталость, которая давила на плечи, заставляла тело оседать в кресле, точно я не спала неделю. Но оно было там, это чувство — острое, как заноза под кожей, которую не вытащить.

— Хорошо, — прошептала я наконец, и голос был пустым, безжизненным. — Останусь. Ненадолго. Узнаю, кто я. Научусь контролировать магию.

Подняла взгляд на Рианну.

— А потом решу, что делать дальше.

Рианна улыбнулась — довольно, триумфально, и в улыбке было что-то хищное, что заставило внутренности сжаться, — и кивнула.

— Мудрое решение, дитя. Очень мудрое.

Она развернулась к двери, но на пороге остановилась и оглянулась.

— Отдохни сегодня. Залечи раны, восстанови силы. Завтра начнём. Покажу тебе всё, научу всему. Обещаю, ты полюбишь этот мир. Полюбишь то, кем можешь стать.

Дверь закрылась за ней, и я осталась наедине с Дейрдре, которая смотрела на меня с той же спокойной, понимающей улыбкой.

Чужой. Она казалась совершенно чужой.

Тётя, которая учила меня выживать, рассказывала сказки, защищала от всего мира — исчезла. На её месте осталась женщина, смотрящая на меня с отстранённой нежностью, будто на ребёнка, которого нужно направить на правильный путь.

Я закрыла глаза, и внутри снова эхом отозвалось:

Неправильно.

Но я слишком устала, чтобы разбираться. Слишком разбита, чтобы бороться.

Пусть будет так. Хотя бы на время.

***

Дни потекли один за другим — медленно, размеренно, как текут в местах, где время не имеет значения. Где нет часов, нет календарей, только рассветы, закаты и смена луны на небе.

Рианна провела меня по поселению на третий день — показала дома, познакомила с женщинами, с мужчинами, которые кивали приветливо, улыбались, не задавали вопросов. Все они были... странно похожими. Не внешне — разные лица, разные фигуры, — но в выражении глаз. Спокойном. Отрешённом. Как будто они здесь, но не совсем здесь. Точно часть их застряла где-то в другом месте, другом времени.

Хельга — рыжеволосая, что говорила с Рованом в ту ночь, — подошла первой, взяла за руку и тепло сжала.

— Я рада Мейв, что ты остаёшься. Нам нужны новые лица, новые истории. А ты прожила целую жизнь в человеческом мире! Столько должно быть историй.

Я кивнула, выдавила подобие улыбки, но внутри ничего не откликалось — только пустота.

Нори — темноволосая, с серьёзным лицом и умными серыми глазами, — пригласила на вечерний ритуал.

— Мы собираемся у костра каждый вечер, — объяснила она, и голос был мелодичным, успокаивающим. — Поём, медитируем, настраиваемся на магию внутри. Это помогает. Присоединяйся, если хочешь.

Я пришла.

Села в круг вместе с другими, закрыла глаза, слушала, как они поют на незнакомом языке — древнем, мелодичном, — и голоса переплетались, создавали гармонию, от которой что-то внутри вибрировало и откликалось. Магия просыпалась — медленно, осторожно, как зверь, выползающий из норы после зимней спячки, — и золото разливалось по венам, тёплое, приятное и убаюкивающее.

Боль отступала. Тоска притуплялась.

На время.

***

Следующий день Рианна привела меня на занятие.

Небольшая поляна в лесу, где старшие сёстры учили младших — контролировать магию, направлять, использовать осознанно.

— Лианан ши питается эмоциями и энергией, — объясняла одна из них, высокая женщина с седыми прядями в тёмных волосах и глазами цвета мха. — Мы дарим радость, эйфорию, зависимость. Это наша природа. Но можно контролировать силу влияния. Брать понемногу, не высасывая жизнь полностью. Не делать человека рабом, одержимым нами до безумия. Это сложнее, требует контроля и самодисциплины, но возможно.

Она протянула руку, и золотая нить магии потекла из пальцев, обвила девушку рядом — молодую, с веснушками на носу. Та улыбнулась блаженно, расслабленно, прикрыла глаза, но не обмякла, не потеряла сознание, не потянулась к женщине с безумным желанием в глазах, как те, кого я трогала раньше.

