Два слова.

Дитя моё.

Они легли между нами — тяжёлые, как надгробные плиты, холодные, как лёд посреди зимы. Мир, только что начавший обретать очертания после хаоса портала, снова качнулся, поплыл, отказываясь складываться во что-то понятное.

Я стояла, держась за камень одной рукой, чтобы не рухнуть, и смотрела на женщину, вышедшую из тени между деревьями. На её лицо — безупречное, нечеловеческое. На голубые глаза, горящие в сумраке, как два факела, пронзающие тьму. На улыбку, холодную и торжествующую, но с чем-то тёплым в глубине — чем-то, что я не могла понять, не могла принять.

Дитя моё.

Что это значит? Кто она такая? И почему смотрит на меня так, словно узнаёт, словно имеет право на меня, на моё тело, на мою душу?

Рован зарычал — низко, гортанно, звук скорее звериный, чем человеческий — и шагнул вперёд, заслоняя меня собой. Живой щит из мышц и решимости между мной и этой женщиной, внушавшей страх одним своим присутствием.

Руки сжались в кулаки. Руны на его коже вспыхнули ярче — золото и алый переплелись, создавая узоры, пульсирующие под тканью рубашки, освещающие сумрак вокруг нас призрачным, тревожным светом.

— Назови себя, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Каждое слово было пропитано угрозой, обещанием насилия, если ответ окажется неправильным. — И объясни, какого чёрта ты имеешь в виду под этими словами.

— Меня зовут Рианна, — сказала она, и имя прозвучало как заклинание, как эхо из прошлого, которое я не помнила, но которое отзывалось где-то глубоко внутри. — Я верховная жрица лианан ши. И я мать Мейв.

Слова повисли в воздухе, и тишина, что последовала, была оглушительной.

Мать.

Я отшатнулась — инстинктивно, резко, пока спина не уперлась в холодный камень портала. Холод прожёг ткань кофты, но это было ничто по сравнению с тем холодом, разлившимся в груди.

— Ты лжёшь, — вырвалось хрипло. — Моя мать... она погибла. Мои родители погибли в аварии, когда мне было пять лет. Дейрдре рассказывала. Показывала фотографии, документы...

— Всё это ложь, которую она создала, — перебила Рианна, и в голосе прозвучало что-то болезненное. — Документы можно подделать. Фотографии — найти. Воспоминания ребёнка — исказить.

Она шагнула ближе. Рован мгновенно преградил ей путь, руки раскинуты в стороны, как крылья хищной птицы.

— Ни шагу ближе, — прорычал он. — Или я не отвечаю за последствия.

Рианна остановилась, но взгляд не сдвинулся с меня, игнорируя его угрозу.

— Ты не имеешь права запрещать, сын Осеннего Двора, — произнесла она, и голос был мягким, обволакивающим, как бархат, но под ним чувствовалась сталь. — Это не твоё дело. Это между мной и ней. Семейное.

— Всё, касающееся Мейв, — моё дело, — огрызнулся Рован, и мышцы на спине напряглись так сильно, что швы рубашки затрещали. — Так что отвечай, пока я ещё спрашиваю вежливо.

Намёк на "невежливо" висел в воздухе, острый и опасный.

Рианна наклонила голову набок — движение плавное, изящное, почти птичье — и голубые глаза скользнули с Рована обратно на меня, проникая сквозь него.

— Я не хочу причинить ей вреда, — сказала она, и голос стал мягче, почти нежным, материнским. Что-то внутри меня дрогнуло против воли. — Наоборот. Я искала её так долго, так отчаянно, пересекла столько границ, пожертвовала столькими годами... и вот она здесь. Живая. Невредимая. Наконец.

Она сделала ещё шаг.

— Стой, — зарычал Рован. — Последнее предупреждение.

Женщина остановилась. Руки поднялись — ладонями вверх, пальцы растопырены, жест примиряющий. Но я не верила ему, не верила ни единому движению.

— Я не пришла воевать, — сказала она мягко. — Не пришла угрожать. Не пришла забирать силой.

Она посмотрела на меня, и улыбка стала теплее, почти человечной.

— Я пришла за своей дочерью. За тем, что Дейрдре украла у меня много лет назад.

Дочерью.

Звук этого слова застрял в ушах, отдавался эхом. Я попыталась вдохнуть — воздух застрял где-то на полпути, лёгкие отказывались работать. Пальцы сжались на шершавом камне за спиной так сильно, что кожа на костяшках натянулась до белизны.

— Это... — начала я, но горло сжалось, и дальше не было слов.

— Аварии не было, — сказала Рианна тихо, и каждое слово падало, как камень в воду. — Дейрдре солгала тебе. Забрала в ночь твоего пятого дня рождения, пока я спала. Доверяла ей, любила как сестру. Не ожидала предательства.

Пятый день рождения.

Я попыталась вспомнить — хоть что-то, хоть проблеск.

И нашла.

Обрывки. Вспышки.

Женский голос, мягкий и певучий, напевает колыбельную — не ту, что пела Дейрдре, другую, с незнакомыми словами.

