Мы вышли, и люди обернулись, увидели нас, и улыбки расцвели на лицах — искренние, тёплые, приветливые, словно встречали давно потерянного члена семьи, вернувшегося наконец.

— Добро пожаловать! — крикнула одна из женщин, и другие подхватили, и аплодисменты прокатились волной.

Рианна стояла у костра, и когда наши взгляды встретились, она улыбнулась — не холодно, как раньше, а тепло, почти застенчиво.

— Иди, — сказала она, махая рукой. — Садись. Ешь. Сегодня мы празднуем. Возвращение.

Нас усадили за стол — на почётные места, откуда было видно весь круг, всех людей, — и тарелки мгновенно заполнились едой.

Жареное мясо, таявшее на языке, сочное и пряное. Овощи, запечённые с ароматными незнакомыми травами. Хлеб — свежий, тёплый, с хрустящей корочкой и мягкой серединой. Фрукты: яблоки, груши, виноград, лопавший на языке сладким соком.

И вино.

Тёмное, густое, наполняющее кружку почти до краев. Я сделала глоток — сладкое, с лёгкой горчинкой, согревающее, опьяняющее, — и ещё, и ещё, и с каждым глотком мир становился мягче, теплее, менее пугающим.

Рядом Рован сидел молча. Я видела, как он взял свою кружку, понюхал содержимое, нахмурился. Но все вокруг пили, смеялись, и ничего страшного не происходило. Он сделал осторожный глоток. Потом ещё. Плечи опустились, челюсть разжалась, руны на коже светились тише.

Он расслаблялся.

Мы оба.

Рианна поднялась, подняла свою кружку, и все замолчали, обернувшись к ней.

— Сёстры, — начала она, и голос разнёсся по поляне, наполненный силой, властью, но и чем-то тёплым. — Сегодня особенный день. День, которого я ждала десятилетиями.

Она посмотрела на меня.

— Моя дочь вернулась. Та, которая была украдена, скрыта, потеряна для нас. Но теперь она здесь. И мы приветствуем её. Как семью. Как кровь.

Аплодисменты, крики одобрения.

Рианна подняла кружку выше.

— За возвращение! За семью! За то, что мы снова целые!

— За возвращение! — подхватили остальные, и кружки поднялись, и все выпили разом.

Я пила вместе с ними, и тепло разлилось по телу, в голове закружилось приятно, легко.

Музыка заиграла снова — громче, быстрее, — и кто-то начал танцевать. Парочки кружились вокруг костра, смеялись, и в их движениях была свобода, радость, жизнь.

Рован, сидевший рядом, допил своё вино и обернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу — изучающий, оценивающий.

— Ты почти ничего не ела, — заметил он, и в голосе прозвучала забота, смешанная с упрёком. — Нужно больше. Ты до сих пор истощена после всего, что произошло.

Он встал, не дожидаясь ответа, и кивнул в сторону большого котла, висевшего над костром, источавшего аромат, от которого текли слюнки.

— Сейчас принесу что-то горячее. Не двигайся.

И ушёл — через толпу, к костру.

Рианна, стоявшая неподалёку, словно только и ждала этого момента, подошла и скользнула на освободившееся место — плавно, почти незаметно, как тень занимает пространство, оставленное светом.

— Как ты? — спросила она мягко, и рука легла поверх моей на столе. — Чувствуешь себя лучше?

Я кивнула, не доверяя голосу.

Странно, но да. Чувствовала себя... легче.

— Хорошо, — выдохнула Рианна, и её глаза изучали моё лицо, будто запоминали каждую черту. — Ты выросла красавицей. Вылитая я в твоём возрасте.

Рука потянулась, и пальцы коснулись моей щеки — легко, осторожно.

— Жаль только волосы, — добавила она, глядя на неровные пряди. — Что с ними стало? Почему так неровно? Человеческая мода?

Я застыла, и рука инстинктивно потянулась к волосам.

Воспоминание вспыхнуло — мёртвый лес, болотная дева, холодный нож.

— Нет, — выдавила я. — Не мода. Была цена, которую пришлось заплатить.

Она кивнула с пониманием.

