Я проснулась с ощущением, что что-то изменилось.

Не резко — не от звука или прикосновения, не от опасности, скребущейся у границ сознания. Просто... изменилось. Воздух стал иным. Легче. Теплее. Словно мир за ночь сделал вдох и решил, что, может быть, стоит попробовать жить снова.

Я лежала неподвижно, не открывая глаз, укутанная в кокон из меха и тепла. Зверь всё ещё был рядом. Я чувствовала его присутствие всем телом: массивный бок у моей спины, ровное дыхание, которое шевелило волосы на затылке, тяжесть лапы, переброшенной через мою талию в какой-то момент ночи.

Он спал или притворялся. А я лежала и слушала мир, который просыпался вокруг.

Пение птиц — не одинокую трель, а целый хор, многоголосый и жизнерадостный. Шелест листвы — живой, зелёной, колышущейся на тёплом ветру. Плеск воды вдалеке. И запах — боги, запах.

Не гнили. Не затхлости мёртвого леса, что преследовала нас, а трава, цветы, утренняя роса на листьях. Что-то свежее и чистое, от чего хотелось вдыхать полной грудью.

Жизнь.

Ещё одно утро — уже второе в этом оазисе — и я снова проснулась не от страха, не от холода, не от кошмара.

А от тепла. От безопасности. От присутствия того, кто не требовал ничего взамен.

Вчера это было чудом. Сегодня — становилось привычкой. И это пугало больше любой опасности. Потому что привычки превращаются в потребности. А всё, в чём нуждаешься, может быть отнято в любой момент.

Зверь пошевелился — медленно, лениво, с тем блаженством, что бывает после хорошего сна. Потянулся с явным удовольствием, мышцы перекатились под шерстью, позвоночник захрустел, и лапа соскользнула с моей талии. Холод ворвался туда, где только что было тепло, и я невольно поёжилась.

Массивная голова поднялась, и я услышала тихий звук — что-то среднее между зевком и довольным ворчанием. Потом почувствовала взгляд.

Янтарные глаза смотрели на меня с расстояния в несколько дюймов — ещё сонные, чуть прищуренные, но уже полностью осознанные. В них читался вопрос, беспокойство, что-то мягкое и заботливое, чего не должно было быть у хищника.

Как спалось? Кошмары возвращались?

Я додумала за него, читая его взгляд.

— Нормально, — ответила я хрипло, и голос прозвучал разбитым после ночных рыданий.

Зверь прищурился, словно проверяя, не вру ли я.

Потом поднялся и потянулся снова — передние лапы вперёд, спина дугой, задние лапы распластались. Картинка была до абсурда домашней, и если бы не размеры и клыки, его можно было бы принять за огромного ленивого кота.

Встряхнулся, отряхивая сон, и направился к озеру неспешным шагом. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то тёплое шевелится в груди.

Привязанность.

Опасная, нелогичная, но такая настойчивая, что я уже не могла её игнорировать.

***

Я провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и медленно поднялась. Тело ныло — каждая мышца, каждый сустав напоминал о вчерашнем переходе, о бесконечных милях, пройденных по неровной земле. Штаны прилипли к ногам, пропитанные потом и грязью, а туника была не лучше — серая от пыли, с тёмными пятнами крови на рукаве. Воротник натирал шею, оставляя красные следы на коже.

Я чувствовала себя отвратительно.

Липкой. Грязной. Использованной.

Озеро, блестящее в утреннем свете, манило обещанием хотя бы временного облегчения. Вода переливалась оттенками бирюзы и серебра, такая чистая, что видно было каменистое дно.

Зверь стоял у кромки воды и пил — долго, шумно, с явным удовольствием. Солнечный свет играл на его медной шерсти, превращая каждый волосок в нить расплавленного золота. Когда он поднял морду и взглянул на меня, золотые глаза полыхнули чем-то тёплым.

Иди. Вода хорошая.

Я почти слышала его голос — низкий, бархатистый, окутывающий сознание, как тёплый мех. Конечно, это была моя фантазия, но она казалась такой реальной.

Я подошла к самому краю, чувствуя, как сердце слегка ускоряет ритм — от предвкушения прохладной воды, сказала я себе. Только от этого. Опустилась на колени и зачерпнула воду.

Холод обжёг ладони, но это было именно то, что нужно. Я плеснула на лицо, и шок от ледяной воды заставил задохнуться. Потёрла щёки, лоб, шею, смывая липкий слой пота и дорожной пыли, чувствуя, как кожа оживает под прикосновениями.

Зверь наблюдал, не отходя ни на шаг. В золотых глазах читалось одобрение — и что-то ещё. Что-то, что заставило странное ощущение разлиться по груди.

Когда я закончила с лицом, поняла, что умывания недостаточно. Мне нужно искупаться по-настоящему. Смыть с себя всё — грязь, пот, остатки кошмаров.

Я решительно пошла глубже, не давая себе времени передумать.

Зверь проводил меня взглядом, но не последовал. Остался на берегу, устроившись на тёплой траве, подобрав лапы под себя. Поза была расслабленной, но внимание — абсолютным.

