Время замерло.

Я висела над бездной, а он держал меня. Это был единственный момент соприкосновения между жизнью и смертью, между падением и спасением.

Плечо горело невыносимо. Вывихнутое, скрученное под неестественным углом, оно отзывалось новой волной агонии с каждой секундой. Но я не могла оторвать взгляда от его лица.

Рован.

Он был здесь полностью, не призрак, не иллюзия, не кошмар из ночных видений.

Реальный. Живой. Держащий меня над пропастью с такой силой, что кости в запястье скрипели под его хваткой.

И голый.

Совершенно голый.

Осознание пришло запоздало — сначала через боль, через шок, через невозможность того, что происходило. Потом через детали, которые складывались в картину, от которой всё внутри сжалось болезненным узлом.

Загорелая кожа, блестящая от пота. Широкие плечи, мускулы, перекатывающиеся от напряжения. Руны — те самые янтарные руны, что я помнила на его торсе — извивались по рукам, по груди, пульсировали слабым золотым светом, как живые.

А ниже, за краем обрыва, где его тело было скрыто от моих глаз...

Но я знала. Каким-то животным инстинктом, который не подчинялся логике, я знала, что под моим взглядом ничего не скрыто. Никакой одежды. Никакой защиты. Просто он — обнажённый, уязвимый и абсолютно неуязвимый одновременно.

Потому что он — король. Хищник. Сила природы.

И он держит меня, не давая упасть.

— Рован... — прошептала я, и имя вырвалось с трудом, прилипло к горлу, как застрявший осколок стекла.

Его челюсть напряглась ещё сильнее, и в глазах полыхнуло что-то тёмное.

— Не говори, — выдохнул он напряжённо, и каждое слово давалось с усилием. — Даже не думай говорить. Просто... дай мне вытащить тебя.

Боль взорвалась ещё сильнее, когда он начал тянуть вверх. Я закричала — не смогла сдержать, крик вырвался сам, пронзительный, разорвал горло. Мир заплясал перед глазами белыми вспышками, в ушах зазвенело. Плечо скрипело, суставы протестовали, мышцы разрывались от чудовищного напряжения.

Но он не остановился. Не ослабил хватки. Тянул меня вверх, медленно, неумолимо, и я видела, как напряглись мышцы на его руках, как выступили вены, как лицо исказилось от усилия.

Он рычал — низко, яростно, не на меня, на саму ситуацию, на необходимость причинять мне боль, чтобы спасти.

А существа внизу вопили. Их безликие головы задрались вверх, и из щелей-ртов вырывался тот же протяжный, жалобный стон, что слышался раньше.

Не приближались, а просто смотрели.

Ждали.

Словно знали, что гравитация сделает работу за них, что рука соскользнёт, что он не удержит, что я всё равно упаду.

Но Рован держал.

С такой силой, с такой решимостью, словно сама смерть могла прийти, потребовать меня, но получила бы отказ.

Моя грудь наконец показалась над краем. Потом живот. Бёдра.

Он рванул последний раз — резко, яростно — и моё тело вылетело на твёрдую землю, рухнуло на камень рядом с ним.

Боль ослепила на мгновение — белая, чистая агония, которая выбила весь воздух из лёгких.

Я лежала, хватая ртом воздух, чувствуя, как мир качается, как сознание пытается ускользнуть, спрятаться от боли.

А потом почувствовала его руки — большие, горячие, осторожные — которые переворачивали меня на спину, проверяли пульс на шее, смахивали волосы с лица.

— Мейв, — голос прорезал туман, резкий и командный. — Открой глаза. Смотри на меня.

Я заставила веки подняться — тяжёлые, словно налитые свинцом.

И снова увидела его лицо — так близко, что ощущала дыхание на своей коже, горячее и рваное.

Медные волосы растрепались, падали на лоб и щёки спутанными прядями. Лицо было бледнее, чем я помнила, с тёмными кругами под глазами. Губы сжаты в тонкую линию. И глаза — боги, эти глаза.

Янтарные, горящие, полные такого облегчения, такого ужаса от того, что чуть не случилось, что сердце болезненно сжалось.

— Ты... — начала я хрипло, но слова застряли в горле.

Его пальцы легли на мои губы — мягко, но непреклонно.

— Не сейчас, — прошептал он, и голос дрожал. — Не говори ничего. Просто... дыши. Ты в безопасности.

Вой внизу усилился, и Рован резко дёрнул головой в ту сторону.

Существа начали карабкаться по скале — медленно, неуклюже, но упорно. Безликие головы повёрнуты вверх, к нам.

Рован поднялся — плавно, изящно, каждое движение было воплощением смертоносной грации — и я наконец увидела его полностью.

Сердце пропустило удар.

Он был... прекрасен.

Не просто красив — прекрасен так, что смотреть было почти больно, как на солнце, как на пламя, обещающее тепло и сожжение одновременно.

Широкие плечи, сужающиеся к узкой талии. Мускулистая грудь, покрытая янтарными рунами, которые светились мягким золотом. Живот с рельефными мышцами, ведущими взгляд ниже...

Я резко отвела глаза, чувствуя, как кровь ударила в лицо.

Но периферийным зрением я видела — не могла не видеть — силуэт, линии, тени. И метку. Ту самую, что я оставила на нём в ночь Самайна, обвивающую его плоть живыми линиями.

Связь. Она всё ещё была. Слабая, растянутая расстоянием между мирами, но не разорванная.

Никогда не разорванная.

Рован наклонился, подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — одним плавным движением, и боль в плече взорвалась с новой силой, выбивая крик из груди.

— Прости, — прошептал он, прижимая меня к груди, и голос был таким мягким, таким искренним, что слёзы жгли глаза. — Прости, мне нужно... портал. Мы должны уйти отсюда. Сейчас.

Он развернулся к мерцающему проходу между мирами — всего несколько шагов, так близко — и побежал.

Я прижалась к его груди, зажмуриваясь от боли, чувствуя жар его кожи, стук сердца под ухом — быстрый, мощный, живой. Запах окутал — знакомый, пьянящий. Корица и дым. Осенние листья. Он.

Зверь. Рован. Один и тот же всё это время.

Мысль пробилась сквозь туман боли, и желудок скрутило от смеси ужаса и чего-то ещё — чего-то, что я отказывалась называть.

Я спала с ним рядом. Прижималась. Доверяла. Плакала в его шерсть. Гладила. Благодарила за то, что он остался.

А он был Рованом всё это время.