— Не переживай. Одно из преимуществ быть лианан ши — красота, подаренная нашей богиней. Волосы, кожа, тело — всё восстанавливается быстрее, чем у людей, чем у обычных фейри. Через месяц, может, два, волосы отрастут и станут длинными, красивыми. Ещё лучше, чем были.

Тепло её ладони было успокаивающим, почти материнским.

Через толпу я видела Рована — он стоял у котла, зачерпывая что-то деревянным половником в миску, но рыжеволосая девушка — Хельга, кажется, — подошла к нему, улыбаясь, заговорила о чём-то, жестикулируя, и он остановился, повернулся к ней, отвечая.

Рианна проследила за моим взглядом и улыбнулась.

— Хельга всегда была разговорчивой. Заболтает кого угодно.

Она налила себе вина из кувшина на столе, отпила.

— Знаю, у тебя много вопросов, — продолжила она. — И я отвечу на все. Честно. Без лжи. Но завтра, когда ты отдохнёшь и наберёшься сил. А пока отдыхайте, празднуйте, почувствуйте дух наших традиций.

Она сделала паузу, и её взгляд снова переместился на Рована.

— И, кстати, я одобряю твой выбор.

Я моргнула.

— Выбор?

Рианна кивнула в его сторону.

— Его. Сына Осеннего Двора. Сильный, могущественный. Красивый, надо признать. И преданный тебе настолько, что готов войти в логово врагов, рискуя жизнью, лишь бы ты была в безопасности.

Глаза блеснули.

— Редкость среди фейри такая преданность. Обычно они слишком горды, слишком эгоистичны. А он... смотрит на тебя так, будто ты единственная, кто важен.

Щёки вспыхнули, и я схватила свою кружку, делая большой глоток, чтобы скрыть смущение.

И странно — вино будто становилось слаще с каждым глотком, гуще, обволакивало язык приторным послевкусием. Где-то далеко, на краю сознания, мелькнула мысль: это неправильно. Но она растворилась прежде, чем я успела ухватиться за неё. Остановиться было всё труднее — каждый глоток тянул за следующим, и голова кружилась приятно, а мир размывался по краям, оставляя чёткими только тепло, музыку, лица.

— Метка связывает нас, — пробормотала я. — Это не обязательно означает, что он...

— Метка усиливает чувства, — перебила Рианна мягко. — Но не создаёт из ничего, дитя. Если бы он ничего не чувствовал, метка сделала бы его покорным, безвольным.

Она указала на Рована.

— А он борется, сопротивляется, сомневается. Это означает, что внутри есть что-то настоящее, отказывающееся подчиняться магии. Что выбирает тебя не из-за метки, а вопреки ей.

Слова легли тяжестью, и я посмотрела на него — Хельга всё ещё говорила, но он уже не слушал, смотрел на меня, и в янтаре читалось нетерпение, желание вернуться.

— Хороший мужчина, — добавила Рианна. — Жаль, что метка делает его жизнь сложнее. Но это исправим завтра. Я, как старшая крови, покажу ритуал. Освободите друг друга. И тогда увидишь — останется ли что-то без магии.

Она встала, похлопав меня по плечу.

— А пока наслаждайся вечером. Ты дома, Мейв. Впервые — по-настоящему дома.

И ушла, растворившись в толпе.

Рован вернулся с миской — дымящейся, ароматной, — поставил передо мной.

— Ешь. Пока горячее.

Я взяла ложку, и наши пальцы коснулись на мгновение — искра пробежала, метка вспыхнула.

Он поймал мой взгляд, и что-то тёмное, голодное зажглось в янтаре.

Желание.

Метка пульсировала сильнее, передавая то, что он чувствовал, что сдерживал.

И я поняла — хочу узнать ответ.

Сегодня.

Пока метка ещё связывает нас. Пока есть время.

***

Праздник продолжался, и музыка становилась медленнее, тягучей. Мелодия арфы переплеталась с низким гулом барабана, создавая ритм, проникающий под кожу, заставляющий кровь пульсировать в такт, принуждающий тело двигаться инстинктивно, без разрешения разума.

Я сидела, допивая вино, и смотрела на танцующих — на то, как они сплетались, как тела двигались синхронно, как между ними не оставалось пространства, только жар, дыхание, близость.