— Видишь? — сказала женщина, и в голосе была гордость. — Она чувствует приятное тепло, лёгкость, но остаётся собой. Контролирует себя. Я взяла немного энергии, дала взамен спокойствие и радость, но не создала зависимость. Не сделала её одержимой. Это ключ — знать меру.

Я протянула руку к Хельге, которая добровольно подошла. Золото потекло из пальцев, обвило её, и я почувствовала поток — её энергию, тёплую и живую, манящую. Инстинкт кричал: бери, тяни сильнее, но я сдержалась. Взяла немного, только поверхность, и отдала взамен тепло и спокойствие.

Хельга довольно вздохнула и улыбнулась.

— Приятно, — призналась она, и щёки порозовели. — Как будто обнимают изнутри. Но не... не тянет к тебе. Не хочется больше. Просто приятно.

Я убрала руку. Внутри мелькнуло удивление — это сработало. Без боли. Без разрушения. Без той безумной зависимости, что я видела в глазах стражников, когда сбегала от Рована.

Может, они правы. Может, лианан ши не обязаны быть монстрами, делающими людей рабами.

***

Пятый день девушки позвали к реке — купаться, плести венки из цветов, которые росли на берегу.

— Это традиция, — объяснила Нори, опускаясь на тёплые камни, нагретые полуденным солнцем. — Каждую неделю мы приходим сюда. Отдыхаем от дел, просто... существуем.

Они смеялись, брызгались водой, и я сидела на берегу, смотрела, как солнце играет на поверхности реки, как цветы плывут по течению, унося венки, которые девушки бросили, загадывая желания.

Хельга села рядом, и её плечо коснулось моего.

— Знаю, сейчас больно, — сказала она негромко, и рука легла на мою, сжала. — Но пройдёт. Обещаю. Время лечит. Даже такие раны.

Я не ответила, просто смотрела на воду. Внутри грызла тоска, не давала забыть — его глаза, янтарные, горящие. Его улыбка, редкая, но такая тёплая, когда появлялась. Его упрямство, когда отказывался оставить меня, даже когда я требовала.

Хотелось забыть.

Но не получалось.

Хельга сунула мне в руки охапку синих цветов — колокольчиков, нежных, с тонким ароматом.

— Плети венок. Загадаешь желание, бросишь в воду — сбудется.

Я посмотрела на цветы, потом на неё.

— Серьёзно?

— Абсолютно! — Она плюхнулась рядом на тёплые камни, скрестила ноги. — У меня сработало. Загадала, чтобы Киан храпеть перестал — через неделю Нори дала ему зелье. Теперь тишина!

Она засмеялась, брызнула на меня водой, и капли блестели на солнце, как хрустальные бусины.

Я попыталась улыбнуться. Не вышло.

Сплела кое-как — пальцы путались, венок получился кривой, некрасивый, цветы торчали в разные стороны.

Загадала: Пусть метка сотрется окончательно. Пусть я забуду.

Бросила в реку. Венок закружило, понесло течением, и он плыл всё дальше, пока не исчез за поворотом.

Метка на запястье оставалась — едва заметная, серая, как пепел, но всё ещё там. Достаточно, чтобы напомнить.

Желание не сбылось.

***

На шестой день был ритуал — все женщины собрались на поляне, сплели круг, держась за руки, и пели. Магия поднималась от земли, золотыми нитями обвивала каждую, соединяла в единое целое. Воздух вибрировал, насыщался силой, и волосы вставали дыбом от статического электричества.

Я стояла в кругу, чувствовала, как сила течёт сквозь меня, соединяет с другими, и на мгновение — короткое, обманчивое, — показалось, что я не одна. Что принадлежу этому месту. Что дом здесь, среди этих женщин, которые приняли, не осудили, и не отвергли.

***

Седьмой день. Восьмой. Девятый.

Дни сливались — занятия, ритуалы, разговоры с девушками, которые рассказывали о своих мужчинах, о любви, о том, как хорошо здесь, как безопасно, как счастливо.

И я пыталась поверить. Пыталась раствориться в их беззаботности, в смехе, в лёгкости жизни, где не было угроз, не было врагов, не было ничего, кроме размеренного существования.