Вода обнимала лодыжки, поднималась выше — к коленям, к бёдрам. Я шла глубже, чувствуя, как холод пробирается сквозь ткань штанов, как туника тяжелеет и прилипает к телу, обрисовывая каждый изгиб.

Когда вода дошла до пояса, я остановилась и начала отмывать руки — тёрла запястья, где оставались следы от царапин, пальцы, ладони. Движения были методичными, успокаивающими.

Вода стекала по коже, холодная и чистая, и это было так хорошо, что я закрыла глаза, отдаваясь ощущению. Впервые за несколько дней я могла просто... существовать. Не бежать. Не прятаться.

А потом поняла — туника мешает.

Тяжёлая, мокрая, она сковывала движения, не давала нормально отмыть кожу под ней. Ткань натирала плечи, липла к животу и спине.

Я бросила взгляд на берег.

Зверь всё так же лежал на траве.

И смотрел.

Не просто смотрел — наблюдал с такой интенсивностью, что воздух между нами словно сгустился. Золотые глаза не отрывались ни на секунду, и в них полыхало что-то первобытное. Хищное.

Голодное.

Пульс участился.

Я нахмурилась, пытаясь игнорировать это ощущение, разливающееся по венам.

— Эй, — позвала я, и голос прозвучал чуть хрипловато. — Может, отвернёшься?

Зверь моргнул один раз — медленно, лениво. Но не пошевелился.

— Ну же. — Я попыталась вложить в слова твёрдость, но умоляющие нотки прокрались сами собой. — Мне нужно... ну, ты понимаешь. Снять тунику. Чтобы нормально помыться.

Ухо дёрнулось. Он услышал, но не отвернулся. Продолжал смотреть с такой сосредоточенностью, словно я была единственным, что существовало в этом мире.

— Серьёзно?! — Возмущение прорвалось, смешиваясь с чем-то, что я отказывалась признавать волнением. — Ты собираешься сидеть и пялиться?!

Зверь наклонил голову набок — жест был до абсурда невинным для существа его размера.

А что такого? Я просто охраняю.

Я додумала за него, читая его реакцию, и едва не зарычала от невозмутимости, с которой он продолжал лежать.

— Охраняю, — повторила я ровным тоном, чувствуя, как раздражение смешивается с недоверием и странным трепетом в животе. — От кого? Здесь никого нет!

Второе ухо дёрнулось.

Мало ли что.

Я уставилась на него, не веря происходящему.

Гигантский хищник с клыками, способными перегрызть мне горло, с мускулами, перекатывающимися под медной шерстью, упрямо отказывался дать мне минуту уединения. И судя по тому, как он устроился — вытянув лапы, положив морду на передние лапы, но не закрывая глаз, — он не собирался менять решение.

Совсем.

— Ты издеваешься, — выдохнула я, и это был не вопрос.

Зверь невозмутимо зевнул, демонстрируя ряд белоснежных клыков.

Нет. Я абсолютно серьёзен.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как смех борется с желанием заорать от абсурдности ситуации. Жар заливал щёки, пробирался к ушам.

— Ладно, — сказала я наконец, опуская руки и встречая его взгляд. — Хорошо. Отлично. Делай что хочешь. Мне всё равно.

Врала.

И мы оба это знали.

Что-то полыхнуло в золотых глазах — триумф, удовлетворение, — и это заставило сердце пропустить удар.

Я развернулась к нему спиной — хоть так, хоть какая-то иллюзия приватности — и быстро, пока не передумала, стянула мокрую тунику через голову.

Холод обжёг обнажённую кожу, заставив вздрогнуть. Я инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя он видел только спину. Только изгиб позвоночника, линию плеч, короткие мокрые волосы, падающие неровными прядями.

Тишина за спиной была какой-то... тяжёлой.

Наполненной.

Слишком наполненной.

Воздух сгустился, стал плотным, липким. Я чувствовала взгляд на коже — горячий, осязаемый, скользящий по лопаткам, по изгибу поясницы.

Сердце колотилось так сильно, что я боялась, он услышит.

Я обернулась через плечо — быстро, инстинктивно, не в силах сопротивляться.

Зверь смотрел не отрываясь.

С таким вниманием, с такой сосредоточенностью, что дыхание сбилось, застряло где-то между лёгкими и горлом.

Он не просто смотрел.

Он изучал.

Запоминал каждую линию, каждый изгиб.

Золотые глаза полыхали — не гневом, не угрозой. Чем-то другим. Чем-то первобытным и до болезненности интенсивным.

Кровь ударила в лицо так резко, что голова закружилась.

— Эй! — Голос вышел на октаву выше, задыхающимся. — Ты... ты же видишь, что я... — Я сделала неопределённый жест свободной рукой, всё ещё прикрывая грудь. — Отвернись! Ну давай, отвернись, чудище!

Зверь не шевельнулся.

Продолжал смотреть с невозмутимостью каменной статуи, но в глазах плескалось что-то живое. Горячее.

Жадное.

— Я серьёзно! — Возмущение прорвалось полноценно, смешиваясь со смущением и странным, неуместным трепетом. — Это неприлично! Нельзя так!

Ухо дёрнулось — единственный ответ.