Что-то внутри откликнулось — голод, не осознававшийся до этого момента, тоска по тому, чтобы быть частью этого, частью свободы, читавшейся в каждом движении.

Рован повернулся, и его взгляд переместился по моему лицу — понимающий, знающий.

Метка пульсировала между нами, передавая желание, которое он больше не прятал.

Он встал резко, и рука протянулась — ладонью вверх, приглашение и требование одновременно.

— Танцуй со мной.

Не вопрос. Утверждение.

Я уставилась на протянутую руку, потом на его лицо.

— Ты танцуешь?

Уголок губ дёрнулся.

— Я многое умею, Мейв. Не только править, воевать и бегать по лесам за непослушной девицей.

Щёки запылали жаром, и я взяла его руку, позволяя ему поднять меня, притянуть к себе.

Он повёл меня к кругу танцующих, к костру, и жар от огня облизывал кожу, делая воздух густым, тяжёлым, пропитанным ароматами дыма, вина, цветов, висевших гирляндами над головами.

Рован развернул меня к себе, и руки легли на талию — крепко, уверенно, пальцы впились сквозь ткань свитера, оставляя следы тепла на коже.

Я положила ладони на его плечи, и мышцы под пальцами были твёрдыми, живыми, пульсирующими едва сдерживаемой силой.

Мы начали двигаться — медленно, в такт музыке, — и мир растворился, оставив только нас двоих в пузыре, где время текло иначе, где каждое прикосновение было громче слов, где каждый взгляд был обещанием.

— Когда последний раз танцевал? — выдохнула я, и голос был хриплым.

— Давно. На одном из дворовых праздников. С девушкой из человеческого мира.

Меня кольнула ревность — острая, иррациональная.

— Значит, у тебя слабость к девушкам из мира людей?

Рован усмехнулся — низко, тепло, — и звук прокатился по телу, оставляя дрожь.

— Так получилось. Она хотела вызвать ревность у одного несносного короля. Я помог.

Он притянул меня ближе, убирая последние дюймы, между нами.

— Благородно, — пробормотала я сухо.

— Я известен благородством.

Я фыркнула, и пальцы поднялись выше, к его шее, запутались в медных прядях.

— И где она теперь? Её съели за дерзость?

— Нет. В неё влюбился король Зимнего Двора. Женился. Она королева теперь.

Я замерла.

— Девушка из человеческого мира стала королевой фейри?

— Да. Драматичная история. С охотой, страстями, смертью. Но закончилась хорошо.

Он наклонился, и лоб коснулся моего.

— Значит, возможно, — прошептала я. — Человек и фейри. Вместе.

— Возможно, — выдохнул он. — Если выбирают друг друга.

Тишина легла между нами, тяжёлая.

— И ты? — вырвалось. — Ты выбираешь? Или метка?

Рован замер, и руки обхватили моё лицо.

— Не знаю, где кончается метка и начинаю я. Но когда смотрю на тебя, мир имеет смысл. И плевать на причины. Не хочу терять тебя.

— Я тоже, — прошептала я.

Где-то далеко, на краю затуманенного сознания, мелькнула мысль: а это точно я говорю? Или вино, сладкое, слишком сладкое, делает слова такими лёгкими?

Но она растаяла прежде, чем я успела ухватиться.

— Тогда не будем, — выдохнул он. — Я выбираю тебя Мейв. Сегодня, завтра, всегда.

И поцеловал.

Мир взорвался.

Его губы обрушились на мои — жадно, как обрушивается волна на берег, сметая всё на пути, не оставляя шанса сопротивляться, дышать, думать.

Вкус ударил первым — тёмный, пряный, смесь вина и дыма, чего-то дикого, первобытного, принадлежавшего только ему. Язык проник в мой рот — требовательный, завоёвывающий каждый миллиметр, каждый вдох, — и я открылась, впуская, отдавая, позволяя ему брать всё, что он хотел.

Руки переместились с моей талии ниже, обхватили бёдра, и он поднял меня — одним движением, резко и властно.

Ноги обвились вокруг его бёдер — крепко, лодыжки сцепились за спиной, — и я прижалась к нему так плотно, что не осталось воздуха между нами, не осталось ничего, кроме жара, пульсирующего в том месте, где наши тела соприкасались через слои ткани.

