Я проснулась от того, что было слишком тепло.

Не комфортно — именно слишком тепло, почти жарко, словно я лежала рядом с печкой, которую кто-то забыл выключить. Пот выступил на лбу, под коленями, там, где мех прижимался плотнее всего.

Мех?

Память вернулась резко — зверь, мёртвый лес, твари с белыми глазами, падение сквозь миры.

Я открыла глаза.

Серый рассвет пробивался сквозь голые ветви, окрашивая всё в оттенки пепла. Воздух был влажным, холодным, пах камнем и чем-то затхлым. Но меня окружало тепло — живое, пульсирующее, с ровным ритмом дыхания под ухом.

Зверь.

Он всё ещё был здесь. Не ушёл. Не бросил меня посреди ночи.

Огромное тело свернулось вокруг меня кольцом, укрывая от холода, и я лежала, прижавшись спиной к его груди, чувствуя каждый вдох — глубокий, размеренный, слишком человеческий для животного.

Моя рука покоилась на его передней лапе — неосознанно, должно быть, во сне потянулась — и пальцы зарылись в медную шерсть, такую густую и мягкую, что хотелось зарыться в неё лицом и не вылезать.

Я замерла, не решаясь пошевелиться.

Если он проснётся... что тогда?

Вчера он спас меня от тварей. Но это не значит, что сегодня не передумает. Хищники непредсказуемы. Тётка рассказывала — даже прирученный волк может в один момент вспомнить, кто он на самом деле, и разорвать горло руке, которая его кормила.

А этот зверь не был прирученным.

Он был диким. Древним. Опасным.

И при этом он провёл рядом всю ночь, согревая меня, не давая замёрзнуть.

Почему?

Медленно, стараясь не разбудить, я начала высвобождать руку. Пальцы скользнули из шерсти, я чуть приподняла плечо, отодвигаясь...

Зверь дёрнулся.

Не резко — просто напрягся всем телом, и я почувствовала, как мышцы под мехом перекатились, как когти поскребли по камню.

Я застыла.

Голова зверя поднялась медленно, лениво, и он посмотрел на меня через плечо.

Золотые глаза были сонными, полуприкрытыми, но даже так в них читалось что-то слишком разумное для животного.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд — я, затаив дыхание, он, с этой невозмутимой ленью хищника, который точно знает, что добыча никуда не денется.

Потом зверь зевнул — широко, обнажив ряды острых клыков, язык скользнул по зубам — и снова опустил морду мне на бок, устраиваясь удобнее.

Как будто говоря: Ещё рано. Поспим.

Я уставилась на него, не понимая, смеяться мне или плакать от абсурдности ситуации.

Зверь-убийца, который вчера разорвал троих тварей, сейчас устроился рядом, как гигантская собака, и явно не собирался никуда двигаться.

— Серьёзно? — прошептала я хрипло, и голос прозвучал разбитым после вчерашних криков. — Ты сейчас будешь использовать меня как подушку?

Зверь не ответил. Только фыркнул довольно и закрыл глаза.

Я вздохнула — долго, устало — и откинулась обратно на землю, чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Всё болело. Абсолютно всё. Даже волосы, казалось, болели — короткие пряди кололи шею, напоминая о том, что я отдала озеру.

Странно.

Вчера я была готова убить этого зверя, если бы могла. Кричала на него, обвиняла в том, что мы здесь застряли.

А сегодня лежу рядом, используя его как источник тепла, и он... позволяет.

Не рычит. Не угрожает. Просто дремлет, как будто это нормально. Как будто он не может убить меня одним ударом лапы.

Я посмотрела на его голову — массивную, с ушами, прижатыми к черепу, с мехом, местами свалявшимся от земли. Глаза были закрыты, дыхание ровное.

Он спит. Или притворяется.

Моя рука снова потянулась к нему — инстинктивно, без разрешения сознания — и пальцы зарылись в мягкую, густую медь на его загривке.

Зверь дёрнул ухом, но не отстранился.

Даже наоборот — чуть сильнее прижался, устраиваясь удобнее.

Что-то тёплое шевельнулось в груди — не метка, не магия, просто... чувство. Странное, неуместное, абсолютно неправильное.

Благодарность.