Могу. И буду.

— Ты... Ты самый наглый, бессовестный, упрямый зверь, которого я встречала!

Второе ухо дёрнулось, и — боги, я видела это — уголок пасти чуть приподнялся в улыбке.

Я знаю.

Самодовольство читалось в каждой линии его тела.

Я развернулась обратно, крепче прижимая руки к груди, и почувствовала, как смущение смешивается с чем-то похожим на истерический смех. Сердце колотилось безумно, кожа горела, словно покрытая невидимым пламенем.

— Ну и чёрт с тобой, — пробормотала я, больше себе. — Смотри, если так хочется. Упрямая морда.

Сзади послышалось тихое, довольное фырканье — звук был почти... мурлыканьем.

Я сжала зубы, игнорируя раздражение и начала быстро мыться — зачерпывала воду, терла кожу, отмывала руки, плечи, спину насколько могла дотянуться.

Движения были торопливыми, нервными, но каждое прикосновение к собственной коже казалось слишком... осознанным. Интимным.

Я упрямо не оборачивалась, хотя чувствовала взгляд — тяжёлый, внимательный, липнущий к спине, к изгибу талии, к бёдрам под водой.

Он точно не зверь, — с уверенностью думала я, яростно отмывая локоть.

Звери так себя не ведут. Это делают только мужчины. Наглые, любопытные, бессовестные мужчины.

Или фейри.

Сердце пропустило удар.

— Знаешь, — сказала я громко, стараясь вложить в голос ярости вместо странного волнения, — это называется "подглядывание". И это невежливо!

Тишина.

Потом — тихое, почти смешливое урчание, которое отдалось вибрацией где-то в груди, хотя он был на расстоянии.

Отметил. Мне всё равно.

Я фыркнула, качая головой, и продолжила мыться, стараясь не думать о том, как нелепо всё это выглядит со стороны.

Голая девушка по пояс, ругается на гигантского зверя за отсутствие манер.

Зверь упрямо отказывается отворачиваться. И наслаждается каждой секундой.

Абсурд. Полнейший абсурд.

Но после кошмаров этой ночи — после цепей, кусающих запястья, после рук, хватающих за волосы, после ножа, опускающегося к груди, — этот абсурд был...

Облегчением.

Чем-то лёгким. Почти смешным.

Живым.

Я закончила мыться и быстро натянула мокрую тунику обратно — ткань неприятно прилипла к влажной коже, обрисовывая каждый изгиб, но хоть прикрывала.

Обернулась.

Зверь всё так же лежал на траве, но теперь в золотых глазах плескалось откровенное самодовольство. И что-то мягкое. Почти... нежное.

— Получил, что хотел? — бросила я с напускным раздражением.

Он дёрнул ухом, и что-то в его взгляде стало ещё мягче, ещё теплее.

Да. Вполне.

Я закатила глаза, вброд выходя на берег, и не смогла сдержать улыбку. Вода стекала с волос, с туники, оставляя мокрые следы на траве.

— Ты невозможен, — пробормотала я, проходя мимо.

Зверь поднялся — движение было плавным, полным кошачьей грации — и последовал за мной. Шаги были лёгкими, довольными, и когда он поравнялся со мной, намеренно задел боком.

Прикосновение было мимолётным, игривым.

Почти... кокетливым.

Определённо не зверь.

***

Мы позавтракали у костра — я пожарила рыбу, которую нашла аккуратно выложенной на траве. Он поймал её, пока я спала, и это снова вызвало то странное, тёплое чувство в груди, от которого становилось одновременно хорошо и тревожно.

Ели в тишине, но она была... другой. Не напряжённой. Не тяжёлой.

Комфортной.

Зверь лежал напротив, наблюдая за пламенем, и я смотрела на него, поймав себя на мысли, что мне нравится это. Просто сидеть здесь. Вот так.

С ним.

— Нам нужно двигаться дальше, — сказала я наконец, нарушая тишину. — Лес становится живее. Значит, мы приближаемся к выходу.

По крайней мере мне хотелось в это верить.

Зверь поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом. В янтарных глубинах мелькнуло что-то похожее на... сожаление? Словно он не хотел уходить отсюда. Из этого оазиса, где мы были вдвоём, в безопасности, вдали от всего.

Я поняла это чувство. Слишком хорошо поняла.

Я затушила костёр, собрала кремни — на всякий случай — и огляделась на поляну в последний раз.

Оазис. Островок мира посреди хаоса. Мне было жаль покидать его. Но впереди был выход и свобода.

Или то, что я надеялась, было свободой.

Зверь подошёл и ткнулся мордой мне в плечо — мягко и ободряюще.

Пойдём. Я с тобой.

Я кивнула, сглатывая комок в горле, и мы двинулись в путь.

***

Оазис остался позади.

И с каждым шагом, уводящим нас прочь от того маленького кусочка рая, мир снова умирал.

Деревья теряли цвет — зелёные листья блекли, становились серыми, потом чёрными, словно их обожгло невидимым пламенем. Трава под ногами высыхала, превращаясь в пепел, который поднимался облачками при каждом шаге. Воздух, ещё недавно напоенный ароматами цветов и свежей воды, снова стал затхлым, тяжёлым, пропитанным запахом гнили и разложения.