Тёплые пальцы расчёсывают мои волосы, медленно, осторожно, распутывая узелки.

Смех. Чей-то лёгкий, радостный смех, и я смеюсь в ответ, тянусь к чему-то яркому, блестящему.

А потом — темнота. И голос Дейрдре, уже знакомый, но напряжённый: "Всё хорошо, малышка. Теперь ты в безопасности. Обещаю."

Я обхватила себя руками за рёбра, сжимая так сильно, что пальцы впились в кожу сквозь ткань.

— Но это не может быть правдой. Дейрдре не могла солгать обо всём. Не могла украсть меня. Она любила меня, заботилась. Жертвовала всем ради меня. Разве она могла?

Рианна шагнула ближе, игнорируя холодную ярость Рована. В голубых глазах мелькнуло что-то болезненное, почти отчаянное.

— Я проснулась, и тебя не было. Только пустая кровать и записка, где она писала, что спасает тебя. От меня. От наших традиций. От судьбы, которую я выбрала для тебя.

Судьба.

Какая судьба может быть настолько страшной, что родная сестра решится на такое?

Я покачала головой — медленно, отрицая.

— Зачем? Зачем ей лгать? Придумывать аварию, похороны, смерть родителей?

— Чтобы ты не искала меня, — ответила Рианна. — Чтобы не задавала вопросы. Легче поверить, что мать мертва, чем что она где-то есть.

Её голос дрогнул. Она провела ладонью по лицу, смахивая влагу с уголков глаз. Впервые за весь разговор маска холодной уверенности дала трещину.

— Десятилетия, — продолжила Рианна глухо. — Я искала тебя десятилетия. Каждый закат ложилась спать с твоим именем на губах. Каждый рассвет просыпалась с надеждой, что сегодня найду хоть след.

Она посмотрела на меня, и в глазах была такая боль, что дышать стало трудно.

— И вот ты здесь. Моя дочь. Живая.

Дочь.

Это слово звучало странно. Неправильно.

И одновременно... знакомо. Словно я всегда ждала его.

Тишина затянулась. Рован застыл, но напряжение исходило от него волнами.

Я оттолкнулась от камня, делая шаг вперёд на подкашивающихся ногах.

— Дейрдре. Где она?

— У меня, — Рианна вытерла лицо тыльной стороной ладони. — В безопасности. Ждёт тебя.

— Письмо, — я сделала ещё шаг. — Ты написала ей письмо с угрозами. А потом в её комнате появился зверь. Это ты?

— Письмо — да, — призналась Рианна без колебаний. — Я была зла. Писала на эмоциях. Сестринская ссора. Но я не хотела её смерти. Никогда.

Она шагнула ближе.

— Зверь — не моё дело. У нас много врагов. Тех, кто хотел бы видеть нас мёртвыми. Дейрдре это поняла и пришла ко мне за защитой.

— К той, кто угрожал ей, — я не удержалась от сарказма.

— К сестре, — поправила Рианна. — Которая, несмотря на всё, единственная, кто может её спасти. И тебя тоже.

Она протянула руку.

— Один вечер, Мейв. Дай мне шанс объяснить. Показать, кто ты на самом деле. Откуда пришла.

Кто я.

Вопрос, преследовавший меня всю жизнь.

Дейрдре никогда не отвечала прямо. Отводила взгляд, меняла тему, уходила от разговора.

Теперь я понимаю почему.

Я посмотрела на Рована — на янтарные глаза, полные страха за меня. На сжатую челюсть. На руны, тускло светящиеся на коже. Через метку я чувствовала его ужас, отчаяние, желание схватить меня и бежать прочь.

Но также — понимание. Он знал, что я не могу уйти, не узнав правды.

— Не слушай её, — голос Рована был низким, предостерегающим. — Это может быть ловушкой.

— Может быть, — согласилась Рианна спокойно. — Но разве она не имеет права узнать правду?

Она посмотрела на меня, минуя Рована.

— Я вижу метку. Золотую нить между вами. Ты поставила её не понимая, в ту ночь, когда лианан ши впервые проснулась в тебе. Я знаю, что она связывает вас против воли, — продолжила Рианна. — Заставляет чувствовать эмоции друг друга. Это не связь, дитя. Это цепь.

Она сделала паузу.

— Я могу научить тебя разорвать её. Без боли. Без последствий. Для вас обоих.

Разорвать.

Освободить Рована от того, что я сделала с ним. Освободиться самой. Перестать чувствовать его желания, его страх, его гнев, его отчаяние каждый раз, когда я в опасности.

Это ведь то, чего мы оба хотим?

Или...

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Что ты хочешь взамен?

— Шанс быть твоей матерью. Вернуть то, что у меня украли.

Она развернулась.

— Приди в наше поселение. Поговори с Дейрдре. Услышь обе стороны. А потом решишь сама — останешься или уйдёшь с ним.

Она двинулась между деревьями, но я окликнула:

— Откуда мне знать, что она действительно там? Что ты не лжёшь?

Рианна обернулась.

— Не знаешь. Поэтому и приглашаю проверить. Я не держу её в плену и не собираюсь держать тебя.