Он мог убить меня вчера. Сегодня. В любой момент.

Но не убил.

И это — эта крошечная, нелогичная, абсурдная надежда, что может, может он не враг — было единственным, что удерживало меня от окончательного отчаяния.

— Спасибо, — прошептала я в тишину мёртвого леса, поглаживая его мех. — За то, что остался.

Зверь не ответил. Только дыхание стало чуть глубже, ровнее, словно он расслабился под моим прикосновением.

И впервые за все эти дни в чужом мире я почувствовала себя... не одинокой.

***

Когда небо стало чуть светлее — не ярче, серость просто приобрела оттенок грязного молока — зверь проснулся.

Не резко. Просто открыл глаза, поднял голову и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, в котором читалось столько всего, что я не могла расшифровать.

Потом поднялся — плавно, без усилия, мышцы перекатились под шерстью — и потянулся, выгибая спину, вытягивая передние лапы. Позвоночник хрустнул, и звук отдался в моих собственных костях.

Я медленно села, морщась от боли в каждой мышце. Голова закружилась, и пришлось прислониться к камню, подождать, пока мир перестанет качаться.

Голод скрутил желудок так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Жажда царапала горло, губы потрескались и кровоточили, и я облизала их, чувствуя металлический привкус.

Зверь наблюдал за мной, не отрывая взгляда, и в золотых глазах была тревога. Почти человеческая. Почти... знакомая.

Я отвела взгляд, не в силах смотреть на это.

Не думай о том, кто он. Не думай, откуда в его глазах столько разумности. Просто... выживай.

— Мне нужна вода, — прошептала я хрипло, больше себе, чем ему. — И еда. Любая еда, которая не убьёт меня.

Зверь дёрнул ухом, словно понимая, и развернулся к лесу. Сделал несколько шагов, остановился, обернулся.

Смотрел на меня и ждал.

Я нахмурилась.

— Что?

Он фыркнул — недовольно, нетерпеливо — и качнул головой в сторону леса.

Жест был до абсурда понятным: Вставай. Идём.

Я уставилась на него.

— Ты хочешь, чтобы я пошла за тобой?

Ещё один нетерпеливый фырк.

— Куда? Зачем? Откуда мне знать, что ты не заведёшь меня в какую-нибудь яму, где твои друзья-звери ждут, чтобы сожрать меня на завтрак?

Его глаза закатились — настолько выразительно и по-человечески, что я улыбнулась.

С трудом, опираясь на ветку, я поднялась на ноги. Мир качнулся, в глазах потемнело, но я удержалась, переждала, пока головокружение пройдёт.

Зверь ждал терпеливо, но я видела, как дрогнули его уши, как напряглись мышцы — готовность метнуться ко мне, если я упаду.

— Я в порядке, — соврала я, хотя мы оба знали, что это неправда.

Он повернулся и двинулся в лес неспешно, размеренно, постоянно оглядываясь, проверяя, иду ли я следом.

Я шла.

А что мне ещё оставалось?

***

Зверь вёл меня через лес минут двадцать — или полчаса, время здесь было скользким, неуловимым, — пока не вывел к небольшой поляне, где между камней росло что-то зелёное.

Я остановилась на краю, щурясь на заросли.

Не трава. Что-то низкое, стелющееся, с мясистыми листьями и мелкими белыми цветками. Запах шёл слабый, но различимый — что-то горьковатое и знакомое.

Тётка выращивала такое в своём саду.

Как оно называлось?

Я подошла ближе, опустилась на колени — боль взорвалась в суставах, но я стиснула зубы — и осторожно потрогала лист.

Толстый, мясистый, холодный на ощупь. На изломе выступила прозрачная жидкость, и запах усилился.

Очиток.

Точно. Дейрдре использовала его для заживления ран, добавляла в мази.

Съедобный ли он?

Я попыталась вспомнить, но память была размытой, ускользающей.

Зверь подошёл ближе, ткнулся носом в заросли, затем посмотрел на меня и фыркнул.

Ешь, вроде как говорил его взгляд. Это безопасно.

Я посмотрела на растение, на зверя, снова на растение.

Доверять хищнику, который мог убить меня вчера?