Никаких вопросов "куда", "зачем", "что дальше".

Только абсолютная правильность этого — его рук, державших меня, его губ, пожиравших мои, его тела, несшего меня прочь.

Подчинение. Не разумное, не обдуманное, а инстинктивное, как дыхание, как биение сердца.

Рован двинулся — быстро, уверенно, не отрываясь от моих губ, — прочь от костра, от музыки, от смеха, разносившегося по поляне, в лес, где тени сгущались, где деревья смыкались плотнее, создавая укрытие, иллюзию приватности.

Спина ударилась о дерево — кора впилась сквозь тонкую ткань свитера, шершавая, грубая, — и он прижал меня к стволу. Бёдра толкнулись вперёд, и я почувствовала его — твёрдого, готового, — и выдох вырвался, превратился в стон, поглощённый им.

Его губы оторвались от моих, переместились по подбородку, по шее, нашли пульсирующую точку под ухом и впились — зубы, язык, засос, оставляющий след, метку, видимую всем.

Я задохнулась, запрокинув голову, давая ему больше доступа, и пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, требуя большего.

Руны на его груди ярко загорелись, и магия хлынула между нами, горячая, дикая, смешивая наши сущности.

И что-то внутри меня откликнулось — не человеческая часть, не та, которая жила в мире людей, работала, улыбалась, притворялась нормальной.

Лианан ши.

Она проснулась — сразу, как хищник, чувствующий кровь, — и золото залило зрение, превращая мир в размытые контуры, оставляя чёткими только его лицо, его тело, его душу, светящуюся сквозь кожу, манящую, зовущую.

Голод взметнулся — острый, болезненный и всепоглощающий.

Но другой.

Голод делиться. Отдавать. Брать и возвращать одновременно.

Магия потекла из меня — золотая, светящаяся, тёплая, — и обвила его, проникла под кожу, в кровь, в кости, питая, усиливая, даря то, что лианан ши дарят тем, кого выбирают, а не тем, кого используют.

Силу, долголетие, защиту.

Связь.

Рован застонал — низко, гортанно, — и руны на его коже засветились ярче, ответили на мою магию своей, алой и золотой, сплетающейся с моей, создающей узоры, танцующие между нами.

— Мейв, — выдохнул он сорванным голосом. — Что ты... боги, что ты делаешь со мной?

— Выбираю тебя, — прошептала я в его губы. — Полностью. Без страха.

И он сорвался окончательно.

Одежда исчезла — я не помнила как, не помнила, кто стягивал, кто рвал, — только внезапно кожа прижалась к коже, и жар между нами был невыносимым, обжигающим, но я не хотела отстраниться, не могла.

Он опустил меня на траву — мягкую, но прохладную, влажную от ночной росы, пахнущую землёй и ночными цветами, раскрывающимися только под луной, — и навис надо мной.

Серебряный свет падал на его лицо, высвечивал каждую черту — острую линию скулы, вырезанную из камня, напряжённую челюсть, губы, приоткрытые, дыхание вырывалось тяжёлое, горячее. Медные пряди упали на лоб, прилипли к вискам, мокрые от пота. Янтарные глаза горели — дикие, первобытные, как у хищника, загнавшего добычу и готового впиться клыками.

Мускулы на руках напряглись, когда он оперся ладонями по обе стороны от моей головы — рельефные, твёрдые, каждая линия чёткая под кожей, вены вздулись, пульсировали в такт ударам сердца, и руны побежали по предплечьям алыми линиями.

— Скажи "да", — проговорил он сквозь зубы, и голос был сорванным, хриплым. — Последний раз. Скажи, что хочешь этого. Что хочешь меня.

— Да, — выдохнула я, притягивая его за шею ближе. — Да. Я хочу тебя Рован. Всего. Сейчас.

Низкий звук вырвался из его горла, и руки сорвали последние клочья ткани.

Нижнее белье разорвалось окончательно, упало клочьями на траву. Его штаны исчезли.

Кожа к коже.