Она кивнула в сторону леса.

— Недалеко. И там все ответы.

Рован схватил меня за запястье — крепко, до боли.

— Мейв, нет. Она говорит то, что ты хочешь услышать. Заманивает.

Я посмотрела на него. Страх в его глазах был настолько осязаемым, что я почувствовала, как он сжимает мою грудь, давит на рёбра.

Но если Дейрдре там... если ей нужна помощь...

— Может быть. Но если Дейрдре там... если ей нужна помощь... я не могу просто уйти.

Даже если это ловушка.

Даже если это разрушит всё, во что я верила.

— Тогда я иду с тобой, — его голос не терпел возражений. — И не отхожу ни на шаг.

Я кивнула.

— Спасибо.

Рианна наблюдала за нами, и что-то похожее на одобрение мелькнуло на её лице.

— Идёмте.

Тут же из тени леса вышли четыре девушки — молодые, в простых тёмных платьях с капюшонами, наброшенными на головы, скрывающими часть лиц, но не золотые глаза, светящиеся в сумраке тихим, любопытным светом.

Одна — совсем юная, рыжеволосая, не старше шестнадцати, с косой, переброшенной через плечо, качающейся при каждом шаге. Другая — постарше, с серебристыми прядями, вплетёнными в чёрные волосы, создающими узор, похожий на лунный свет на тёмной воде. Две оставшиеся — близнецы, судя по одинаковым лицам, одинаковым движениям, одинаковой манере наклонять голову набок, когда смотрели на нас.

Они не выглядели как воительницы, готовые к бою. Не было в них той хищной грации, что я видела у фейри Осеннего Двора. Скорее они казались обычными девушками из деревни — застенчивыми, осторожными, но не враждебными, с искренним любопытством в глазах.

Рыжеволосая шагнула вперёд первой и склонила голову в лёгком поклоне — движение было почтительным, как кланяются гостю, которого давно ждали.

— Добро пожаловать, — сказала она тихо, и голос звучал мягко, без намёка на угрозу. — Мы проводим вас до поселения. Лес здесь... сложный. Тропы запутаны, и без проводника легко заблудиться. Особенно в сумерках.

Рован наклонился ко мне, и губы коснулись уха, когда прошептал:

— Слишком мирные. Это неправильно. Лианан ши — хищники, а эти ведут себя так, словно приглашают гостей на праздник.

Я прикусила губу, не отрывая взгляда от девушек, и прошептала в ответ:

— Может, не все они хотят войны.

Но даже произнося это, я не верила собственным словам.

Рыжеволосая улыбнулась шире, и в улыбке не было обиды, только лёгкое понимание.

— Мы не притворяемся, — сказала она просто, и искренность в голосе была такой осязаемой, что на мгновение я устыдилась. — Обещаю. Вы сами увидите, когда придёте. И Дейрдре действительно ждёт. Очень волнуется за вас.

Имя тётки ударило по сердцу, заставляя его сжаться, а потом забиться быстрее, отчаянно.

Дейрдре.

Живая. В безопасности. Ждёт меня.

Которая либо спасла меня от страшной судьбы, рискуя всем, жертвуя своей жизнью ради того, чтобы я была свободна.

Либо украла меня у матери, разрушив семью, обрекая ребёнка на жизнь в неведении и лжи.

И я не знала, что хуже — узнать, что меня спасли, или что меня украли.

Но так или иначе, я должна была узнать правду. Какой бы болезненной она ни оказалась.

Я сжала руку Рована — крепко, так крепко, что костяшки пальцев побелели, — и повернулась к нему, встречая янтарный взгляд.

— Хорошо, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, твёрже, чем чувствовала себя внутри. — Идём.

Рован выдохнул — тяжело, словно каждое слово стоило ему усилий, — но кивнул. Рука сжала мою в ответ, давая обещание без слов: что бы ни случилось, он будет рядом.

— При первом признаке опасности, — сказал он низко, глядя мне в глаза, — первом же намёке на то, что что-то идёт не так, я хватаю тебя и бегу. И не важно, что ты скажешь, не важно, будешь ли сопротивляться. Я вытащу тебя оттуда. Без споров, без обсуждений.

Я кивнула, понимая, что это не просьба, а констатация факта.

— Без споров.

Рианна развернулась, плащ взметнулся за спиной, как тёмное крыло.

— Идёмте, — сказала она. — Нам стоит поторопиться. Сумерки здесь опасны. Даже для нас.

Она двинулась между деревьями, шаги были бесшумными, почти призрачными, и четыре девушки последовали за ней — так же тихо, так же плавно, словно скользили над землёй, а не шли по ней.

Мы двинулись следом, держась за руки. Лес сомкнулся вокруг нас плотной, давящей стеной — деревья стояли так близко, что ветви тянулись к нам, цепляясь за одежду, за волосы, шептали что-то на ветру, которого не было. Предупреждали, может быть, или проклинали, но слов я не различала, только шелест, похожий на шёпот умирающих.

Рован не отпускал мою руку ни на секунду — пальцы сжимали крепко, почти до боли, но я не жаловалась. Его прикосновение было единственным, что удерживало меня от того, чтобы просто остановиться посреди этого проклятого леса и отказаться идти дальше.