Свет тускнел. Небо затягивалось серой пеленой, сквозь которую пробивалось лишь слабое, болезненное свечение — не солнце, а его бледная тень.

Мы вернулись в умирающий мир.

Я остановилась, обернувшись назад, пытаясь хоть краем глаза увидеть оазис — тот островок жизни в океане смерти. Но его уже не было. Только серые стволы иссохших деревьев и клубящийся туман. Словно его и не существовало вовсе.

Но ощущения на коже, чистота в лёгких, чувство наполненности — всё это было реальным.

Зверь остановился рядом, терпеливо ждал. Во взгляде читалось понимание.

— Как долго ещё? — спросила я, и в голосе прорвалась усталость. — Как долго мы будем идти через эту... пустошь?

Зверь посмотрел вперёд, туда, где серая пелена скрывала горизонт. Уши слегка опустились.

Он не знает, поняла я, наблюдая за ним. Этот мир непредсказуем даже для него.

— Отлично, — пробормотала я, сжимая кулаки. — Просто чертовски отлично. Значит, мы можем идти вечность и даже не знать об этом.

Зверь фыркнул — коротко, почти обнадёживающе — и качнул головой в сторону пути.

Или выйдем скоро. Кто знает. Надо просто продолжать идти.

— Тогда пошли, — сказала я резче, чем хотела.

Зверь кивнул и двинулся вперёд, в плавности его движений читалась решимость.

Я последовала, стараясь не думать о том, что впереди может быть что-то ещё хуже.

***

Мы шли сквозь умирающий мир несколько часов — может, больше, время в этом проклятом месте текло странно, растягивалось и сжималось без логики.

Пейзаж не менялся. Те же иссохшие деревья, та же серая земля, тот же тяжёлый воздух. Тишина давила на уши, нарушаемая только нашими шагами и редким фырканьем зверя.

Я шла и думала о многом — о слишком многом.

О том, что голод так и не вернулся. Я всё ещё чувствовала себя... целой. Наполненной. Словно что-то внутри, всегда пустое и жаждущее, наконец получило то, что искало.

Связано ли это с меткой?

Рука инстинктивно поднялась к груди, где под туникой жила невидимая метка. Или раньше жила — сейчас я не чувствовала её совсем. Ни жара, ни пульсации, ни того странного давления, что всегда напоминало о присутствии Рована.

Связь оборвалась. Или ослабла настолько, что стала неощутимой, и голод исчез вместе с ней.

Почему?

Метка была не просто знаком собственности — я это знала инстинктивно, чувствовала каждой клеткой. Она что-то делала, изменяла меня, связывала с Рованом на уровне, который я не понимала.

Может, она и усиливала голод? Делала его невыносимым, зависимым, привязывая меня к нему как к единственному источнику насыщения? А теперь, когда расстояние между нами выросло... свобода.

Я могу существовать сама по себе. Без него. Без его силы, питающей метку.

Мысль была одновременно облегчающей и пугающей, потому что если метка исчезнет совсем... что тогда? Вернусь ли я к прежнему голоду? Или останусь свободной?

Я не знала. И некому было спросить.

— Эй, — окликнула я зверя, и он обернулся, приостановившись. — Ты... ты чувствуешь что-нибудь странное? Во мне?

Глупый вопрос. Как зверь может ответить на такое?

Но он наклонил голову набок, изучая меня долгим, внимательным взглядом. Потом отстранился и продолжил идти, не показывая никакой особой реакции.

Он ничего не почувствовал? Или просто не показывает?

Очередная тайна, которую он не спешил раскрывать.

***

Земля начала меняться постепенно.

Сначала появились камни — небольшие, разбросанные среди пепла. Потом они становились крупнее, острее. Вскоре я уже шла не по земле, а по каменистой почве, усеянной обломками скал.

Ноги болели. Босые ступни, израненные за дни скитаний, протестовали с каждым шагом. Острые края камней впивались в кожу, царапали, оставляли кровавые следы.

Я сжала зубы, стараясь не думать о боли, но с каждым шагом становилось хуже. Камни росли, земля исчезала совсем, уступая место каменным плитам — расколотым, неровным, острым как лезвия.

Я остановилась, глядя вперёд с нарастающим отчаянием.

Впереди земля превращалась в сплошное каменное поле — острые обломки, трещины, россыпи мелких режущих камней. Идти по этому босой было невозможно.

Зверь остановился, обернулся и посмотрел сначала на каменное поле, потом на мои окровавленные ноги. Что-то изменилось в его взгляде — стало мягче, заботливее.

Он подошёл ближе, обогнул меня и опустился на землю — медленно, намеренно, укладываясь передо мной так, чтобы я могла забраться на спину.

Я уставилась на него, не веря.

— Ты... хочешь, чтобы я села на тебя?

Зверь повернул голову и посмотрел на меня с таким терпением, что я почти рассмеялась.

Если не хочешь оставить ноги на этих камнях — да, — прочитала я в его взгляде.

— Но ты же... — Я запнулась, подбирая слова. — Наверное, это унизительно для тебя.