Жар ударил, и я задохнулась от интенсивности — его тело было горячим, мускулы твёрдыми под ладонями, когда я провела руками по груди, по животу, ниже, и обхватила его.

Рован зарычал, и бёдра дёрнулись в мою ладонь.

— Мейв, — предостерегающе. — Если продолжишь, это закончится слишком быстро.

Я усмехнулась и сжала сильнее, провела рукой вверх-вниз, медленно. Он застонал, и голова запрокинулась.

— Маленькая ведьма, — выдавил он, и рука схватила моё запястье, оторвала. — Хватит. Я слишком долго терпел, игры оставим для следующего раза.

Он раздвинул мои бёдра шире, устроился между ними, и я почувствовала, как головка уперлась, надавила, и дыхание замерло.

— Смотри на меня, — велел он. — Хочу видеть твои глаза.

Я встретила его взгляд, и он вошёл — одним плавным, неумолимым толчком, заполняя, растягивая.

Крик вырвался сам, и моя спина выгнулась дугой, отрываясь от травы, пятки впились в его бёдра, ногти прочертили линии по плечам.

Рован замер — полностью внутри, не двигаясь, давая телу приспособиться, — и лоб прижался к моему, дыхание смешалось, горячее и рваное.

— Моя, — проговорил он. — Ты моя, Мейв.

— Твоя, — подтвердила я, задыхаясь. — Я выбираю тебя.

— И я тебя, — ответил он. — Несмотря ни на что.

И начал двигаться.

Медленно. Размеренно. Вытаскивался почти полностью, оставляя только головку, заставляя скулить от пустоты, а потом входил снова — глубоко, до упора, — и каждый толчок вытягивал стон, его имя с моих губ.

Рот опустился на мою грудь — губы обхватили сосок, язык провёл медленно, а потом зубы прикусили — не сильно, но ощутимо, больно и сладко одновременно, — и я выгнулась, вцепившись в его медные волосы.

Он засосал сильнее, оставляя метку, красную и яркую, переключился на вторую вершинку, повторил, и каждое прикосновение его рта заставляло что-то внизу живота сжиматься сильнее, туже.

Рука переместилась между нами — нашла то место, где мы соединялись, мокрое, чувствительное, — и пальцы начали двигаться: медленные круги вокруг той точки, пульсирующей, набухшей, и с каждым касанием напряжение взмывало выше.

— Здесь? — выдохнул он в мою кожу. — Вот здесь тебе хорошо?

— Да, — ответила я, и бёдра подались навстречу. — Боги, да, не останавливайся!

Он ускорился — толчки стали жёстче, глубже, пальцы ласкали быстрее, безжалостно, — и звуки заполнили ночь: хлюпанье, плоть о плоть, мои стоны, его тяжёлое дыхание.

Я вдохнула, и новый аромат ударил — его пот, солёный на языке, когда я лизнула его шею, мой, сладковатый, смешанный с чем-то мускусным.

Пик начал подниматься — тяжело, неумолимо, — и я чувствовала каждый дюйм его подъёма, как он заполнял, распирал изнутри, требовал выхода.

— Рован, — задыхалась я, вцепляясь в него. — Я... близко... я сейчас...

— Знаю, — бросил он, и толчки стали яростными. — Чувствую. Давай, Мейв. Кончай для меня. Хочу почувствовать.

Пальцы ускорились, надавили сильнее, и пик обрушился.

Крик разорвал ночь, но его рот накрыл мой — жадно, поглощая каждый звук, каждый стон, глуша крик, — и язык проник внутрь, пил мои всхлипы, и руки на моих бёдрах впились так глубоко в плоть, что завтра будут синяки, тёмные, в форме его пальцев, метки, напоминающие об этой ночи.

Тело содрогалось под ним — пульсирующими волнами, неконтролируемыми, — сжималось вокруг него так сильно, что он застонал в мой рот, и толчки стали хаотичными, но он держался, не позволял себе сорваться, продолжал двигаться сквозь мои спазмы, растягивая моё наслаждение.

Метка полыхнула — золотом, ослепляющим, — и магия излилась из меня потоками, обвила его, и руны на его теле ответили — алые линии побежали ярче, сплетаясь с золотом.

Когда пик наконец схлынул, я обмякла под ним — обессиленная, мокрая, дрожащая, — но Рован не остановился.