Королём, от которого я бежала. Которого ненавидела. Которого... которого...

Мир взорвался светом.

Портал поглотил нас — вспышка белого, золотого, серебряного, все цвета одновременно, ослепляющие, выжигающие зрение. Гравитация исчезла, потом вернулась, потом снова ускользнула. Желудок взметнулся к горлу, в ушах оглушительно зазвенело.

Но руки Рована не ослабли ни на секунду. Он прижимал меня к себе так крепко, что рёбра протестовали, но в этой хватке не было жестокости — только отчаянная потребность защитить, не дать мне снова потеряться.

А потом — удар.

Твёрдая земля под ногами Рована. Реальность, материальная и стабильная.

Он споткнулся — шаг, другой, балансируя, держа меня, не давая упасть.

Когда мир перестал вращаться, я медленно открыла глаза.

И сердце пропустило удар.

Мы были в лесу. Живой мир. Настоящий.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться.

Рован медленно опустился на колени, бережно укладывая меня на мягкий мох у корней огромного дуба. Его ладони подрагивали — едва заметно, но я видела, чувствовала эту дрожь, когда он отпускал меня.

От истощения? От облегчения?

Он сел рядом, тяжело дыша, и откинул голову назад, прислоняясь к стволу дерева. Закрыл глаза. Грудь вздымалась и опускалась в рваном ритме, пот блестел на коже, стекал по вискам, по шее, скатывался по груди вниз, к животу, исчезая...

Я резко уставилась в кроны деревьев над головой.

Но образ уже впечатался в сознание — каждая линия, каждый изгиб его тела. Сила, сдерживаемая едва-едва. Опасность, притаившаяся под кожей.

И метка, напоминающая, что он мой. Независимо от того, хотела я этого или нет.

Молчание растянулось — наполненное всем несказанным, тяжёлое, как свинцовое одеяло. Я должна была что-то сказать. Спросить. Потребовать объяснений.

Но боль отнимала способность думать связно. Плечо пульсировало огнём, и с каждым вдохом агония нарастала.

— Твоё плечо, — произнёс Рован наконец, открывая глаза и поворачивая голову ко мне. Голос был хриплым от усталости. — Вывихнуто. Мне нужно вправить его.

Холод пробежал по спине.

— Это... это будет больно? — Вопрос прозвучал жалко, по-детски, и что-то мягкое мелькнуло в его взгляде.

— Да, — ответил он честно. — Очень больно. Но ненадолго.

Он пододвинулся ближе, движения были медленными, осторожными, словно я была диким животным, готовым шарахнуться в сторону.

— Мейв, — позвал он тихо, и в голосе была странная нежность, которой я не слышала раньше. — Мне нужно, чтобы ты доверилась мне. Сейчас. Только на минуту.

Доверие.

Слово повисло в воздухе между нами, тяжёлое и окончательное.

Как я могу доверять ему? Королю, который держал меня пленницей, который требовал, чтобы я родила ему наследника, который...

Который спас меня. Дважды. Держал всю ночь, согревая. Защищал от тварей. Кормил. Ловил рыбу. Нёс на спине, чтобы я не изранила ноги. Поймал меня, когда я упала в бездну.

Внутри что-то сломалось — последний барьер, последняя стена, которую я выстроила между нами.

— Делай, — выдохнула я, закрывая глаза. — Просто... делай быстро.

Рован кивнул — я не видела, но чувствовала движение воздуха. Его рука легла на моё здоровое плечо — тёплая, большая, непоколебимая. Вторая осторожно взяла повреждённое запястье.

— На счёт три, — предупредил он. — Дыши глубоко. Раз...

Рывок.

Резкий, жёсткий и беспощадный.

Хруст. Сустав встал на место с мокрым, тошнотворным звуком.

Боль взорвалась белой вспышкой — ослепляющей, всепоглощающей, выжигающей сознание. Крик разорвал горло, но он не продлился, потому что всё потемнело по краям, мир сузился до точки и исчез.

Последнее, что я почувствовала, перед тем как потерять сознание — его руки, подхватывающие меня, не дающие упасть.

И его голос, тихий и отчаянный:

— Прости меня.

***

Я медленно открыла глаза, чувствуя под щекой что-то тёплое и твёрдое.

Не мох. Не землю.

Кожу.

Сердце подскочило, и я замерла, боясь пошевелиться, пытаясь понять.

Я была прижата к его боку, голова покоилась на его груди. Одна его рука обнимала меня за талию, лёгкая, почти невесомая, но ощущение было... собственническим. Другая лежала на моих волосах, пальцы слегка зарылись в короткие пряди.

Жар его тела окутывал меня, как невидимое одеяло. Он был горячим, не лихорадочно, а естественно, словно внутри него горел огонь. Огонь Осени. Тот же жар, что я чувствовала, прижимаясь к медной шерсти зверя холодными ночами в мёртвом лесу.

Я не шевелилась. Не дышала.

Просто слушала ровное биение его сердца прямо под ухом.

Медленно, осторожно, я подняла взгляд.

Он не спал. Смотрел куда-то вдаль, в лес, и профиль был резким, точёным, почти суровым в мягком свете, пробивающемся сквозь кроны.

Но когда он почувствовал, что я проснулась, взгляд медленно опустился и встретился с моим.

И что-то в воздухе между нами сжалось.

— Как плечо? — спросил он тихо.

Я осторожно пошевелила рукой, готовясь к знакомой вспышке агонии.

Но плечо лишь тупо заныло — терпимо, почти незаметно по сравнению с тем, что было раньше.

— Лучше, — выдохнула я, и голос вышел хриплым. — Спасибо.

Он кивнул, но взгляд не отпускал.

Молчание повисло между нами, наполненное всем несказанным.

Я должна была встать. Отодвинуться. Поставить дистанцию между нами — физическую, эмоциональную, любую.

Но тело не слушалось. Или не хотело слушаться.

Потому что это было... правильно.

Впервые за дни, проведённые в бегах, страхе, боли — это было правильно.

— Это был ты, — произнесла я наконец. Слова вышли не обвинением, а констатацией. — Всё это время. Зверь. Это был ты.

Рован не ответил сразу. Просто смотрел, и в янтарных глазах плескалось столько всего — вина, сожаление, что-то тёмное и первобытное — что дыхание сбилось.

— Да, — признался он наконец. Голос был тихим, почти хриплым. — Это был я.

Воздух стал плотнее.