Ухо дёрнулось — раздражённо и нетерпеливо.

Унизительно — смотреть, как ты истекаешь кровью. Садись уже.

Я посмотрела на его широкую спину, покрытую медной шерстью, потом на каменное поле впереди. Выбора не было.

— Ладно, — выдохнула я. — Спасибо.

Я неловко забралась на него — неуклюже, неуверенно, боясь сделать больно или упасть. Но он даже не дрогнул, словно мой вес был пёрышком.

Когда я устроилась, зажав бёдрами его широкие бока и зарыв пальцы в густую шерсть на загривке, он медленно поднялся.

Мир качнулся. Я инстинктивно крепче вцепилась в шерсть, наклонившись вперёд.

— Не сбрось меня, — пробормотала я, и в голосе прорвалась нервная дрожь.

Зверь фыркнул — звук был почти насмешливым.

Не собираюсь.

Он двинулся вперёд — плавно, осторожно, каждый шаг рассчитан так, чтобы не тряхнуть меня слишком сильно. Мускулы перекатывались под шерстью, мощные, точные. Жар его тела окутывал, согревал, проникал сквозь ткань штанов и туники.

Я ехала на гигантском звере сквозь умирающий мир, и это было... странно и нереально, но в то же время — правильно.

Он нёс меня, потому что я не могла идти сама. Заботился. Защищал.

Я наклонилась ниже, прижавшись щекой к его шерсти, вдыхая запах — дикий, землистый, но успокаивающий.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё. За то, что не бросил. За то, что терпишь меня.

Ухо повернулось назад, ко мне. Он слышал.

Потом голова качнулась — едва заметно, но я почувствовала движение.

Всегда. Я тебя не брошу.

Я поняла это по его жесту, и что-то болезненно сжалось за рёбрами — слишком большое, чтобы облечь в слова.

Мы продолжили путь — я на его спине, он под моим весом — сквозь бесконечное каменное поле.

***

Я сидела на спине зверя, покачиваясь в такт его шагам, и почти задремала, убаюканная ритмичным движением и жаром его тела.

Когда он резко остановился, я встрепенулась, подняв голову.

— Что случилось?

Зверь смотрел вперёд — всё его тело напряглось, уши встали торчком, шерсть на загривке взъерошилась.

Я проследила за его взглядом и замерла.

Скалы. Огромные серые громады, изрезанные трещинами, вздымались к небу так высоко, что вершины терялись в тумане. А между двумя из них — узкий, тёмный проход, зияющий, как открытая пасть.

Я осторожно сползла со спины зверя. Ноги затекли, и когда ступни коснулись земли, я поморщилась — камни всё ещё кусались, хоть и не так жестоко, как раньше.

Холодок пробежал по спине, поднял волоски на руках.

— Туда? — спросила я тихо, хотя уже знала ответ.

Зверь медленно кивнул, не отрывая взгляда от темноты.

Другого пути нет.

— Ладно, — выдохнула я, выпрямляя плечи и сжимая кулаки. — Тогда пошли. И... не отходи. Пожалуйста.

Зверь подошёл ближе, ткнулся мордой в мою ладонь — мягко и обнадёживающе.

Не отойду. Обещаю.

Я выдохнула, чувствуя, как страх отступает — чуть-чуть, но достаточно, чтобы сделать шаг вперёд.

Мы вошли в проход, и темнота поглотила нас целиком.

***

Тьма была плотной, почти осязаемой — давила на глаза, лезла в лёгкие, заполняла собой всё пространство вокруг.

Я замедлила шаг, протягивая руку вперёд, нащупывая стену. Пальцы встретили влажный, ледяной, шершавый камень, и я использовала его как ориентир.

Зверь шёл рядом, почти вплотную. Я слышала его дыхание — глубокое, ровное — чувствовала жар его тела, ощущала лёгкое прикосновение шерсти к бедру, когда он подходил слишком близко.

Это было единственное, что не давало мне сорваться и побежать назад, к свету.

— Мне это очень не нравится, — прошептала я, и голос эхом вернулся ко мне искажённым, чужим: ...не нравится... нравится...

Зверь тихо заурчал — низко, с вибрацией, которая прошла сквозь темноту, успокаивая.

Мне тоже. Но мы должны. Продолжай идти.

Проход петлял, поворачивал резко и неожиданно, то сужался настолько, что зверь протискивался с трудом, то внезапно расширялся, давая передохнуть секунд тридцать перед следующим узким участком.

Время растянулось, стало бесконечным, вязким. Казалось, мы идём часами, днями, целую вечность, хотя разум подсказывал, что прошло минут двадцать, может, тридцать.

А потом, когда я уже начала думать, что мы никогда не выйдем, что обречены блуждать в темноте до конца времён, я увидела свет.

Слабый, серый, но свет — впереди, там, где проход, казалось, заканчивался.

— Выход! — воскликнула я с таким облегчением, что голова закружилась. — Там выход!

Зверь ускорил шаг, и я поспешила за ним, игнорируя царапины на плечах и руках, сбитое дыхание, боль в ногах.

Мы вышли из прохода — и я замерла, не в силах сдержать вздох изумления и ужаса.