Не вышел.

Остался внутри — твёрдый, пульсирующий, всё ещё голодный, — и усмешка растянулась на губах, тёмная и хищная.

— Думала, я закончил? — выдохнул он, и бёдра толкнулись, вытягивая из меня жалкий всхлип. — О нет. Мы только начали.

Он вышел — медленно, мучительно, оставляя пустоту, — и прежде чем я успела запротестовать, перевернул меня.

Резко. Властно.

На живот.

Руки схватили за бёдра, подняли, поставили на колени, и я уперлась ладонями в землю, чувствуя, как трава мнётся под пальцами, как прохлада от земли контрастирует с жаром, исходившим от его тела за спиной.

— Рован, — выдохнула я, оглядываясь через плечо. — Я не могу... слишком чувствительно... мне нужна минута...

— Нет, — оборвал он, и рука легла на мою спину, толкнула вниз, пока грудь не прижалась к траве, а бёдра остались поднятыми. — Не нужна. Ты выдержишь. Выдержишь для меня всё, что я дам.

И вошёл снова — одним толчком, сзади, и угол был другим, глубже, интенсивнее, доставал до мест, не чувствовавшихся в предыдущей позиции, и крик вырвался — новый, более отчаянный.

Пальцы вцепились в траву, вырывая её с корнем, и Рован начал двигаться — жёстче, чем раньше, быстрее, безжалостнее, — и звук наполнил ночь: плоть о плоть, громкий, мокрый, непристойный, его бёдра ударялись о мои ягодицы с каждым толчком.

Рука переместилась в мои волосы — схватила за короткие пряди, потянула, не сильно, но ощутимо, заставляя выгнуться, запрокинуть голову, — и губы нашли шею, прошлись поцелуями, потом зубы впились — сильнее, чем раньше, оставляя глубокий след, метку, видимую всем завтра.

— Моя, — выдыхал он в кожу между укусами. — Моя. Моя совершенная, прекрасная Мейв.

Слова обжигали, и что-то внутри откликнулось — лианан ши, просыпавшаяся снова, не утихавшая, только разгоравшаяся сильнее с каждым толчком.

Золото хлынуло из меня — резко, как прорвало плотину, — обвило его тело, проникло под кожу, и я почувствовала его изнутри: как магия течёт по его венам, как усиливает каждый удар сердца, как руны запылали ярче, отвечая, сплетаясь с моим золотом, создавая что-то новое, багряное, пульсирующее между нами.

— Мейв, — простонал Рован, и голос сорвался. — Твоя магия... боги, это... я чувствую тебя везде, внутри, снаружи...

Он не договорил, просто ускорился, и рука снова переместилась под меня, между ног, нашла ту точку — набухшую, пульсирующую, так чувствительную, что когда пальцы коснулись, искры взорвались, — и начал ласкать, медленные круги, синхронно с толчками.

— Да, — выдавила я сквозь стоны. — Боги, да, не останавливайся, пожалуйста...

Слова превратились в бессвязный поток, и он продолжал, не замедляясь, и каждое касание пальцев, каждый толчок выше, глубже толкали меня к краю, к той точке, где кончается контроль и начинается хаос.

Запах заполнил пространство вокруг — новый: что-то мускусное, тяжёлое, исходящее от нас обоих, смешанное с ароматом измятой травы, земли, ночных цветов, магии, искрящей в воздухе.

Напряжение нарастало — глубже, тяжелее, начиналось где-то в основании позвоночника, ползло вверх, заполняя, распирая, требуя выхода, — и пальцы ускорились, толчки стали яростными, и когда напряжение достигло предела, Рован выдохнул:

— Кончай. Сейчас. Для меня.

И мир взорвался второй раз.

Крик застрял в горле, превратился в беззвучный вой, потому что не хватило воздуха, и тело содрогалось, сжималось вокруг него пульсирующими спазмами, такими сильными, что он застонал, и толчки стали хаотичными, но он держался, стиснув зубы, не позволяя себе кончить, продолжая двигаться, растягивая наслаждение до той грани, за которой была только белая пустота.