Но каждую ночь, засыпая на мягкой постели в доме, который мне выделили, я закрывала глаза и видела его лицо.

Слышала голос: "Я выбираю тебя".

Чувствовала прикосновения — призрачные, несуществующие, но такие реальные, что просыпалась, тянулась рукой, ища тепло рядом, и встречала лишь холодные простыни.

Метка на запястье ощущалась всё слабее, с каждым днём, как затухающая свеча, но не исчезала. Упрямо напоминала, что связь жива, что он где-то есть.

Но где?

Иногда, по ночам, я пыталась дотянуться — закрывала глаза, сосредотачивалась на той нити, что когда-то била в груди живым пульсом, и шептала:

Рован. Ты здесь? Слышишь меня?

Тишина.

Холодная, безжизненная. Как крик в пустоту.

И каждый раз я засыпала с мокрыми от слёз щеками, ненавидя себя за слабость, за то, что не могу просто отпустить, забыть и жить дальше.

***

Но была одна странность.

Девушка.

Я заметила её на третий день — или четвёртый, время здесь размывалось, терялось в череде одинаковых рассветов и закатов.

Тёмные волосы, спутанные, неухоженные, будто она не причёсывалась неделями. Худая, почти изможённая фигура под серым платьем, которое висело мешком, подчёркивая выступающие ключицы, острые плечи. Бледное лицо с глубокими тенями под глазами — карими, тусклыми, безжизненными, точно весь свет давно выгорел.

Она стояла на краю поляны, когда мы все собрались на вечерний ритуал, и смотрела на нас — не участвуя, не подходя, просто... наблюдая.

С таким выражением, что внутри что-то ёкнуло.

Отчаяние. Безнадёжность. Горе, такое глубокое, что казалось, она ходячий мертвец.

Я повернулась к Хельге, сидевшей рядом.

— Кто она? — шепнула, кивая в сторону девушки.

Хельга проследила взгляд, и лицо на мгновение напряглось — едва заметно, мышцы вокруг рта сжались, — но потом расслабилось, и она пожала плечами.

— Аойф, — ответила небрежно, но в голосе прозвучала нотка... чего? Презрения? Жалости? Страха? — Не обращай внимания. Она... сама себя разрушает.

— Что с ней случилось?

Хельга вздохнула, и пальцы сжали край платья.

— Отказывается принять свою природу, — сказала она негромко, и в голосе была искренняя озабоченность. — Лианан ши должны питаться энергией, правда? Это наша суть. Но Аойф... она решила, что это неправильно. Что мы паразиты, монстры. Отказалась питаться. Совсем.

Слова легли тяжестью на грудь, сдавили рёбра.

— И что? Она просто... голодает?

Хельга кивнула, и в глазах мелькнуло сочувствие.

— Больше года уже. Магия пожирает её изнутри, потому что ей нужна энергия, а Аойф не даёт. Она медленно угасает. Рианна пыталась помочь, убедить её хотя бы немного питаться — мы же учили тебя, можно делать это мягко, не причиняя вреда, — но она отказывается.

Хельга посмотрела на меня — долго, серьёзно, и в глазах была тревога.

— Это безумие, Мейв. Отказываться от своей природы — всё равно что человеку отказаться дышать. Можно попытаться, но в итоге инстинкт победит, или ты умрёшь. Аойф выбрала второе.

Она отвернулась, и разговор был окончен.

Но я продолжала смотреть на Аойф — на то, как она стоит в тени деревьев, обнимает себя за плечи костлявыми руками, и в глазах такая тоска, такая боль, что внутри что-то откликнулось, узнало.

Потому что я видела это же выражение в зеркале каждое утро.

***

Прошло ещё несколько дней — я не считала, не следила, просто существовала в этом странном, размытом времени, где всё сливалось в один бесконечный день.

И на десятый — или двенадцатый? — день я решилась.

Увидела, как Аойф идёт по тропинке в лес — одна, с пустой корзиной в руках, — и последовала за ней. Пульс ускорился, забился в горле, и я оглянулась несколько раз, проверяя, не идёт ли кто следом.