Перед нами раскинулся каньон — огромный, величественный и безжизненный.

Скалы вздымались по обе стороны, отвесные стены, изрезанные ярусами и выступами, уходили так высоко в серое небо, что вершины терялись в клубящемся тумане.

А внизу, прилепившись к склонам и расползшись по дну каньона, словно болезнь... город.

Строения карабкались по склонам, громоздились друг на друга в невозможных углах, соединялись мостами и лестницами, которые вели в никуда. Башни с острыми шпилями. Изящные арки, наполовину разрушенные. Витые переходы, повисшие над пропастью.

Архитектура фейри — я узнала её инстинктивно, всем нутром.

Но город был безжизненным.

Окна зияли пустыми глазницами. Двери сорваны с петель или распахнуты в вечном безмолвном приглашении. Крыши провалились. Стены покрыты трещинами, сквозь которые пророс чёрный, больной плющ, разрушающий камень медленно, но неумолимо.

Призрак. Руина. Память о чём-то, что когда-то дышало, жило, процветало.

— Что это за место? — прошептала я, и голос эхом разнёсся по каньону, множась: ...место... место...

Зверь стоял рядом, смотрел на город, и когда я перевела взгляд на него, сердце болезненно сжалось.

Во взгляде была боль — такая глубокая, такая старая и всепоглощающая, что я почувствовала её физически, тяжестью в груди, комком в горле.

Я медленно протянула руку, коснулась его загривка. Зверь вздрогнул под моими пальцами, словно прикосновение вырвало его из тяжёлых воспоминаний, и посмотрел на меня.

Тоска. Потеря. Скорбь.

Но не за это место — за что-то другое, что руины пробудили в нём.

— Что случилось здесь? — спросила я тихо, осторожно. — Почему этот город умер?

Зверь отвернулся, снова глядя на руины. Уши опустились, плечи поникли, хвост безвольно лёг на землю.

Что бы ни случилось — это было ужасно. И он это чувствовал или знал наверняка.

***

Первые дома встретили нас запахом — не гнили, это было бы слишком просто. Это был запах времени: пыли, осевшей толстым слоем, камня, крошащегося от старости, забвения, которое въелось в стены и не хотело отпускать.

Мы шли по узкой улице, если это можно было так назвать — скорее тропа между рухнувшими строениями. Камни под ногами были неровными, скользкими от влаги. Я ступала осторожно, держась за стену, когда путь становился особенно узким.

Зверь шёл чуть впереди, но постоянно оглядывался, проверяя, не отстала ли я.

Город был странным — не просто опустевшим, а застывшим. Словно жизнь здесь оборвалась внезапно, в один момент, и всё замерло в последнем вздохе.

В одном из домов я увидела стол, накрытый для еды. Тарелки, чашки, даже ложки лежали на местах. Но еда давно превратилась в пыль, а ткань истлела, оставив только серые лохмотья.

В другом — детскую игрушку. Деревянную лошадку, лежащую на боку у порога. Краска облупилась, но форма всё ещё различима. Чья-то. Когда-то чья-то драгоценная игрушка. Сейчас — просто прах.

Я отвела взгляд, чувствуя, как горло сжимается.

Здесь жили фейри. Семьи. Дети. Они ели, спали, играли. Смеялись. А потом что-то случилось. И они исчезли. Все до единого.

— Что это было? — прошептала я, больше себе. — Война? Болезнь? Проклятие?

Зверь остановился и посмотрел на меня через плечо. Во взгляде плескалась тьма, которой я не видела раньше.

Хуже. Гораздо хуже.

Но прежде чем я успела уточнить, он резко развернулся, глядя в глубину города. Шерсть встала дыбом, из горла вырвалось рычание — низкое, предупреждающее, полное угрозы.

Я замерла напряженно вслушиваясь.

Тишина. Но не пустая — наполненная чем-то, что пряталось в тенях, наблюдало и ждало.

— Мы здесь не одни, — прошептала я.

Зверь медленно кивнул, не отрывая взгляда от теней впереди.

И где-то в глубине города что-то зашевелилось.

***

Звук пришёл первым — не шаги, что-то другое. Царапанье когтей по камню, множественное, словно десятки невидимых существ ползли по стенам, по крышам, окружая нас.

Зверь прижался ко мне ближе, загораживая собой, и рычание усилилось.

Готовься бежать.

Я напряглась, вглядываясь в тени между домами, пытаясь разглядеть источник звука. Ничего — только тьма, сгущающаяся, движущаяся, словно живая.

А потом я увидела их.

Тени отделились от стен — не метафорически, буквально отделились, обрели форму, плотность, стали реальными.

Фигуры. Десятки фигур, скользящих из-за углов, выползающих из дверных проёмов, спускающихся с крыш бесшумно, словно дым.

Они были неправильными.

Слишком высокими. Слишком тонкими. Конечности слишком длинные, сочленения изгибались под углами, которых не должно быть у живых существ. Головы склонялись набок, словно шеи были сломаны.

А лица... у них не было лиц.

Только гладкая поверхность там, где должны быть черты — серая, как камень, и пустая, как могила.