Но какой выбор у меня был? Продолжать голодать и сдохнуть через день-два? Или рискнуть и, может быть, протянуть чуть дольше?

Я сорвала лист, понюхала. Горьковатый запах, ничего подозрительного. Откусила край — осторожно, готовая выплюнуть при малейшей странности.

Вкус был... терпимым. Горький, вяжущий, как сырой шпинат, но не ядовитый. Во всяком случае, сразу.

Я дожевала, проглотила, и желудок сжался от внезапного поступления чего-то, кроме пустоты. Тошнота подкатила волной, но я сдержала её и подождала.

Минута... Две….

Ничего. Не тошнит сильнее. Не кружится голова. Сердце бьётся ровно.

Я сорвала ещё несколько листьев и съела быстро, жадно, не обращая внимания на горечь. Это была не еда — это было топливо. Способ протянуть ещё день, ещё несколько часов.

Зверь наблюдал, и в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Когда я закончила, он развернулся и двинулся дальше, не проверяя на этот раз, иду ли я следом, словно уже зная ответ.

Я пошла.

***

Вторым местом, куда он меня привёл, был ручей.

Не тот, что я видела вчера, с мутной серой водой. Этот был другим — узкий, почти незаметный, спрятанный между двумя валунами, но вода в нём была прозрачной. Настолько прозрачной, что я видела каждый камешек на дне, каждую песчинку.

Зверь остановился у края, опустил морду и начал пить длинными, шумными глотками, и я смотрела на него, на воду, и жажда царапала горло так, что готова была лизать камни, если бы на них была хоть капля влаги.

Но страх был сильнее.

Откуда он знает, что эта вода безопасна?

Животные не умирают от отравлений?

Или он просто не боится, потому что он — фейри, и его тело выдержит то, что убьёт меня?

Зверь закончил пить, поднял морду, посмотрел на меня и снова фыркнул.

Ну давай же, пей. Я же выжил.

Я опустилась на колени — медленно, чувствуя, как каждый сустав протестует — и зачерпнула воду ладонями.

Холодная. Почти ледяная. Пахла камнем, мхом, чем-то свежим и чистым — первое по-настоящему живое, что я почувствовала в этом мире.

Я поднесла руки к губам и выпила — жадно, не в силах сдержаться.

Вода обожгла горло — не от температуры, от контраста с пересохшей слизистой. Я закашлялась, но продолжала пить, пока желудок не сжался, предупреждая: хватит, слишком быстро.

Я отстранилась, тяжело дыша, чувствуя, как холод растекается по животу, успокаивает жжение, заполняет пустоту.

Зверь смотрел на меня, и в глазах плескалось удовлетворение.

Видишь? Я не обманул тебя.

— Спасибо, — выдохнула я, и слово вышло искреннее, чем я ожидала.

Он дёрнул ухом — единственное подтверждение, что услышал — и снова двинулся вперёд.

***

День тянулся медленно, как патока.

Мы шли через мёртвый лес — зверь впереди, я следом, опираясь на ветку, — и каждый час был борьбой. С телом, которое отказывалось двигаться дальше. С болью, которая не стихала ни на секунду. С голодом, который рос, несмотря на горькие листья, съеденные утром.

Зверь останавливался каждый раз, когда я начинала отставать. Оборачивался, ждал, пока я доковыляю, и только тогда продолжал путь.

Он не торопил, не рычал, не показывал раздражения.

Просто... ждал.

И это было странно. Настолько странно, что я начала ловить себя на мыслях, которых не должна была думать.

Кто он?

Почему он остался со мной, хотя мог уйти в любой момент?

Почему он заботится о том, жива я или нет?

Вопросы крутились в голове, но ответов не было.

К середине дня — если здесь вообще можно было назвать это днём, серость просто стала чуть светлее — я начала замечать изменения.

Деревья. Они были... другими.

Не такими мёртвыми, как раньше. На некоторых стволах проступали тонкие зелёные побеги — крошечные, едва различимые, но они были. Живые. Настоящие.

Воздух тоже изменился. Стал чуть легче, не таким тяжёлым и давящим. Пах не только камнем и затхлостью, но и чем-то ещё — влажной землёй, может, травой.

А потом я услышала звук.

Тихий, почти неразличимый, но такой невозможный в этом мире, что я замерла на месте, не веря своим ушам.