Я смотрела на него — на резкую линию скул, на напряжённую челюсть, на глаза, полные такой боли, что хотелось отвернуться, не видеть, не чувствовать этого.

Но я не отвернулась.

— Всё это время, — повторила я медленно, и голос зазвучал ровнее, холоднее. — Каждую ночь, когда я прижималась к тебе. Каждое утро, когда ты приносил мне еду. Когда я... — Слова застряли в горле, и жар вспыхнул в груди. — Когда я плакала в твою шерсть и говорила, что ты единственный, кто меня не предал...

Руки задрожали — не от боли, от ярости, которая поднималась снизу, заполняла грудь, душила.

— Это был ты.

Рован не шевелился. Только смотрел, и в его взгляде не было оправданий, не было попыток защититься. Только признание вины.

— Да. Это был я, Мейв.

Что-то внутри меня взорвалось.

Я оттолкнулась от него — резко, яростно, игнорируя вспышку боли в плече — и отползла на несколько футов, прижавшись спиной к дереву. Дыхание сбилось, сердце колотилось так, что слышно было в ушах.

— Ты... — Слова застревали в горле, давились яростью и чем-то ещё. — Ты лгал мне! Всё это время!

Он не двигался с места. Сидел, обнажённый, уязвимый, но каким-то образом всё ещё величественный, как король на троне. Руки покоились на коленях, спина прямая.

— Я не лгал. Я просто не сказал правду.

— Это одно и то же, чёрт возьми!

Смех вырвался истерический, граничащий с рыданием.

— Я думала... — Голос сорвался, задрожал. — Я думала, что у меня есть хоть кто-то. Хоть что-то настоящее в этом кошмаре. Кто-то, кто не хочет использовать меня, не требует от меня ничего, просто... остался рядом.

Слёзы хлынули — горячие, жгучие, предательские.

— А это был ты. Всё это время. Ты следил за мной! Контролировал! Притворялся, что заботишься, пока я... пока я...

Слова застряли в горле, и я зажала рот ладонью, пытаясь сдержать всхлип.

Пока я привязывалась. Пока начинала доверять. Пока открывалась.

Рован смотрел на меня, и лицо стало жёстче, темнее.

— Хотя…Ты права. Я лгал. Использовал твоё доверие. Манипулировал тобой.

Он двинулся ко мне с той хищной грацией, что заставляла забывать дышать.

Я инстинктивно прижалась к дереву сильнее, но бежать было некуда.

— Но знаешь, что самое забавное? Ты тоже лгала.

Сердце ухнуло вниз.

— Я не...

— Лгала. Себе. Мне. Всем вокруг. Говорила, что ненавидишь меня. Что предпочтёшь умереть, чем быть рядом. Что я — чудовище, тиран, похититель.

Он оказался на корточках передо мной, и мы очутились на одном уровне — лицом к лицу, так близко, что я видела золотые искры в его глазах, чувствовала жар его тела.

— А сама прижималась ко мне каждую ночь. Плакала в мою шерсть. Гладила. Благодарила за то, что я остался. Улыбалась мне по утрам.

Пальцы коснулись моей щеки — лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от него по коже побежала волна мурашек.

— Ты совсем не глупа, Мейв. Не отрицай, что не догадывалась. Золотые глаза. Медная шерсть. Тот же жар. Ты знала, что это я. Просто не хотела признавать.

— Нет, — прошипела я, но голос дрогнул. — Я не...

— Не хотела думать об этом? — Большой палец провёл по моей нижней губе, и я задохнулась. — Потому что если бы признала, пришлось бы признать и то, что ты искала защиты у меня. Доверяла мне. Несмотря на всю ненависть.

— Это ложь, — выдавила я, отталкивая его руку. — Там больше никого не было! Я просто...

— Могла оттолкнуть. Могла уйти. Спать отдельно. Не прижиматься каждую ночь. Но ты выбрала остаться. Почему?

Я открыла рот — и не нашла ответа.

Слёзы жгли глаза.

— Потому что ты нужен был мне, — призналась я наконец, и слова вырвались болезненно. — Чтобы выжить. Чтобы не сойти с ума. Вот почему.

Боль мелькнула в его взгляде.

— Продолжай лгать себе, Мейв. Если это помогает.

— Ты использовал меня, — выдавила я сквозь пальцы, и голос задрожал.

— А ты использовала моих подданных. Подчинила. Превратила в марионеток. Заставила помогать тебе сбежать.

Тяжёлая тишина.

— Каэль до сих пор одержим тобой. Мои стражники, если остались живы, будут помнить каждую секунду, что провели под твоим контролем. Помнить, как хотели тебя. Как были готовы умереть за тебя. И эти воспоминания пожрут их изнутри, потому что они знают, что это была не их воля. Что ты украла их разум, их выбор, их самих.

Вина ударила с силой кувалды.

— Я... я не хотела...

— Не хотела? — Он наклонился ближе, и в янтарных глазах полыхало пламя. — Или просто не задумывалась о последствиях? О том, что оставляешь за собой?

Я смотрела на него, и горло сжалось так, что невозможно было вдохнуть.

Он прав. Боги, он прав.

Я использовала их. Всех. Без колебаний. Без сожалений. Потому что моя свобода была важнее их жизней, их воли, их выбора.

Потому что я — чудовище. Лианан ши. Хищник, притворяющийся жертвой.

— Так что не смей обвинять меня в манипуляциях. В использовании. В лжи.

Он выпрямился, возвышаясь надо мной.

— Потому что мы с тобой одинаковые, Мейв. Оба манипулируем. Оба используем. Оба делаем то, что нужно, чтобы получить желаемое.

И что-то в его взгляде стало мягче.

— Разница лишь в том, что я не прячусь за оправданиями. Не притворяюсь жертвой. Я знаю, кто я. Чудовище. Тиран. Хищник.

Он протянул руку, и пальцы легли под мой подбородок, приподняли лицо, заставляя встретить его взгляд.

— А ты всё ещё убеждаешь себя, что ты лучше. Что ты вынуждена. Что у тебя не было выбора.

Губы изогнулись в горькой усмешке.

— Но выбор был всегда, Мейв. И ты его сделала. Снова и снова. Каждый раз выбирала себя. Свою свободу. Свою безопасность. Плевать на всех остальных.

Слова впивались, как когти, разрывали последние остатки того образа, который я пыталась поддерживать.

Хорошая девушка. Жертва обстоятельств. Та, кого вынудили.

Ложь.

Я была такой же, как он.