Когда спазмы наконец стихли, я рухнула на траву — лицом вниз, не в силах держать себя, — но Рован не вышел, не отпустил.

Просто лёг сверху — тяжёлый, горячий, мокрый от пота, — и дыхание обжигало шею, где уже красовалась метка от его зубов.

— Ещё не закончили, — прошептал он мне в ухо.

Через мгновение он перекатился, утягивая меня с собой, и я оказалась сверху — на его груди, оседлав его. Он всё ещё был внутри, твёрдый, готовый, и когда сила тяжести потянула меня вниз, он вошёл глубже, чем раньше, под новым углом, и я задохнулась.

Мозолистые, широкие ладони легли на мои бёдра — крепко, направляя, — и он приподнял меня, опустил, задавая ритм.

— Двигайся, — велел хрипло, и янтарные глаза горели снизу, дикие, голодные. — Покажи мне, как сильно ты хочешь меня. Возьми то, что нужно.

Я начала двигаться — неуверенно сначала, находя ритм, угол, — а потом быстрее, увереннее, беря контроль, и лианан ши пела, направляла движения, делала их инстинктивными, грациозными, соблазнительными.

Рован смотрел снизу, и на лице было благоговение, смешанное с голодом.

— Боги, — простонал он, и руки поднялись выше, обхватили грудь, большие пальцы провели по соскам, щипнули. — Ты такая... такая невероятно красивая Мейв. Моя, берущая то, что хочет.

Потом он перенял контроль — полностью, безоговорочно, — и руки на моих бёдрах стали командой, которой я не могла не подчиниться. Властные. Уверенные. Абсолютные. Я отдалась этому, позволила телу двигаться инстинктивно, всё быстрее, всё глубже, и мир сузился до ритма между нами. Мокрые звуки плоти о плоть заполнили ночь — откровенные, непристойные, прекрасные.

Моя рука потянулась инстинктивно, без мысли, и пальцы коснулись его уха, острого, поднимающегося из медных волос, провели по краю, обвели кончик.

Рован застонал — низко, сорванно, — и бёдра дёрнулись вверх, толчок стал резким, глубоким, вырывая из меня крик.

— Мейв, — проговорил он предостерегающе, и в глазах загорелось что-то опасное. — Не трогай их. Уши... они очень чувствительны у фейри. Если продолжишь, я не смогу контролировать себя.

Улыбка тронула мои губы — провокационная, дерзкая. Я наклонилась вперёд, и он почти выскользнул из меня — осталась только головка, пульсирующая, дразнящая пустотой. Губы коснулись его уха, прошлись по острому краю.

— Если бы я знала раньше, насколько это чувствительно...

Мой язык скользнул медленно от основания до кончика, обвёл, потом губы обхватили мочку, засосали, и зубы прикусили — не сильно, но ощутимо.

Дикий звук вырвался из его горла. Ладонь легла на мою щеку, развернула лицо к себе, и рот накрыл мой с такой жадностью, что дыхание перехватило. Язык проник внутрь, пил мои всхлипы, доминировал, завоёвывал.

Через мгновение он оторвался, и руки переместились на мои бёдра.

— Достаточно игр, — выдохнул он сквозь зубы.

И насадил меня обратно — одним резким, безжалостным движением, заполняя до предела, вырывая крик.

Руки схватили меня за бёдра — так сильно, что боль полыхнула алым, — и он начал двигать мной, поднимать, опускать в бешеном ритме, толкаясь вверх навстречу, и контроль исчез, остались только инстинкт, голод и одержимость.

Я держалась за его плечи, за грудь, царапала руны ногтями, и мускулы под ладонями были твёрдыми, вздутыми от напряжения, каждая линия чёткая, рельефная, вены на предплечьях пульсировали, и кожа была горячей, скользкой от пота.

Запах изменился — стал более животным, диким, чем-то первобытным, высвобождающимся, когда фейри терял контроль, когда зверь внутри вырывался наружу.

Напряжение нарастало снова — быстрее, яростнее, — и я чувствовала, как он близко, как тело напрягается под моим, как дыхание сбивается окончательно.

— Вместе, — выдохнул он, и пальцы между нами ласкали быстрее, жёстче, безжалостно. — Кончай со мной.