Я шла к ответам.

К правде, которая либо освободит меня от оков прошлого, либо разрушит всё, что я знала о себе, о Дейрдре, о жизни, которую прожила.

И не было пути назад — только вперёд, в сумрак, сгущающийся с каждым шагом, в неизвестность, пугающую больше, чем любая угроза, любой враг.

Потому что иногда правда страшнее любой лжи.

И я шла навстречу ей, держась за руку фейри, который поклялся защищать меня, даже если это будет стоить ему жизни.

И надеялась — отчаянно, безнадёжно, — что этого не случится.

Что мы оба выйдем из этого живыми.

И целыми.

***

Девушки шли впереди, переговариваясь тихо между собой — слова неразборчивые, но интонации лёгкие, обыденные, словно они просто гуляли по лесу, а не сопровождали двух чужаков к своему поселению.

Рыжеволосая обернулась, поймала мой взгляд и улыбнулась — застенчиво и тепло.

— Меня зовут Хельга, — сказала она. — Если хочешь знать.

Я кивнула, не доверяя голосу.

— Ты похожа на Рианну, — продолжила Хельга, и в голосе была искренность. — Глаза. Форма лица. Мы все заметили сразу, когда она показала нам твоё изображение. Сказала, что наконец нашла свою дочь.

Дочь.

Слово не переставало звучать странно, неправильно, будто оно не могло относиться ко мне.

— Мы так рады, что ты пришла, — добавила одна из близняшек, а может, обе — я не могла различить. — Рианна так долго ждала. Так скучала.

Но что если это ложь? Что если они просто хорошо играют роль? Что если Дейрдре не там? Или там, но не жива, не в безопасности, а...

— Хватит, — прошептал Рован, сжимая мою руку. — Перестань думать. Просто иди. Увидим — разберёмся. Но пока — не верь ни единому слову.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало, билось, разрывалось между желанием поверить и страхом быть обманутой.

Мы шли дальше — сквозь лес, сквозь сумрак, сквозь тишину, давящую на плечи, на грудь, заставляющую пригибаться ниже.

И вдруг лес расступился — деревья отодвинулись, словно занавес на сцене, открывая то, что скрывали.

Поляна.

Я замерла на краю, не в силах сделать ни шага дальше, и просто смотрела, пытаясь осознать, поверить в то, что видела.

Свет здесь был другим — не холодным сумраком, царившим в лесу, а мягким, золотистым, словно последние лучи заходящего солнца, пойманные в янтарь и рассеянные по воздуху. Он не исходил ни от солнца, которого не было на небе, ни от луны, ещё не взошедшей. Просто существовал — тёплый, обволакивающий, заставлявший всё казаться... безопасным.

Дома стояли по краю поляны, и каждый был чудом, не должным существовать в реальном мире.

Не построенные — выращенные.

Стены из живых ветвей переплетались так плотно, что не видно было просветов. Крыши из листьев и мха. Окна без стекла, лишь с лёгкими занавесками из ткани, колыхающимися на ветру, впускающими внутрь свет и воздух.

Лозы с цветами вились по стенам, поднимались к крышам, свешивались с карнизов — бледно-голубые, светящиеся в сумраке призрачным светом, источающие аромат сладковатый и дурманящий. От него голова кружилась, но не неприятно, а скорее убаюкивающе, будто после глотка тёплого вина.

Между домами пролегали дорожки из гладких камней, отполированных до блеска временем и бесчисленными шагами. По краям росли серебристые травы с листьями, шелестящими при малейшем движении воздуха, создающими звук, похожий на далёкий шёпот, на колыбельную на незнакомом языке — не понятную, но успокаивающую.

В центре поляны — источник.

Вода текла из расщелины в скале, поднимавшейся из земли, словно спина проснувшегося великана, и падала в круглую каменную чашу, сверкая, как расплавленное серебро. Звук был мелодичным, ритмичным, похожим на биение сердца земли. Я поймала себя на том, что дыхание подстраивается под него — вдох, выдох, вдох, выдох, — замедляясь, успокаиваясь.

И люди.

Много людей.

Женщины — лианан ши — в платьях светлых оттенков, развевающихся вокруг них, словно лепестки цветов, подхваченные ветром. Они собирались у большого костра в центре поляны — языки пламени поднимались высоко, отбрасывая танцующие тени на землю, на лица, на стены домов.

Несколько накрывали длинные столы вокруг костра — расстилали льняные скатерти, расставляли деревянные тарелки и кружки, раскладывали столовые приборы, поблёскивающие в свете огня. Другие приносили еду — корзины с хлебом, горшки с чем-то дымящимся, пахнущим так аппетитно, что желудок свело, напоминая, что я давно не ела ничего нормального, кроме куска хлеба в доме Дейрдре. Ещё несколько развешивали гирлянды между деревьями — цветы и ленты, колыхающиеся на лёгком ветру, создающие иллюзию праздника, радости, жизни.

И мужчины.

Я не могла отвести взгляд.