Пение.

Птица пела где-то высоко, в ветвях, короткую, простую трель, но для меня она звучала как симфония. Как доказательство, что здесь есть жизнь. Что этот мир не совсем мёртв.

Слёзы обожгли глаза, но я сдержала их, только улыбнулась — слабо, дрожаще, впервые за дни.

Зверь обернулся, посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое.

Видишь? Не всё потеряно.

— Мы приближаемся, — прошептала я, и голос прозвучал с надеждой. — К чему-то живому.

Зверь не ответил, но продолжил идти быстрее, увереннее, словно и он чувствовал перемены.

Я последовала за ним, заставляя ноги двигаться, игнорируя боль, усталость, голод.

Ещё немного. Совсем немного.

***

Лес расступился к вечеру внезапно.

Я остановилась на краю поляны и просто... уставилась.

Это был оазис. Островок жизни посреди серого ада.

Поляна раскинулась передо мной — небольшая, может, метров пятьдесят в диаметре, но каждый дюйм её был живым. Трава — настоящая, зелёная, сочная — росла густым ковром. Цветы пробивались между стеблями — мелкие, белые и жёлтые, качались на лёгком ветру. Деревья по краям были не голыми скелетами, а покрыты листвой — пусть и редкой, но зелёной.

А в центре...

Озеро.

Небольшое, круглое, с водой такого глубокого синего цвета, что казалось невозможным в этом мёртвом мире. Поверхность была гладкой, как зеркало, отражая серое небо, но даже в этом отражении читалась жизнь.

Я сделала шаг вперёд, не веря своим глазам.

— Как...? — начала я, но голос застрял в горле.

Зверь прошёл мимо меня, уверенно направляясь к воде, и я последовала за ним на дрожащих ногах.

Трава под босыми ступнями была мягкой, влажной от росы, и это простое ощущение — живой травы под ногами — вызвало слёзы.

Я не сдержала их на этот раз. Просто позволила катиться по щекам, пока шла к озеру.

Зверь остановился у самой кромки воды, опустил морду и начал пить. А я опустилась на колени рядом, смотрела на своё отражение в прозрачной глади.

Лицо, смотревшее на меня, было чужим.

Бледное, изможденное, с тёмными кругами под глазами. Короткие волосы торчали во все стороны неровными прядями. Губы потрескались и кровоточили. На щеке — длинная царапина, которую я даже не помнила, откуда получила.

Я выглядела как выжившая в катастрофе.

Что, в общем-то, правда.

Я зачерпнула воду и выпила — медленнее, чем утром, наслаждаясь каждым глотком. Вода была свежей, чистой, с лёгким привкусом минералов, и она заполняла пустоту внутри лучше любой еды.

Когда жажда была утолена, я просто сидела, глядя на озеро, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отпускать.

Может, здесь можно остановиться. Хотя бы на ночь. Отдохнуть и набраться сил.

Как будто прочитав мои мысли, зверь отошёл от воды и направился к дальнему краю поляны, где под раскидистым дубом виднелось углубление между корнями — что-то вроде естественного убежища.

Он обернулся, посмотрел на меня и фыркнул.

Идём. Тут переночуем.

Я поднялась, с трудом разгибая затёкшие колени, и пошла следом.

Место действительно было удобным — корни образовывали что-то вроде навеса, защищая от ветра. Земля была покрыта сухими листьями и мхом, мягкой подстилкой.

Зверь обошёл периметр, принюхиваясь, проверяя, и только когда убедился, что безопасно, улёгся, свернувшись кольцом.

Я опустилась рядом, прислонилась спиной к стволу и закрыла глаза.

Тишина.

Впервые за дни — просто тишина. Без криков тварей, без шороха мёртвых веток, без постоянного страха.

Только лёгкий шорох листвы, плеск воды вдалеке и ровное дыхание зверя рядом.

Я почувствовала, как тело начинает расслабляться, проваливаться в сон, но голод всё ещё грыз желудок, напоминая о себе.

Горькие листья, съеденные утром, давно переварились, и пустота внутри требовала большего.

И словно подтверждая мои мысли, желудок издал громкое, протяжное урчание — настолько громкое в тишине поляны, что я вздрогнула.