Но они видели. Как-то видели, потому что головы поворачивались в нашу сторону, отслеживая каждое движение.

Холод ударил в спину с такой силой, что на мгновение я не могла шевелиться.

— Что это? — выдохнула я.

Зверь не ответил. Только отступил на шаг, заставляя меня двигаться назад вместе с ним.

Существа не приближались. Просто стояли — неподвижные, безликие, окружив нас кольцом.

Одно из них шагнуло вперёд — движение было неестественным, дёрганым, словно кукла на нитках. Остановилось в нескольких метрах, склонило голову набок и открыло рот.

Не было губ. Просто щель появилась там, где должен быть рот — чёрная, зияющая дыра в гладкой поверхности.

Из неё вырвался звук — не крик, не стон. Что-то среднее: протяжное, тягучее, полное тоски и отчаяния, пробирающее до костей.

Остальные тени подхватили.

Десятки ртов открылись одновременно, и вой наполнил каньон, отразился от каменных стен, множась, усиливаясь, пока не стало казаться, что воет сам город.

Я зажала уши ладонями, но звук проникал сквозь пальцы, впивался в разум.

Боль. Это была чья-то боль, материализовавшаяся в звуке.

Зверь развернулся — резким движением, массивным телом толкнув меня назад. Я споткнулась, едва удержав равновесие, и в следующую секунду из его горла вырвалось рычание — низкое, гортанное, первобытное. Звук был настолько угрожающим, что мурашки пробежали по коже волнами, а в животе всё сжалось от инстинктивного страха.

Существа замерли на бесконечное мгновение, воздух застыл, наполненный напряжением. А потом они двинулись. Все сразу.

Скользили по земле, по стенам, по крышам — бесшумно, быстро, текуче, словно жидкая тень. Безликие головы повернулись в нашу сторону, и хотя у них не было глаз, я чувствовала их взгляд — холодный, голодный, цепляющийся за душу ледяными крючьями.

Дыхание сбилось.

Зверь рыкнул громче, яростнее и боком толкнул меня в сторону. Сильно. Настойчиво. Направляя к узкому проходу между разрушенными домами.

Бежать. Сейчас.

Я рванула, не думая, не оглядываясь — просто бежала в узкий промежуток между стенами, спотыкаясь о камни и обломки, царапая ладони, когда приходилось опираться. Сердце колотилось бешено, лёгкие горели.

Они следовали — по стенам, по земле, по крышам. Везде. Окружали, сжимали кольцо.

Я бежала быстрее, игнорируя боль, жжение, царапины, оставляющие кровавые следы.

Доверяя ему. Доверяя, что он не даст им добраться до меня, что прикроет спину, что не оставит.

Даже здесь. Даже сейчас.

Звук его рычания за спиной был единственным, что удерживало панику от полного захвата сознания.

Одно из существ протянуло длинную, костлявую руку с пальцами, которых было слишком много. Коснулось моего плеча, и холод обжёг через ткань туники. Я вскрикнула, дёрнувшись вперёд.

Зверь рванул и бросился на него. Челюсти сомкнулись на руке существа, и оно рассыпалось — не закричало, не истекло кровью. Просто развалилось на части, превратилось в серый пепел, который рассеялся в воздухе.

Но остальные продолжали наступать.

— Бежим! — крикнула я.

Проход вывел нас на площадь — круглую, вымощенную камнем, окружённую полуразрушенными зданиями. В центре возвышался фонтан — давно пересохший, чаша растрескалась, статуя обезглавлена.

Зверь метнулся к противоположной стороне, где виднелся ещё один проход, но замер. Остановился так резко, что я едва в него не врезалась.

— Что... — начала я и осеклась.

Из прохода выползали новые существа. Десятки. Безликие, бесшумные, неумолимые.

Я обернулась. За спиной — те, от кого мы бежали. Справа, слева — ещё больше.

Мы в ловушке.

Зверь прижался ко мне спиной, рычание раскатилось по площади. Шерсть встала дыбом, клыки обнажены, когти выпущены. Готов сражаться до конца.

Но их было слишком много.

Паника взорвалась внутри, и я отчаянно оглядела площадь, ища выход, хоть что-то...

И увидела.

Лестница — узкая, крутая, вырубленная в скале у дальнего края площади, уходящая вверх, к одному из ярусов города.

— Туда! — крикнула я.

Зверь взлетел по ступеням, огромное тело двигалось с невероятной ловкостью, когти цокали по камню.

Я карабкалась следом, хватаясь за выступы, подтягиваясь изо всех сил. Ступени были узкими, скользкими, ноги срывались, но страх не давал остановиться.

Внизу существа достигли подножия. Начали подниматься — медленнее нас, их движения были неловкими на крутом подъёме, — но они упорно и неумолимо шли.

Лестница закончилась на узком каменном карнизе, прилепившемся к отвесной стене. Слева — скала, справа — пропасть, уходящая вниз на десятки метров.

А впереди — мост.

Узкий, каменный, без перил, перекинутый через расселину к другой стороне каньона. Под ним зияла бездна — настолько глубокая, что дна не было видно, только поглощающая тьма.

А на той стороне, у самого края обрыва...