Хищником. Эгоисткой. Чудовищем, которое делало то, что нужно, не оглядываясь на тех, кого оставляло за спиной.

Слёзы хлынули снова — не от обиды, от понимания. Жестокого, безжалостного понимания.

— Я... — Голос сорвался, задрожал. — Я не хотела быть такой. Не хотела...

Рован наклонился, оказавшись лицом к лицу, и его руки легли на мои плечи — осторожно, бережно, словно я была из стекла.

— Я знаю. Я знаю, Мейв. Но мы не выбираем, кем рождаемся. Только то, как живём с этим.

Большой палец провёл по моей щеке, собирая слезу.

— И ты справляешься. Лучше, чем думаешь. Ты выжила. Несмотря ни на что.

Я смотрела в его глаза — золотые, обнажённые до самой сути, и не могла вынести того, что увидела в них.

Понимание. Принятие. Что-то, похожее на...

Нет. Не думай об этом.

И часть меня — та предательская, голодная часть — хотела поверить. Хотела сдаться. Прижаться к нему и позволить себе быть слабой хотя бы одну секунду.

Но другая часть — холодная, расчётливая — кричала: Ловушка. Это ловушка. Он манипулирует тобой снова.

Я дёрнулась, вырываясь из его хватки, и отползла на несколько футов.

— Не смей. Не смей притворяться, что заботишься. Что понимаешь. Ты держал меня пленницей! Требовал, чтобы я родила тебе ребёнка! А когда я сбежала, ты... ты преследовал меня! Притворялся зверем, чтобы... чтобы что?!

Голос взлетел, сорвался на крик:

— Чтобы я привязалась?! Чтобы опустила защиту?! Чтобы когда ты покажешь своё настоящее лицо, было уже поздно?!

Рован поднялся, увлекая меня за собой с той опасной грацией хищника, который не спешит, зная, что добыча уже в его руках.

— Нет. Чтобы ты увидела меня. Настоящего. Не короля. Не тирана. Не чудовище из твоих кошмаров.

Он шагнул вперёд, и я попятилась, пока спина не уперлась в ствол.

— Просто меня. Того, кто не бросил тебя в мёртвом мире. Кто ловил рыбу. Кто согревал по ночам. Кто нёс на спине, когда ты не могла идти сама.

Рука легла на дерево рядом с моей головой.

— Кто поймал тебя, когда ты падала.

Вторая рука легла с другой стороны, заключая в клетку.

— Но ты не хочешь видеть это. Потому что если увидишь, если признаешь, что я не просто чудовище... тогда всё станет сложнее, правда?

Я смотрела на него — на лицо, так близко к моему, на губы, сжатые в тонкую линию, на глаза, полные ярости и чего-то ещё.

— Тогда тебе придётся признать, что чувствуешь что-то ко мне. Что метка — это не единственное, что нас связывает.

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвётся.

— Я ничего не чувствую, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, но слова прозвучали пусто.

— Лжёшь.

И поцеловал меня.

Жёстко. Требовательно. Безжалостно.

Его рот накрыл мой — горячий, настойчивый, не оставляющий выбора. Рука скользнула к затылку, пальцы зарылись в короткие волосы, удерживая так крепко, что я не могла отстраниться, не могла сбежать, не могла сделать ничего, кроме как принять.

Я попыталась оттолкнуть его — ладони уперлись в грудь, но под пальцами была только раскалённая кожа и непоколебимая сталь мышц. Попыталась укусить, но он просто углубил поцелуй, язык проник между губ властно, завоёвывая, не прося разрешения, не оставляя места для протеста.

И тогда это проснулось.

Голод ударил так сильно, что на мгновение перестала дышать.

Волна тёмного, первобытного желания прокатилась по телу — от пальцев ног до макушки, пульсируя в крови, зажигая каждую клетку огнём.

Я задохнулась — от силы, от неожиданности, от того, как мощно оно вырвалось наружу после дней молчания.

Лианан ши.

Моя истинная природа.

Она проснулась.

И она была безумно, отчаянно, смертельно голодна.

Да.

Голос прокатился по сознанию — низкий, тёмный, ликующий. Не мой, но и мой. Часть меня, что я пыталась забыть. Что я боялась признать.

ДА. ДА. ХОТИМ ЕГО.

Вкус Рована взорвался на языке — корица и дым, осенние листья и нечто дикое, древнее, опьяняющее. Магия клубилась между нами, его и моя, переплетаясь, сливаясь, создавая нечто новое, нечто опасное.

ВОЗЬМИ. ВОЗЬМИ ЕГО. ОН ТВОЙ. ВСЕГДА БЫЛ ТВОИМ.

Голод рванулся вперёд, раскрываясь, разворачиваясь, требуя.

Не просто поцелуя. Не просто прикосновения.

Всего.

Его силы. Его жизни. Его сущности.

Я хотела пить его, поглощать, забирать каждую каплю магии, что пульсировала в его крови, питаться ею, насыщаться, пока не останется ничего.

Нет. Нет, это неправильно. Это чудовищно. Я не могу. Я не должна...

Но когда язык скользнул по моему — медленно, властно, обжигающе интимно — когда зубы прикусили нижнюю губу достаточно сильно, чтобы на языке вспыхнул металлический привкус крови — ненависть и сопротивление растворились.

Тело вспыхнуло.

Руки сами вцепились в его плечи — не отталкивая, а притягивая, требуя ближе. Губы раскрылись шире, впуская глубже, жаднее. Бёдра непроизвольно подались вперёд, прижимаясь к нему, ища тепло, ища больше.

Между ног вспыхнул жар — острый, пульсирующий, нестерпимый. Волна желания прокатилась вверх по позвоночнику, взрываясь в груди, в голове, заставляя мир сузиться до одного — до него.

ДА, ДА, ДА. БОЛЬШЕ. БЛИЖЕ. НЕ ОТПУСКАЙ. ВОЗЬМИ ВСЁ.

Лианан ши внутри пела — тёмная, торжествующая песнь хищника, что наконец нашёл свою добычу.

Я издала звук — низкий, отчаянный, едва человеческий — и Рован застонал в ответ. Рука на затылке сжалась крепче, почти болезненно, удерживая меня на месте, пока он пожирал мой рот, словно хотел забрать каждый вздох, каждый стон, каждую частицу сопротивления, что ещё осталась.

Я чувствовала его магию — горячую, густую, опьяняющую. Она текла в него, пульсировала в венах, звала меня.

Возьми. Попробуй. Испей.

И я хотела.

Боги, как же я хотела.