И пик обрушился в третий раз — разрушительнее, чем прежде, — и на этот раз он последовал за мной.

Выдохнул моё имя, толкнулся последний раз, и я почувствовала, как он пульсирует, изливается внутрь — горячо, глубоко, заполняя до краёв, — и магия взорвалась.

Золото и алый сплелись так плотно, что стали одним — багряным, пульсирующим, — и жжение коснулось моего запястья, как раскалённое железо, прижатое к коже.

Я вскрикнула, но он держал крепко, не давая дёрнуться, пока жжение не стихло, превратилось в тепло.

Мы рухнули на траву — рядом, запутанные, мокрые, — и он перекатился, притянул меня на грудь, и руки обхватили, не давая уйти.

Дыхание было единственным звуком — рваное, отчаянное.

Я лежала, слушая, как бьётся его сердце под ухом — быстро, сильно, живо, — и тело всё ещё вздрагивало от остаточных спазмов, от магии, искрящей на коже.

Через долгую минуту я подняла руку — тяжёлую, дрожащую, — и замерла, не веря глазам.

На запястье, где кожа была чистой, теперь светился узор.

Багряный. Алый, как его магия, как кровь.

Руны, сплетённые в сложный орнамент, изящный и смертельно красивый, обвивали запястье, как браслет, пульсировали тем же светом, что руны на его теле.

— Что это? — выдавила я, и голос был хрипом, сорванным после криков. — Откуда... как...

Рован приподнялся на локте, и его взгляд переместился на моё запястье. Губы растянулись в улыбке — медленной, торжествующей, хищной и довольной.

— Моя магия, — сказал он просто, и голос был наполнен абсолютным удовлетворением. — И моя метка.

Пальцы обхватили моё запястье — осторожно, нежно, как держат что-то бесценное, — и провели по рунам, заставляя их вспыхнуть. Они откликнулись только на его прикосновение, признали владельца.

— Теперь я пометил тебя, — продолжил он тихо, и в янтарных глазах плясал триумф, смешанный с чем-то более глубоким, нежным, вечным. — Безоговорочно. Окончательно. Так, что каждый — каждый фейри, каждая лианан ши, каждое проклятое существо в Подгорье и за его пределами — будет знать, что ты принадлежишь мне.

Он притянул меня ближе, и лоб прижался к моему, и дыхание смешалось снова.

— Я выбираю тебя своей парой, Мейв, — прошептал он, и слова были клятвой, обещанием, печатью. — Сегодня. Завтра. Во всех жизнях, которые будут после этой. Ты моя. Моя королева.

Слова ударили беспощадно, украв остатки дыхания, и я смотрела на него — на серьёзность в лице, на то, как он ждал ответа, не требуя, просто ожидая, — и внутри что-то огромное разлилось, заполняя каждую пустоту, каждую трещину в душе.

— Я даже не знаю, кто я до конца, — прошептала я, и голос дрожал. — Что я.

— Знаешь, — возразил он, и пальцы погладили мою щёку. — Ты моя. И этого достаточно. Этого всегда будет достаточно.

Теперь он поцеловал меня мягко, как целуют обещание, клятву, длящуюся вечность, — и я ответила, позволяя его словам проникнуть глубже, укорениться там, где пытались вырасти сомнения.

Рован притянул меня на грудь, и я устроилась, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Пальцы скользнули по багряному узору на моём запястье — он пульсировал в такт с его сердцебиением.

Связь. Настоящая, взаимная, нерушимая.

— Что бы ни случилось завтра, — прошептал он в темноту, в мои волосы, — что бы ни сказала Рианна, что бы ни предложила, помни — моя магия теперь в твоей крови. Моя метка на твоей коже. Нас не разделить. Никому и никогда.

Я кивнула, не открывая глаз, и усталость накрыла волной — тёплой, тяжёлой, убаюкивающей.

Музыка где-то вдалеке затихла окончательно, праздник закончился, последние голоса растворились, и осталась только ночь, звёзды над головой, тепло его тела под моим.

Я закрыла глаза, и сон накрыл — глубокий, абсолютный, без кошмаров, — и последней мыслью, прежде чем провалиться полностью, было:

Здесь, в его руках, я дома.