Я замерла, дыхание перехватило.

Марево. Рябь в пространстве — воздух дрожал, искажался, переливался оттенками серебра, золота, лаванды. Цветами, у которых не было названий.

Портал.

Выход. Свобода. Дом.

Зверь увидел его в ту же секунду. Голова резко дёрнулась, во взгляде вспыхнуло торжество — и из груди вырвалось рычание, приказывающее: беги.

Я побежала, не думая, просто сорвалась с места. Босые ноги заскользили по камню, едва не подкосились. Воздух рвал лёгкие, сердце билось где-то в горле.

За спиной — вой, протяжный, полный ярости и голода. Существа поняли и бросились следом.

Зверь влетел на мост первым, не сбавляя скорости, медная шерсть полыхнула в сером свете.

Я последовала — и камень затрещал. Не тихо. Не предупреждающе. Громко, как раскат грома, эхо понеслось по стенам каньона. Вся конструкция дрогнула подо мной, качнулась.

Древний. Слишком древний. Не выдержит.

Но выбора не было.

Я бежала, чувствуя, как мост раскачивается всё сильнее, как камни осыпаются по краям и падают в пустоту — долго, бесконечно долго падают, прежде чем внизу раздаётся глухой удар.

Не смотри вниз, Мейв. Боги, только не вниз.

Зверь достиг противоположного края, развернулся, и я увидела в его взгляде то, чего не видела раньше.

Страх — чистый, неприкрытый страх за меня.

Три фута до края. Всего два. Ещё мгновение, и я буду в безопасности...

Но мост взорвался под моими ногами.

Камень просто исчез — провалился в бездну, рухнул целым куском, и под босыми ступнями не осталось ничего, абсолютно ничего, кроме воздуха и зияющей пустоты.

Я прыгнула в том же движении, в котором начала падать, вложив в этот прыжок всё, что у меня осталось.

Не думай, просто прыгай, боги, ПРЫГАЙ….

Я видела край — так мучительно близко, рука тянулась к нему отчаянно, пальцы раскрыты, ещё чуть-чуть, совсем немного...

Но не хватило.

Ногти отчаянно скребнули по шершавому камню, зацепились на долю секунды, подарив ложную надежду, но сорвались, не выдержав веса.

А я полетела вниз, в поглощающую темноту бездны.

— Неееет!

Крик вырвался сам — отчаянный, животный, разорвал горло. Руки инстинктивно взметнулись, хватая воздух, пытаясь зацепиться за ничто. Тело выгнулось, лёгкие судорожно втянули воздух — последний вдох перед...

Мгновение растянулось в вечность — бесконечную, мучительную. Я видела каждую трещину в камне над головой, чувствовала каждый удар бешеного сердца, слышала пульс, стучащий в ушах, как барабанная дробь.

Это конец. Сейчас. Прямо сейчас…

Но в плече взорвалась боль — острая, ослепляющая, белая вспышка агонии, выжигающая всё остальное из сознания. Плечо вылетело из сустава с мокрым, тошнотворным хрустом, который я не просто услышала, а почувствовала — каждой клеткой, каждым нервным окончанием, вспыхнувшим огнём. И сквозь эту пелену, сквозь волны боли, накрывающие меня одна за другой, я поняла с ошеломляющей ясностью…

Падение остановилось.

Чья-то рука сжала моё запястье — горячая ладонь, обжигающая мою холодную кожу. Крепкая, с мозолями, впивающимися в плоть. Живая, пульсирующая жаром и силой.

Я повисла над бездной, раскачиваясь, как сломанная кукла на ниточке, и не могла вдохнуть, не могла заставить лёгкие работать, не могла думать ни о чём, кроме той руки, что держала меня между жизнью и смертью.

Медленно — так мучительно, невыносимо медленно, — я заставила себя поднять голову, хотя каждое движение отзывалось новой волной боли в вывихнутом плече.

Мой взгляд скользнул вверх.

По руке, державшей меня — по загорелой коже, испещрённой сетью шрамов, светлых и тёмных, старых и свежих. По мускулам, вздувшимся от чудовищного напряжения. По венам, проступившим под кожей, пульсирующим в такт бешеному сердцебиению. Выше — по широкому плечу. По сильной шее, где бился напряжённый пульс. По резкой линии челюсти, сжатой так сильно, что желваки ходили ходуном.

Ещё выше.

К глазам.

Янтарным глазам, полыхающим расплавленным золотом и жидким огнём, чем-то диким и первобытным, что заставило моё сердце, едва начавшее биться снова, споткнуться и замереть.

Нет. Этого не может быть.

Но это был он.

Рован.

Осенний Король держал меня над пропастью.

В янтарных глазах плескались эмоции, сменяющие друг друга с головокружительной скоростью — ярость, облегчение, страх, что-то тёмное и голодное, — но сквозь всё это пробивалось одно.

Обещание.

Не произнесённое вслух. Не облечённое в слова.

Клятва, написанная в каждой линии его напряжённого тела, в том, как он смотрел на меня, не моргая, не отводя взгляда.

Я поймал тебя Мейв. Ты в безопасности. И я больше никогда — слышишь, никогда — тебя не отпущу.