Хотела открыть рот шире и пить, пока он не опустеет. Пока не останется ничего, кроме меня, моего голода, моей жажды.

Хотела поглотить его целиком.

Это было неправильно. Чудовищно. Но в этот момент — с его языком во рту, с его руками на моём теле, с голодом, что разрывал меня изнутри — мне было всё равно.

Я хотела.

И это пугало меня больше, чем всё остальное вместе взятое.

Но Рован оторвался — резко, жестоко, словно силой заставил себя остановиться.

Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша, и в его глазах полыхал триумф.

— Вот видишь? — выдохнул он хрипло. — Твоё тело не лжёт. Оно знает, чего хочет. Знает, кому принадлежит.

Ярость вспыхнула — ослепляющая, жгучая, затмившая всё остальное.

Я размахнулась и врезала ему по лицу — со всей силы, что осталась.

ШЛЁП.

Звук был громким в тишине леса, отчётливым, финальным.

Голова Рована дёрнулась в сторону. На щеке расцвело красное пятно — яркое, как клеймо.

Долгое молчание.

Я тяжело дышала, рука всё ещё висела в воздухе, пальцы тряслись от ярости и чего-то ещё — страха от того, что я только что сделала.

Рован медленно — так мучительно медленно — повернул голову обратно. И посмотрел на меня. В янтарных глазах не было гнева. Не было угрозы. Только тёмное, хищное восхищение.

— Ты великолепна, когда злишься. Абсолютно великолепна.

Что-то внутри меня сломалось окончательно.

Я бросилась на него — не думая, не контролируя, движимая только смесью ярости, отчаяния и чего-то тёмного, что больше не хотело прятаться.

Колотила кулаками по груди, по плечам, куда достала, выплёскивая всё — боль, страх, ненависть, чувства, которым я не хотела давать имя.

— Я ненавижу тебя! — кричала я сквозь слёзы. — Ненавижу за то, что ты сделал! За то, что заставил меня чувствовать! За то, что не могу понять, где кончается магия и начинаю я!

Рован не останавливал меня. Просто стоял, принимая удары, и в его взгляде была боль — но не от ударов.

От чего-то другого. От моих слов. От того, что я чувствовала.

Когда силы иссякли, я обмякла, прислонившись лбом к его груди, и рыдала — тихо, сломлено, отдавая последние крохи гордости.

Его руки обвились вокруг меня — осторожно, бережно, словно я была драгоценностью, которую он боялся разбить. Не давая рассыпаться на части. Дыхание выравнивалось медленно, всхлипы стихали, оставляя только пустоту и странное, болезненное спокойствие.

А потом я это услышала.

Звук.

Далёкий, но такой знакомый, что сердце пропустило удар.

Гул двигателя. Шум шин по мокрому асфальту. Машина, проносящаяся где-то вдалеке — за деревьями, за холмами.

Я замерла, всё ещё прижавшись к его груди, не смея пошевелиться, не веря.

Ещё одна машина. Потом ещё. Ровный, обыденный гул автомобилей на трассе — звук, которого не существовало в Подгорье. Который не мог существовать в мёртвом мире между мирами.

Медленно, с нарастающим изумлением, я оттолкнулась от Рована и отстранилась.

Он не удержал — отпустил сразу, руки упали вдоль тела, и в глазах мелькнуло нечто похожее на потерю.

Но я не смотрела на него.

Смотрела вокруг — жадно, отчаянно, пытаясь понять.

Лес.

Не фейрийский. Не волшебный.

Ирландский.

Дубы, ясени, берёзы — обычные деревья с корой, покрытой мхом и лишайником. Папоротники расстилались густым ковром между стволами. Вереск пробивался кое-где фиолетовыми пятнами. Утренний туман стелился низко, цепляясь за ветви, и сквозь него проглядывали очертания знакомых холмов.

Воздух был другим — не густым от магии, не насыщенным до одурения. Обычным. Влажным и прохладным, пахнущим дождём и торфом.

И птицы — обычные птицы пели в кронах. Малиновки, дрозды, сойки. Их трели были простыми, земными, без той магической составляющей, что присутствовала в пении птиц Подгорья.

Где-то вдалеке лаяла собака. Блеяли овцы на ферме.

И снова — гул машины на трассе.

Дыхание перехватило.

Сердце забилось быстрее — так быстро, что в висках застучало.

— Мы... — Голос застрял в горле, я сглотнула, попробовала снова. — Мы в человеческом мире?

Не утверждение. Вопрос — растерянный, полный шока.

Я наконец заставила себя посмотреть на Рована.

Он стоял неподвижно, и в янтарных глазах не было ни удивления, ни смятения. Только спокойствие и решимость.

— Да, — ответил он просто. Один слог, твёрдый и непреклонный.

Мир качнулся, и я не поняла — от истощения или от шока.

— Но... как? — Я покачала головой, не понимая.

— Стабильный портал ведёт туда, куда направляет воля того, кто его открывает, — сказал он ровно. В голосе не было эмоций. — Я фейри, Мейв. Моя магия, моя воля определяет направление.

Слова ударили, как пощёчина.

— Ты направил его сюда. Специально! Привёл меня в Ирландию! К моему дому!

Рован кивнул — коротко, без колебаний.

— Да. Я привёл тебя сюда.

Я уставилась на него, не в силах поверить.

— Почему? — Голос сорвался. — Почему ты... зачем?

Он молчал долгую секунду, и нечто промелькнуло в глубине золотых глаз — слишком быстро, чтобы понять. Боль? Смирение?

— Потому что ты хотела домой, — произнёс он наконец. Тихо, но с едва уловимой ноткой иронии. — Ты хотела к своей тётке. Хотела снять метки через её магию. Освободиться.

Он сделал паузу, и уголок губ дёрнулся в горькой усмешке.

— И потому что ты слишком упряма, Мейв. Боюсь, ещё один твой побег я просто не переживу. — Голос стал суше и жёстче. — Ты либо изувечишь всех моих подданных, либо себя. Возможно, и то, и другое одновременно. Не хочу испытывать судьбу в третий раз.

Я уставилась на него, не веря услышанному.

— Ты... — Слова застряли в горле. — Ты привёл меня сюда, потому что боишься, что я снова сбегу?

— Боюсь, что твоё упрямство и глупость доведут до беды, которую я не смогу исправить, — поправил он жёстко. — Снимать метку твоей смертью — не тот финал, который я планировал.

Внутри провалилось в пустоту.