Они были здесь. Живые. Целые. Не скованные цепями, не запертые в клетках, не сломленные.

Несколько помогали женщинам переносить скамейки к столам, смеясь, подшучивая друг над другом. Один играл на флейте — тихую, медленную мелодию, разносящуюся по поляне, обвивающую слух, заставляющую замедлять шаг, прислушиваться. Другой стоял у костра, помешивая что-то в большом котле. Аромат, поднимавшийся от него, был густым, пряным.

А у источника — пара.

Молодая женщина с длинными чёрными волосами, заплетёнными в сложную косу, и мужчина высокий, с широкими плечами, с бородой, тронутой первой сединой. Они сидели на краю каменной чаши, босыми ногами касаясь воды. Она что-то рассказывала, жестикулируя, а он слушал, улыбаясь. Потом наклонился и поцеловал её — легко, нежно, словно целовал самое дорогое, что есть в мире.

Поцелуй не был принуждённым. Не был отчаянным, как последний перед смертью.

Был... счастливым.

Рован стоял рядом, неподвижный, словно статуя. Молчание, исходившее от него, было красноречивее любых слов.

Шок. Непонимание. Недоверие, смешанное с чем-то ещё — сомнением, может быть, в том, что он так уверенно утверждал совсем недавно.

— Это не может быть правдой, — выдохнул он наконец, и голос был хриплым. — Лианан ши не живут так. Они не... они убивают мужчин, питаются ими до смерти. Это их природа.

— Была их природой, — поправила Рианна, останавливаясь рядом и глядя на поляну с чем-то похожим на материнскую гордость. — Когда выбора не было. Когда нас преследовали, убивали, загоняли в углы, заставляя выживать любой ценой.

Она повернулась к нему.

— Но здесь — карман между мирами. Место, где нас никто не найдёт, не тронет. Где мы можем жить по-другому. Без крови, без смертей, без страха.

Голос стал мягче.

— Мужчины, которые здесь, пришли добровольно. Знают, кто мы. Что мы. И выбрали остаться, потому что связь с лианан ши даёт не только нам силу, но и им — долголетие, здоровье, защиту от болезней, убивающих смертных.

Она указала на пару у источника.

— Кормак и Айслинг. Вместе восемь лет. Скоро родится их первый ребёнок.

Ребёнок.

— Это невозможно, — прошептал Рован. — Лианан ши не могут... дети от людей...

— Могут, — перебила Рианна. — Если связь настоящая. Если любовь есть, а не только голод.

Она посмотрела на меня.

— Твой отец был человеком, Мейв. Я любила его. Но он испугался, когда узнал, что я беременна. Испугался того, кем станет ребёнок, и сбежал.

Голос не дрогнул, словно это была старая рана, давно зажившая, оставившая только шрам.

— Обычная история. Ничего сверхъестественного. Просто трусость.

Она развернулась.

— Идёмте. Дейрдре ждёт.

Я пошла, и Рован следовал за мной — молча. Но я чувствовала, как его хватка на моей руке ослабевает, как напряжение тает с каждым вдохом этого странного, тёплого воздуха.

Что-то было не так.

Воздух здесь был слишком сладким. Свет — слишком мягким. Всё вокруг шептало: "Доверься. Расслабься. Здесь безопасно."

Но где-то глубоко внутри, в той части меня, которая всё ещё помнила холод мёртвого мира и звериный оскал опасности, тихий голос предупреждал:

"Это неправильно."

***

— Где она? Где Дейрдре? Я хочу её видеть, — выдохнула я. — Немедленно.

Рианна указала на один из домов — ближайший к краю поляны, с верандой, увитой теми же светящимися цветами.

— Там, — сказала она, кивнув. — Иди. Она внутри.

Я не ждала больше ни секунды.

Взлетела на ступени веранды — не помня, как пересекла поляну, не помня шагов, только ощущение, что сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, — и рука дёрнула за ручку двери так резко, что та распахнулась с треском, ударившись о стену.

Дейрдре сидела у окна.

В старом кресле с высокой резной спинкой, с чашкой в руках, из которой поднимался тонкий столб пара, вьющийся в воздухе. Свет из окна падал на её лицо — мягкий, золотистый, высвечивающий каждую морщинку, каждую прядь седины в тёмных волосах, каждую черту, которую я знала наизусть, любила больше всего на свете.

Когда дверь распахнулась, она обернулась.

— Мейв, — выдохнула она, и голос дрогнул, сломался на моём имени.

Чашка выпала из рук — словно пальцы разжались сами, не в силах больше держать что-то такое незначительное. Керамика разбилась о каменный пол с громким звоном.

— Дитя моё. Наконец. Ты здесь.

Я сорвалась с места — через комнату, и рухнула в её объятия так сильно, что мы обе пошатнулись, едва удержали равновесие.

Руки обхватили меня — крепко, отчаянно, словно она боялась, что я исчезну, растворюсь в воздухе, если отпустит, — и я уткнулась лицом в её плечо, вдыхая запах, который был домом, безопасностью, всем, что я знала и любила: лаванда, смешанная с чем-то древесным, с дымом от очага, с травами, которые она всегда носила в кармане платья.