Поляна была пуста. Но ощущение чужого взгляда не исчезало — липкое, давящее, будто невидимые глаза следили из-за каждого дерева.

Аойф шла быстро, не оглядываясь, и я держалась на расстоянии, прячась за деревьями, стараясь не наступать на сухие ветки.

Тропинка вела вглубь леса — дальше, чем я обычно ходила, — и деревья смыкались плотнее, кроны заслоняли свет, превращая день в сумрак. Температура упала.

Воздух становился тяжелее, гуще, давил на грудь. Магия здесь была другой — не лёгкой, золотой, а тёмной, древней, пропитанной чем-то...

Кровью.

Я остановилась, зажимая нос и рот рукой, пытаясь не задохнуться от внезапной тошноты, которая накатила волной.

Запах был слабым, почти неуловимым, но инстинкт — тот самый, что помогал выживать в мёртвом лесу, — кричал:

Опасность. Смерть. Беги.

Но Аойф шла дальше, и я заставила себя последовать за ней.

Наконец она остановилась у небольшого домика — старого, покосившегося, с заросшей мхом крышей и треснувшими стенами. Плющ оплетал стены, забирался в окна, будто лес пытался поглотить строение обратно. Дверь открылась — скрип петель эхом отразился в тишине — и Аойф скрылась внутри.

Я замерла за деревом в нескольких метрах. Дыхание сбилось, участилось, каждый вдох давался с трудом.

Стоит ли?

Вторгаться в чужое пространство, в чужую жизнь, когда она явно не хочет контакта?

Но что-то шептало — негромко, настойчиво, упрямо:

Здесь ответы. Здесь правда.

Подождала несколько минут — считая удары сердца, вслушиваясь в тишину, — потом осторожно подошла к дому, заглянула в окно.

Пусто.

Аойф вышла через заднюю дверь — увидела её силуэт, удаляющийся между деревьями, растворяющийся в сумраке.

Шанс.

Я открыла дверь — медленно, боясь скрипа петель, задерживая дыхание, — и шагнула внутрь.

Дом был... обычным.

Одна комната с камином, кровать в углу, стол, несколько полок с посудой. Чисто, аккуратно, пахло травами и дымом. Простота, граничащая с аскетизмом.

Ничего странного. Ничего, что объяснило бы её поведение.

Разочарование кольнуло, острое, почти физическое.

Может, Хельга права? Может, Аойф просто сошла с ума, и я придумываю заговоры там, где их нет?

Но тогда откуда этот запах крови, смерти, что пропитал лес?

Взгляд зацепился за сундук у кровати.

Старый, деревянный, с резьбой, которая почти стёрлась от времени. Руны, едва различимые, вырезанные неумелой рукой.

Что-то внутри сжалось — предчувствие, тяжёлое, давящее, ледяное.

Не открывай. Не надо. Уходи.

Я подошла к сундуку, не отдавая себе отчёта в движениях — словно невидимая нить тянула меня вперёд, не давая остановиться. Присела на корточки. Пальцы легли на крышку, и дерево показалось странно тёплым под ладонями, будто хранило память о прикосновениях, о слезах, пролитых над ним.

Открыла.

Первое, что я увидела, — детское одеяльце.

Крошечное, нежно-голубое, с вышитыми серебряными нитками звёздами. Работа была искусной — каждая звёздочка сияла, словно живая, а по краю вилась тонкая кайма из незабудок. Кто-то потратил часы, дни, может быть, недели, чтобы создать это. Вложил любовь в каждый стежок.

Но ткань была испорчена.

Пятна — ржаво-коричневые, въевшиеся так глубоко, что никакая стирка их уже не возьмёт — покрывали нижний край. Я знала этот цвет. Кровь, когда высыхает и въедается, становится именно такой.

Дыхание сбилось.

Рядом с одеялом лежал деревянный медвежонок — самодельный, неуклюжий, с одним глазом-бусинкой и отломанным ухом. На лапе виднелись те же пятна. Несколько крошечных рубашечек — белых, с кружевными воротничками, таких маленьких, что едва помещались на моей ладони. Одна была наполовину обуглена, ткань почернела и осыпалась по краям.

Вещи ребёнка. Младенца, судя по размеру.