— Значит, это... — Я покачала головой, пытаясь понять. — Это просто практичность? Ты устал за мной бегать?

Рован не ответил сразу. Просто смотрел на меня, и в янтарных глазах плескалось нечто тёмное и болезненное.

— Да, — произнёс он наконец, но слово прозвучало пусто. — Назовём это так.

***

Между нами повисло молчание.

Я шла следом за Рованом, босая, ставя ноги осторожно на каменистую тропу, но боль в ступнях меркла перед тем хаосом, что творился в голове.

Он привёл меня сюда, чтобы я могла снять метки. Освободиться. Разорвать связь. Отпустил меня.

Я должна была чувствовать облегчение. Радость. Победу. Но вместо этого внутри была только пустота — холодная, тяжёлая, разъедающая.

Почему?

Почему он это сделал?

Потому что устал за мной бегать? Потому что боится, что я натворю ещё больше бед?

Или...

Я не знала. Не понимала.

И это сводило с ума.

Рован шёл впереди — уверенно, легко, совершенно обнажённый, не обращая внимания ни на холод утреннего леса, ни на острые камни под ногами. Широкая спина двигалась плавно, мышцы перекатывались под загорелой кожей с каждым шагом.

Взгляд невольно скользнул ниже — к узкой талии, изгибу поясницы, к...

Я резко отвела глаза, чувствуя, как жар заливает лицо. Но через несколько шагов глаза снова вернулись — предательски, помимо воли.

Он двигался как хищник — плавно, грациозно, каждая линия тела говорила о силе и опасности. И я не могла не заметить. Не могла не видеть.

Боги, что со мной не так?

Я только что узнала, что он привёз меня сюда, чтобы я разорвала связь. Что он отпускает меня. И вместо того, чтобы радоваться, я пялюсь на него, как...

Я зажмурилась, заставляя себя смотреть только под ноги.

Сосредоточься. Думай о том, что важно.

Дейрдре. Поместье. Снятие меток.

Свобода.

Но мысли возвращались к нему снова и снова.

К тому, как он держал меня в том мёртвом лесу. К тому, как зверь с медной шерстью грел меня ночами. К тому, как он смотрел на меня перед порталом — так, будто прощался.

Грудь сжалась — болезненно, удушающе.

Я не хотела этого. Не хотела думать о нём. Не хотела чувствовать всё это.

Но чувствовала.

И ненавидела себя за это.

Рован остановился, оглядываясь через плечо.

— Ты идёшь?

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он задержал взгляд на мне — долго, внимательно, — а потом развернулся и пошёл дальше.

Безмолвие давило. Становилось невыносимым.

Я не выдержала.

— Почему ты постоянно голый? — выпалила я, и голос прозвучал громче, чем планировала.

Рован замедлил шаг, не оборачиваясь.

— Что?

— Ну... — Я замялась, чувствуя, как жар снова заливает лицо. — Ты... всё время без одежды. Это потому что часто превращаешься в зверя? Типа... не хочешь рвать одежду каждый раз?

Он обернулся — медленно, и уголок губ дёрнулся в едва заметной усмешке.

— Отчасти. Одежда мешает трансформации. И да, рвётся. Дорого выходит.

Я хмыкнула, не удержавшись.

— Король фейри жалуется на дорогую одежду. Прямо трагедия.

Рован усмехнулся — коротко, но искренне.

— Ты удивишься, как часто приходится менять гардероб, когда зверь берёт власть над разумом.

— И... часто это происходит? — спросила я тихо, не понимая, почему сердце забилось быстрее.

Рован остановился, не оборачиваясь. Плечи напряглись.

— В последний месяц — довольно часто, да. По крайней мере, в звериной форме связь блокируется. И мне легче переносить голод.

Слова ударили, как пощёчина. Воздух застрял в лёгких.

Он говорил обо мне. О нас. Как будто это было чем-то большим, чем просто плен и метка.

И я вспомнила его слова, что после Самайна в его мире прошло больше времени, чем здесь.

Я сглотнула, отводя взгляд.

— Скоро тебе не придётся об этом беспокоиться. Дейрдре снимет метку. И ты вернёшься к своей спокойной жизни.

Долгая, тяжёлая пауза.

Когда я подняла взгляд, Рован смотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что перехватило дыхание.

— Да, — произнёс он наконец, и голос стал глухим. — Вернусь.

Он развернулся и пошёл дальше.

А я осталась стоять, чувствуя, как внутри что-то разламывается окончательно.

Почему мне так больно?

Я хотела этого. Хотела свободы, хотела снять метку, хотела вернуться к нормальной жизни.

Так почему же сейчас, когда всё это так близко, внутри была только пустота?

Я заставила себя двинуться следом.

Один шаг. Ещё один.

Земля под ногами была неровной — камни, корни, острые сучья. Боль в ступнях нарастала с каждым шагом, но я игнорировала её, заставляя себя идти дальше.

Рован не оборачивался. Не проверял, иду ли я следом.

Знал, что иду.

Всегда знал.

Мир начал плыть перед глазами — от усталости, от голода, от всего разом. Силы таяли, тело отказывалось слушаться.

Я споткнулась — нога зацепилась за корень, и я едва удержалась, схватившись за ближайшее дерево.

Рован остановился.

— Мейв...

— Всё нормально, — перебила я, выпрямляясь. — Просто не смотрела, куда иду.

Он не ответил. Просто стоял, напряжённый, как тетива лука.

Я оттолкнулась от дерева, сделала шаг вперёд и снова споткнулась.

На этот раз сил удержаться не было.

Рован молниеносно обернулся и успел меня подхватить, руки обвили меня за талию, не давая упасть.

Горячие. Твёрдые. Голая кожа на тонкой ткани туники.

— Хватит. Ты еле стоишь.

— Дойду, — упрямо выдавила я, пытаясь высвободиться. — Отпусти.

Рован не отпустил. Просто смотрел на меня — долго, и глаза читали плохо скрываемое раздрожение.

— Твои ступни в крови, Мейв. Ты истощена. Измучена. И упряма до идиотизма.

— Я дойду, — повторила я, но голос дрогнул.

— Нет.

И просто наклонился и подхватил меня на руки — легко, словно я ничего не весила.

— Рован! — Я попыталась вырваться, но руки не слушались. — Отпусти! Я могу идти сама!

— Нет, не можешь. Замолчи и не дёргайся.

Я открыла рот, чтобы возразить...