Рыдания вырвались — такие сильные, такие отчаянные, накопленные за дни страха, неизвестности, отчаяния, что тело тряслось, не в силах больше удерживать внутри всё то, что я запирала, пряталась от самой себя.

— Я думала... думала, ты мертва, — выдавила я сквозь всхлипы, и слова тонули в ткани её платья, влажной теперь от моих слёз. — Думала, они убили тебя, тот зверь, та кровь, и я опоздала, не успела найти, не смогла помочь...

— Тсс, тсс, — шептала Дейрдре, и голос был таким мягким, таким знакомым, что новая волна слёз накатила, захлестнула с головой. — Всё хорошо, малышка. Я здесь. Жива. Невредима. И ты здесь. Теперь всё будет хорошо. Обещаю тебе.

Она качала меня — медленно, из стороны в сторону, как качают ребёнка, проснувшегося от кошмара, — и рука гладила мои короткие волосы, распутывала шёлковые пряди.

Я прижималась к ней, не в силах отпустить, и сердце билось так отчаянно, так быстро, что казалось, сейчас выпрыгнет, разорвёт грудь изнутри.

Позади раздались тяжёлые, осторожные шаги, словно шаги хищника, вторгающегося на чужую территорию. Вошёл Рован и остановился где-то позади, но не подошёл ближе, давая нам пространство, момент, принадлежавший только нам.

Но я чувствовала его присутствие — как жар от огня, горящего за спиной, согревающего, но не обжигающего. Чувствовала его настороженность через метку, пульсирующую между нами золотой нитью, передающую эмоции, которые он не озвучивал: недоверие, подозрение, страх за меня.

И что-то ещё — облегчение, может быть, что Дейрдре жива, что хоть одна угроза оказалась ложной.

— Ты пришла сюда добровольно? — спросил он наконец, и голос был жёстким, не терпящим лжи. — Никто не заставлял? Никакие чары, никакие угрозы?

Дейрдре подняла голову, встречая его взгляд, и я, всё ещё прижатая к её плечу, почувствовала, как её тело напряглось на мгновение, а потом расслабилось — полностью, словно она сбросила груз, который несла слишком долго.

— Добровольно, — ответила она, и в голосе была та спокойная уверенность, которую я слышала у неё редко. — Рианна моя сестра, сын Осеннего Двора. Моя кровь. У нас долгая история — были разногласия, обиды, годы, когда мы не говорили, избегали, боялись друг друга.

Она сделала паузу, и что-то грустное промелькнуло в голубых глазах.

— Но она не враг. Не тот, кого нужно бояться. Не больше.

Рован не ответил, только смотрел — долго, изучающе, ища ложь, принуждение, магию, которая могла стоять за этими словами.

Но Дейрдре встретила его взгляд открыто, без страха, без того напряжения, которое я видела в ней всегда, когда речь заходила о Подгорье, о фейри, о магии темнее, чем её целительские травы и простые заклинания.

Наконец он кивнул — коротко, неохотно, но принимая её слова.

Дейрдре мягко отстранила меня, держа за плечи, и посмотрела в лицо — на мои заплаканные глаза, на мокрые щёки, на губы, дрожащие от сдерживаемых всхлипов.

— Нам нужно поговорить, — сказала она тихо. — О многом. О том, кто ты. Откуда пришла. Почему я сделала то, что сделала.

Голос дрогнул на последних словах.

— И почему, может быть, не стоило.

Она вытерла слезу с моей щеки большим пальцем — жест такой нежный, такой знакомый, что новая волна эмоций нахлынула, но я сдержалась, заставила себя дышать ровно.

— Но сначала садись. Отдохни. Выглядишь так, будто не спала неделю.

Она не ошибалась.

Я чувствовала усталость в каждой кости, в каждой мышце — тяжёлую, всепроникающую, словно кто-то наполнил мои конечности свинцом.

Опустилась в кресло у камина, и мягкая подушка под спиной была благословением после дней сна на холодной земле, на жёстких камнях.

Дейрдре принесла ещё одну чашку — дымящуюся, пахнущую мёдом и чем-то травяным, успокаивающим, — и я взяла её, согревая ладони о тёплую керамику.

Сделала глоток. Сладкое, с лёгкой горчинкой, согревающее изнутри, растекающееся по груди тёплой волной, размягчающее узлы напряжения.

Рован остался стоять у двери — спиной к стене, откуда видел всю комнату, все окна, все входы, — и не прикасался ни к еде, ни к питью, которые Дейрдре предложила ему.

Умно.

Если это ловушка, если в еде что-то есть — он останется трезвым, сможет вытащить нас обоих.

Дейрдре села напротив меня, и руки легли на колени — открыто, спокойно.

— Рианна говорит правду, Мейв. Она твоя мать. Я украла тебя, когда тебе было пять лет. Забрала ночью, пока она спала, и сбежала в человеческий мир.

Она не отводила взгляда, не пыталась смягчить слова.

— Использовала магию, чтобы стереть твои воспоминания о первых годах. Создала легенду про автокатастрофу, про погибших родителей. Подделала документы. Солгала всем вокруг. И тебе.