Что-то сжалось внутри — холодное, острое, как ледяной коготь, впившийся в сердце.

Я сглотнула, заставила себя дышать, и отодвинула одеяло дрожащими руками.

На дне лежал свёрток.

Грубая серая ткань, стянутая бечёвкой. Узел был завязан так туго, что пальцы скользили, не могли зацепиться. Я огляделась — на кухонном столе лежал нож, старый, с деревянной рукоятью. Схватила его, перерезала бечёвку одним движением. Верёвка упала на пол тихим шелестом.

Я развернула ткань.

Время остановилось.

На сером полотне лежали кости.

Маленькие, почерневшие от огня. Крошечные рёбра, тонкие, как иглы. Позвоночник из косточек размером с горошину. Пальчики рук и ног — такие хрупкие, что казалось, дыхание их рассыплет в прах.

И череп.

Детский череп — не больше моего кулачка, с незакрытым родничком на макушке, с глазницами, которые когда-то смотрели на мир с доверием и любопытством.

Новорождённый. Может быть, неделя от роду. Может, чуть больше.

Сожжённый дотла.

Что-то разорвалось внутри — не метафорически, а физически, словно кто-то взял моё сердце и сжал до хруста. Воздух застрял в лёгких. Мир поплыл, закачался, краски померкли.

Свёрток выскользнул из рук и упал. Кости рассыпались по полу с тихим стуком — каждая в отдельности, как костяшки домино, — и звук этот отдался в голове, в груди, эхом разнёсся по всему телу.

Желудок скрутило судорогой. Я едва успела отползти в сторону, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Снова и снова — пока не осталось ничего, кроме жгучей желчи, пока горло не запылало, пока слёзы не полились сами собой.

Кто мог сделать такое?

Кто мог взять младенца и...

Не могла даже додумать. Не могла представить. Потому что если представлю — сломаюсь окончательно.

Я хотела закричать, но хрупкая ладонь легла мне на рот — ледяная, жёсткая, пахнущая землёй и чем-то горьким. Другая схватила за плечо и рывком развернула.

Надо мной стояла Аойф.

Не знаю, когда она вернулась, не слышала шагов. Просто вдруг она была здесь — бледная, как смерть, с глазами, полными такой боли, что на неё невозможно смотреть.

— Не кричи, — прошептала она, и голос дрожал, ломался на каждом слоге. — Прошу. Они услышат. Они всегда слышат.

Её пальцы впились в моё плечо до синяков.

— Ты не должна была это видеть. Никто не должен.

Я оттолкнула её руку, попятилась, но спина уперлась в стену. Некуда бежать.

— Чьи это кости? — голос вырвался хриплым шёпотом, почти беззвучным. — Чьи?

Аойф закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, за ней вторая, третья.

— Моего сына, — выдохнула она, и слова прозвучали как приговор. — Финна.

Она опустилась на колени рядом с разбросанными костями. Взяла череп в руки — так осторожно, так нежно, словно он мог разбиться от неловкого движения. Прижала к губам, поцеловала туда, где когда-то был родничок.

— Три дня, — прошептала она в мёртвую тишину. — Всего три дня он был со мной. Я кормила его, пела, смотрела, как он спит. Он был таким маленьким, таким тёплым. Пах молоком и чем-то сладким, чистым. Когда засыпал, сжимал мой палец крошечной ладошкой, и я думала — вот оно, счастье. Вот за что стоит жить.

Голос сорвался. Она зажмурилась, и слёзы полились сильнее.

— А потом пришла Рианна. Сказала — пора.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, ледяные, пропитанные такой скорбью, что дышать стало невозможно. Комната сжалась, стены придвинулись ближе. Воздух сгустился, превратился в вязкую массу, которая давила на грудь, не давала вдохнуть.

Я смотрела на Аойф, на маленький череп в её руках, и внутри что-то переломилось. Треснуло, как лёд под ногами, и под ним открылась бездна.

— Пора для чего? — прошептала я, хотя уже знала ответ. Чувствовала его всем нутром.

Аойф подняла на меня глаза — пустые, мёртвые, в которых давно выгорел последний огонёк надежды.

— Для жертвы.