— Иначе я тебя поцелую, — перебил он тихо, опасно тихо, и янтарь полыхнул тёмным огнём. — И в этот раз это приведёт нас в горизонтальное положение. Прямо здесь, посреди леса.

Воздух застрял в лёгких.

— Ты знаешь, что если я не захочу, магия лианан ши даст тебе отпор.

Рован усмехнулся — тёмно, хищно, и наклонился ближе, губы почти касались моего уха.

— О, я думаю, ты больше не посмеешь меня отвергнуть. Я чувствую твой голод, Мейв. Чувствую, как он разрывает тебя изнутри. Как ты хочешь меня. Как твоё тело требует меня.

Между бёдер вспыхнул жар — предательский, острый, нестерпимый.

Я задохнулась.

— Но не сейчас, — продолжал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я помогу тебе утолить голод. Обещаю. Но только когда ты будешь дома. Отдохнувшей. Когда твои раны будут обработаны, а тело перестанет дрожать от истощения.

Он склонился, зарылся носом в мои волосы у виска и вдохнул — медленно, глубоко, и выдох обжёг кожу за ухом.

— А потом я дам тебе всё, что ты хочешь. Всё, чего жаждешь. Пока ты не забудешь своё имя. Пока не останется ничего, кроме меня и тебя. Только ещё не решил — это будет до того, как мы снимем метку, или после. В любом случае, это будет.

Слова ударили, как удар в солнечное сплетение. Я не могла дышать. Не могла думать. Могла только смотреть и чувствовать, как всё внутри плавится.

— Так что замолчи и дай мне донести тебя до дома. Потерпи ещё немного.

Он двинулся вперёд, и я осталась в его руках — безмолвная, потрясённая, с сердцем, что билось так быстро, словно пыталось вырваться из груди.

А внутри выл голод, требуя, желая.

И я знала — он чувствовал это. Каждую секунду.

***

Мы шли сквозь лес.

Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровное биение его сердца, и впервые за всё это время просто... отдыхала.

Не думала. Не боролась. Не сопротивлялась.

Позволила себе быть здесь. В его руках. В тепле. В безопасности.

Лес шелестел вокруг, птицы пели, где-то вдалеке гудели машины на трассе. Обычные, земные звуки, которые я не слышала так долго, что они казались почти нереальными.

Я закрыла глаза, вдыхая запах осеннего леса — влажную землю, мох, опавшие листья. И его запах — корицу и дым, что смешивались с остальным, создавая нечто успокаивающее, почти родное.

Рован не говорил. Просто нёс меня, шаг за шагом, и я чувствовала, как его руки держат крепко, но бережно, словно боялись причинить боль.

Сколько мы шли — не знаю. Время потеряло смысл. Но потом я это увидела.

Дорожка.

Узкая, заросшая по краям папоротником, но знакомая. Та самая тропа, по которой я бегала в детстве, собирая ягоды и травы с Дейрдре.

Я встрепенулась, выпрямляясь, и сердце забилось быстрее.

— Рован... мы почти пришли.

Он кивнул, не сбавляя шага.

Мы вышли на поляну, и я увидела дом.

Особняк тётки Дейрдре вырос из тумана, как мираж — каменный, массивный, с башнями и узкими окнами, затянутыми плющом. Семнадцатый век, нормандская архитектура с кельтскими элементами — редкое сочетание, которое делало здание одновременно величественным и древним, словно оно выросло из самой земли вместе с лесом.

Вокруг лес — такой густой, что стволы деревьев сливались в сплошную стену. Воздух пах мхом, сыростью и чем-то древним.

Я замерла, глядя на дом, и грудь сжалась — болезненно, ностальгически.

Дом. Я дома.

На крыльце, между резными каменными колоннами, на верёвках сушились простыни — белые и чистые, колыхающиеся на ветру.

Я посмотрела на Рована — всё ещё обнажённого, совершенно невозмутимого, с этой звериной грацией, что делала его частью дикой природы, но совершенно неуместной здесь, у порога цивилизации.

Нечто между смехом и всхлипом вырвалось из груди.

— Опусти меня.

Рован нахмурился.

— Мейв, твои ноги...

— Опусти. Пожалуйста.

Он вздохнул, но послушался, осторожно поставив меня на землю.

Ноги подкосились, но я удержалась, схватившись за его плечо, а потом поковыляла к верёвкам с бельём.

— Что ты делаешь?

Я сдернула одну из простыней — большую, белоснежную, — и протянула ему.

— Обернись. У Дейрдре слабое сердце. Боюсь, второго пришествия голого короля она не вынесет. Ей хватило случая на свадьбе.

Рован уставился на меня, потом на простыню, и в его глазах мелькнуло нечто между изумлением и весельем.

— Ты шутишь.

— Нет. Совершенно серьёзно. Оберни. Хоть как-то.

Он покачал головой, но взял простыню и обернул вокруг бёдер, закрепив узлом. Выглядело нелепо — король фейри в украденной простыне, — но хотя бы прилично.

Я прыснула.

— Что?

— Ничего. Просто... ты выглядишь как римский патриций.

Рован усмехнулся — коротко, но тепло.

— Лучше патриций, чем голый дикарь, пугающий старушек до смерти.

Я рассмеялась — впервые за всё это время рассмеялась по-настоящему, — и звук был лёгким, почти забытым.

А потом развернулась к дому и крикнула:

— Дейрдре! Я вернулась!

Только ветер шелестел листвой да птицы щебетали в саду.

Я нахмурилась и пошла к крыльцу, придерживаясь за каменные перила. Поднялась по ступеням — медленно, с трудом, — и толкнула массивную дубовую дверь с резными узорами — переплетением виноградных лоз и кельтских узлов.

Дверь поддалась, скрипнув на петлях.

— Дейрдре?

Снова тишина.

Я обернулась. Рован стоял на пороге, не двигаясь — застыл, словно перед невидимой стеной.

— Почему не заходишь?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было нечто странное — почти уязвимое.

— Без приглашения не могу.

Я моргнула.

— Что?

— Дом очень хорошо защищён от таких, как я. Твоя тётка знала, что делала. — Он кивнул на дверной косяк, где я теперь заметила выгравированные руны — тонкие линии, почти незаметные в узорах резьбы. — И в нём полно железа.

Я уставилась на него, не веря.

— Серьёзно? От тебя можно спрятаться за обычными дверьми?

Рован усмехнулся — сухо, без тепла.

— Магия этого дома — не обычная дверь, Мейв. Твоя тётка жрица. Она наложила защиту, которую даже король фейри не сможет преодолеть без разрешения хозяина. Так что да. Обычная дверь — и я бессилен.