Каждое слово падало, как удар хлыста, оставляя след.

— Зачем? — вырвалось хрипло, и кружка едва не выпала из дрожащих пальцев. — Если она моя мать, если ты её сестра, зачем красть меня? Зачем стирать память? Зачем лгать всю жизнь?

Дейрдре вздохнула — долго, устало, как вздыхают перед признанием, копившимся годами, — и пальцы сплелись на коленях так крепко, что костяшки побелели.

— Потому что не хотела, чтобы ты жила здесь, в этом кармане реальности, запертая между мирами, как птица в клетке, — начала она тихо, и каждое слово было взвешенным, продуманным. — Ты была такой любознательной, Мейв. Даже младенцем. Всё хотела трогать, изучать, тянулась к новому, к незнакомому. И я видела — этот мир был для тебя слишком мал.

Она посмотрела в окно, на поляну, на дома, на людей.

— Здесь безопасно. Здесь мирно. Но это ограниченность. Несколько десятков человек, одна поляна, один лес, одна жизнь. Ты бы задохнулась тут. Рано или поздно.

Голос стал мягче, почти нежным.

— Я не смогла иметь своих детей, Мейв. Богиня не дала мне этого дара. И когда Рианна родила тебя, ты стала мне дочерью. Не племянницей — дочерью. Я любила тебя так сильно, что не могла вынести мысли о том, что ты будешь здесь заперта.

Она повернулась ко мне, и в голубых глазах блестели слёзы.

— Хотела, чтобы ты увидела настоящий мир. Человеческий мир, огромный, полный возможностей. Чтобы ты училась, работала, встречала людей, путешествовала. Чтобы жила полной жизнью, а не существовала в изоляции.

Дейрдре провела рукой по лицу, стирая влагу.

Она взяла мои руки в свои.

— И не жалею, Мейв. Даже сейчас. Потому что ты выросла свободной.

Слова звучали правдиво. Искренне. С любовью, которую невозможно подделать.

Но что-то внутри — тихий голос, становившийся всё тише с каждым глотком напитка, с каждым вдохом этого тёплого воздуха, — шептало: слишком красиво. Слишком идеально. Слишком удобно.

Но я не слушала.

Потому что хотела верить.

Хотела, чтобы Дейрдре была права. Чтобы она украла меня из любви, а не из чего-то более тёмного.

— А Рианна? — спросила я. — Она простила тебя? За то, что ты сделала?

Дейрдре кивнула.

— Простила. Когда я пришла сюда, думала, она убьёт меня. Или хуже. Но она просто обняла. Сказала, что скучала. Что рада, что я жива.

Её голос надломился.

— Сказала, что понимает. Что, может быть, я поступила правильно. Дав тебе выбор, которого здесь у тебя бы не было.

Она встала.

— Но теперь выбор снова за тобой. Остаться. Узнать, кто ты на самом деле. Или уйти. Вернуться в человеческий мир, к жизни, которую знала.

Дейрдре посмотрела на меня, и в глазах была открытость.

— Я не держу тебя. Рианна не держит. Ты свободна, Мейв. Как всегда хотела.

Она двинулась к двери, но я окликнула её — резко, прежде чем успела подумать:

— Дейрдре, подожди.

Она остановилась на пороге, обернулась, и бровь приподнялась в немом вопросе.

Я сглотнула, собираясь с духом, и слова вырвались — не от ярости, не от обиды, просто от любопытства, давившего изнутри, требовавшего ответов, пока ещё был шанс их получить.

— Самайн, — сказала я тихо, но достаточно твёрдо, чтобы она услышала. — Та ночь. Ты знала, что я попаду в подгорье?

Дейрдре замерла, и что-то мелькнуло в голубых глазах — вина, удивление, страх, — но исчезло так быстро, что я не успела разобрать.

— Знала, — ответила она просто, без колебаний, без попыток солгать или увильнуть. — В Самайн лианан ши всегда тянет к местам силы. Это инстинкт, древний, пробуждающийся в эту ночь, когда граница между мирами истончается. Я не могла остановить его, сколько бы ни пыталась.

Она сделала шаг ближе, и взгляд стал серьёзнее.

— И знала, что там могут быть фейри. Они празднуют в Самайн. Всегда празднуют. Это их священная ночь, как и наша.

Я смотрела на неё, переваривая слова, и внутри что-то холодело, несмотря на тепло напитка, разливавшегося по телу.

— Значит, ты позволила мне пойти, — выдохнула я медленно. — Зная, что мы можем встретиться. Что может случиться... обряд. Метка. То, что случилось между нами.

Дейрдре кивнула, и на лице не было стыда, не было сожаления — только спокойствие человека, принявшего своё решение давно и не раскаивающегося.

— Позволила. Потому что знала — рано или поздно ты найдёшь путь в Подгорье, Мейв. С моей помощью или без неё. Твоя природа, твоя сущность тянули тебя туда с того момента, как ты достаточно повзрослела, чтобы чувствовать зов крови.

Она посмотрела на Рована.