Я смотрела на него — на короля Осени, что стоял на пороге особняка, завёрнутый в простыню, неспособный переступить черту без моего слова.

Власть. У меня была власть над ним. Здесь. Сейчас.

Я усмехнулась — медленно, театрально, — и присела в насмешливом реверансе.

— Ваше величество, не соизволите ли пройти в наши скромные...

— Мейв, — предупреждающе произнёс он, но в его взгляде плескалось веселье.

— ...владения. Милости просим.

Рован покачал головой, но шагнул через порог плавно и грациозно.

И всё же я видела, как он замер на секунду, как плечи напряглись, прежде чем расслабиться.

Железо. Оно действительно здесь было.

Он прошёл мимо меня, оглядывая холл — высокие потолки с деревянными балками, каменные стены, заставленные гобеленами с изображениями оленей и волков, большая лестница с резными перилами, ведущая наверх.

В камине потрескивал огонь — кто-то недавно был здесь и подбросил дров.

Пахло травами: мятой, лавандой, чем-то пряным и терпким.

— Дейрдре!

Только потрескивание огня в камине да тиканье старых часов на стене.

Наверное, в город уехала. Дейрдре всегда была ранней пташкой.

А я дома.

Мысль прокатилась волной тепла, заставив улыбнуться.

Я дома. В безопасности. Всё позади — мёртвый лес, чудовища, голод, страх. Всё закончилось.

Скоро Дейрдре вернётся. Снимет метки. И я буду свободна.

Начну заново.

Верну свою жизнь.

Облегчение было таким сильным, что на мгновение захотелось просто рухнуть на пол и расхохотаться — истерично, радостно, освобождающе.

Но голод ударил первым.

Острый, дикий, требовательный — как зверь, вгрызающийся в желудок.

— Пойдём на кухню, — предложила я, разворачиваясь и почти подпрыгивая от нетерпения. — Нужно перекусить. Я умираю с голода.

Рован кивнул, следуя за мной.

Кухня встретила нас теплом — и запахами. Боги, запахами.

Свежеиспечённый хлеб. Яблоки. Мёд. Травы, развешанные пучками у окна.

Настоящее. Живое.

Я распахнула буфет и набросилась на еду, как голодный волк. Хлеб был мягким, ещё тёплым, с хрустящей корочкой. Я откусила огромный кусок, и вкус взорвался во рту — солоноватый, маслянистый, божественный. Закрыла глаза, смакуя, чувствуя, как слёзы наворачиваются от простого, глупого счастья.

Это была не та серая безвкусная рыба из мёртвого леса. Это была настоящая еда.

Я схватила сыр — острый, с голубой плесенью, — и запихнула в рот, не церемонясь. Потом яблоко, сладкое и хрустящее, сок которого потёк по подбородку. Ещё хлеб, намазанный толстым слоем масла.

Банка со сливовым вареньем стояла на полке, густым и ароматным, пахнущим летом. Я зачерпнула пальцами прямо из банки, запихивая в рот и облизывая их, не обращая внимания ни на что.

Потом схватила кувшин с водой, поднесла к губам и выпила жадно, большими глотками. Холодная вода обжигала горло и стекала по подбородку, но мне было наплевать.

Периферийным зрением я уловила движение и обернулась.

Рован стоял в дверном проёме, облокотившись о косяк, руки скрещены на груди — всё ещё в простыне, обнажённый торс покрыт пульсирующими рунами. Смотрел на меня с каким-то странным выражением — тёплым, почти нежным.

Я закатила глаза, проглотив то, что было во рту.

— Тебе тоже стоит поесть. Ты вообще ешь человеческую еду?

Уголок его губ дёрнулся.

— Ем. Если она свежая. И без железа.

Он взял кусок хлеба, понюхал — осторожно, почти недоверчиво, — откусил. Жевал медленно, оценивающе.

— Приемлемо.

Я хмыкнула, подошла к раковине и открыла кран. Холодная вода хлынула, я подставила лицо под струю, пила и умывалась одновременно. Вода стекала по шее, промачивая ворот туники.

Выпрямилась, вытерла лицо рукавом, схватила ещё кусок хлеба — намазала маслом и вареньем толстым слоем — и пошла к выходу, жуя на ходу.

— Куда ты?

— Проверю комнату Дейрдре.

Поднялась по лестнице. Ступени скрипели под ногами — знакомо, уютно. Дом помнил меня, встречал, как старого друга. Солнечные блики играли на потёртых половицах, пыль танцевала в золотых лучах. Где-то за окном пела птица — простая, незамысловатая трель.

Дома. Я действительно дома.

Облегчение растекалось по груди тёплой волной. Скоро Дейрдре вернётся, возможно она у соседей или в церкви, она всегда любила помогать отцу О'Брайену с травами для прихожан. Мы сядем у камина, выпьем чаю, и она снимет метки, как снимала занозы в детстве — уверенно, спокойно, с тихими словами утешения.

Всё будет хорошо.

Коридор второго этажа встретил полумраком — здесь окон было меньше, свет проникал скупо. Дверь комнаты тётки маячила в конце — массивная, из тёмного дуба, с резными узорами, которые я обводила пальцами в детстве, выдумывая истории о каждом завитке.

Я толкнула её, всё ещё жуя бутерброд.

И время остановилось.

Бутерброд выпал из руки — медленно, словно мир перешёл в вязкую, тягучую реальность, и глухо шлёпнулся об пол.

Хаос.

Слово не передавало и десятой доли того, что я увидела.

Мебель опрокинута, словно ураган ворвался сюда и метался в ярости, круша всё подряд. Кресло на боку, обивка разодрана когтями. Стол перевёрнут, ножки торчали вверх, как лапы мёртвого животного. Ящики комода выдвинуты, содержимое разбросано — одежда, книги, склянки с травами, разбитые вдребезги, тёмные пятна настоек впитались в дерево пола.

Зеркало на стене треснуто — паутина трещин расходилась от центра, где виднелась глубокая вмятина, словно нечто швырнули в него с чудовищной силой.

Шторы сорваны, ткань висела лохмотьями, и сквозь разорванный материал пробивался мутный дневной свет, падая на...

На это.

В луже крови — тёмной, почти чёрной, с радужными разводами, — лежало существо.

Большое, чешуйчатое, мёртвое.

— Рован! — Мой крик вырвался пронзительный, отчаянный, и эхом разнёсся по дому.