— И лучше было, чтобы рядом оказался кто-то сильный. Кто-то, кто сможет защитить тебя от угроз, которые я не могла предвидеть, от врагов, охотящихся на таких, как мы.

Голос стал мягче.

— Он оказался... подходящим. Более чем подходящим.

Слова легли между нами, и я не знала, что чувствовать — обиду, что мной манипулировали, благодарность, что она думала наперёд, или предательство, что даже тот момент, казавшийся моим выбором, был на самом деле чьим-то планом.

Но успокаивающий напиток делал всё мягче, размывал острые края эмоций, превращал ярость в лёгкое недовольство, страх — в любопытство.

— Понятно, — выдохнула я, и удивилась тому, как спокойно прозвучал мой голос.

Дейрдре коснулась моей руки — тепло, утешающе.

— Я делала то, что считала правильным, Мейв. Всегда. Даже если ошибалась. Даже если методы были... спорными.

Я кивнула, и это был ответ, прощение, принятие — всё сразу, потому что, несмотря ни на что, она любила меня, заботилась обо мне, жертвовала ради меня.

— Знаю.

И это была правда.

Дейрдре вышла, оставляя меня с Рованом, всё ещё стоявшим у двери, молчаливым, но менее напряжённым, чем был.

Я посмотрела на него, и наши взгляды встретились.

— Ты веришь ей? — спросила я тихо.

Рован молчал долго, и по лицу невозможно было прочесть, что он думал, что чувствовал, но по связи я ощущала — борьбу, ожесточённую, внутреннюю, как война между инстинктом и разумом.

Наконец он выдохнул — тяжело, словно слова вырывались против воли, — и сел рядом со мной. Руки легли на колени, пальцы напряглись.

— Не знаю, — признал он, и голос был хриплым. — Может, они говорят правду. Может, действительно их мир не такой ужасный, каким его описывают в книгах, в легендах, передаваемых из поколения в поколение при дворах.

Он провёл рукой по лицу — жест усталый, слишком человечный для того, кто всегда держался непробиваемо.

— Я и народ Подгорья давно не встречали лианан ши. Сотни лет, может, больше. Их уничтожали — методично, безжалостно, устраивали охоты, выжигали поселения. Были гонения, не прекращавшиеся, пока почти все не исчезли, не спрятались так глубоко, что даже следа не осталось.

Он посмотрел в окно, на мужчин, смеявшихся у костра, на пары, державшиеся за руки.

— И я понимаю, почему это происходило. Не только из-за моих людей, которые становились безвольными марионетками, превращались в пустые оболочки, существовавшие только ради того, чтобы служить, питать, умирать медленно и мучительно.

Голос стал тише, жёстче, и в нём прозвучало что-то болезненное.

— Я понимаю это из-за себя. Из-за того, что чувствую каждый день с тех пор, как ты поставила на мне эту метку.

Он повернулся ко мне, и в янтарных глазах было что-то сырое, незащищённое, прятавшееся до этого момента.

— Ты внутри меня, Мейв. Постоянно. Твои эмоции, твои желания, твой страх, твоя радость — я чувствую всё, словно это моё собственное. И иногда не могу отличить, где кончаются твои чувства и начинаются мои.

Рука легла на грудь, где под кожей пульсировала метка.

— Это пугает. Потому что я привык контролировать себя. Свои эмоции. Свои решения. А теперь... теперь не знаю, мои ли это решения. Или твои, просочившиеся сквозь связь, заставляющие меня хотеть того, чего не хотел бы сам.

Он замолчал, и тишина была тяжёлой, звенящей.

— Когда вижу тебя в опасности, — продолжил он, — что-то внутри взрывается. Ярость. Страх. Отчаяние. Настолько сильные, что не могу думать ни о чём, кроме как защитить тебя, спасти, даже если это будет стоить мне жизни. И не знаю — это я хочу защитить тебя? Или метка заставляет хотеть?

Он посмотрел на меня, и в глазах была мольба.

— Когда ты рядом, мир имеет смысл. Когда ты далеко — всё теряет цвет, словно кто-то выпил жизнь из реальности. И я не знаю — это любовь? Или проклятие, наложенное на меня той ночью, когда ты не понимала, что делала?

Слова ударили, и я не могла дышать, не могла ответить, потому что не знала ответа.

Не знала, что правда — его чувства или магия, связывавшая нас.

— Поэтому я понимаю, — закончил он тихо, — почему лианан ши уничтожали. Потому что никто не хочет терять себя. Даже ради того, кто... ради того, кто важен.

Он не договорил, но я услышала слово, не произнесённое вслух:

Ради того, кого любишь.

Я взяла его руку в свою.

— Я не хотела. Не хотела ставить метку. Не хотела связывать тебя против воли.

Мой голос надломился.

— Рианна научит меня, и я сниму её.

Рован смотрел на меня долго, и борьба в его глазах была такой яростной, что я видела каждую секунду, каждое сомнение.

Наконец он медленно кивнул.

— Один вечер. Посмотрим, что будет.

Я кивнула в ответ.

Один вечер.

Что может случиться за один вечер?