Зверь мгновенно напрягся.

Голова дёрнулась вверх, уши встали торчком, взгляд стал настороженным — не сонным, а готовым к опасности. Потом он вскочил на лапы, развернулся, сканируя поляну, принюхиваясь, и я поняла, что он решил: звук был угрозой.

— Нет, нет, — быстро заговорила я, поднимая руки. — Это... это просто мой желудок. Голод. Понимаешь?

Зверь застыл, глядя на меня, и уши медленно опустились. Потом повернулись — влево, вправо, словно он прислушивался. Снова посмотрел на меня. На живот. Снова на лицо.

В его взгляде промелькнуло понимание. Он развернулся и уверенным шагом направился к озеру.

Я смотрела ему вслед, не понимая.

— Куда ты...?

Зверь дошёл до самой кромки воды и замер — абсолютно неподвижный, словно статуя. Массивное тело напряглось, мышцы перекатились под шерстью. Уши прижались к черепу. Взгляд был прикован к воде.

Я медленно поднялась, не сводя с него глаз.

Что он делает?

Секунд десять зверь стоял неподвижно, и я едва дышала, не желая спугнуть... что бы там ни было.

А потом он прыгнул.

Не шагнул в воду — именно прыгнул, всем телом, огромная туша взлетела в воздух и рухнула в озеро с таким всплеском, что волны покатились к противоположному берегу.

Вода взорвалась фонтаном, брызги полетели во все стороны, и я вскрикнула, инстинктивно отшатнувшись.

На секунду зверь полностью исчез под водой.

Потом поверхность снова взорвалась — мокрая медная голова вынырнула, в пасти что-то блестело и извивалось.

Рыба.

Огромная, серебристая, размером с мою руку от локтя до кончиков пальцев, отчаянно билась, пытаясь вырваться.

Зверь развернулся и двинулся к берегу — вода стекала с шерсти потоками, каждый шаг сопровождался хлюпаньем и плеском.

Я стояла, уставившись на него с открытым ртом, не в силах поверить в то, что только что увидела.

Он... он только что нырнул в озеро и поймал рыбу. Зубами. Как медведь.

Нет, не как медведь.

Медведи не прыгают так.

Это было... театрально. Демонстративно. Почти... показушно.

Зверь вышел на берег, остановился в нескольких шагах от меня и встряхнулся.

Я взвизгнула, прикрывая лицо руками, но было поздно — холодные брызги окатили меня с головы до ног, промочив и так грязную одежду.

— Ты серьёзно?! — выдохнула я, отфыркиваясь и вытирая лицо.

Зверь невозмутимо подошёл ближе и бросил рыбу к моим ногам.

Она упала с глухим шлепком, всё ещё дёргаясь, чешуя блестела в сером свете.

Зверь сел, задрав морду, и посмотрел на меня.

Во взгляде читалось такое откровенное самодовольство, что я не знала, смеяться мне или душить его.

Вот еда, довольна?

Я смотрела на рыбу, потом на зверя, потом снова на рыбу.

Огромная, свежая, настоящая еда, не горькие листья.

Желудок сжался так сильно, что на мгновение потемнело в глазах.

Но...

— Ты думаешь, я буду есть сырую рыбу? — спросила я, и голос вышел слабее, чем хотелось. — Просто так? Прямо здесь?

Зверь наклонил голову набок, словно не понимая, в чём проблема.

Я уперла руки в бока, глядя на него.

— Мне нужен огонь. Понимаешь? Чтобы приготовить её. Я не... я не могу просто...

Слова застряли в горле, когда я посмотрела на рыбу.

Кого я обманываю?

Если станет совсем плохо, я съем её и сырой. Без огня. Без ножа. Просто вцеплюсь зубами и буду рвать, как животное.

Но не сейчас. Я ещё не настолько отчаялась.

Зверь фыркнул — звук вышел почти раздражённым — и развернулся, направляясь в лес.

Я смотрела ему вслед, не понимая, обиделся ли он или просто я ему надоела.

Он скрылся между деревьями, и я осталась стоять в мокрой одежде, дрожа на ветру.

— Спасибо! — крикнула я ему вслед, — Спасибо, что пытаешься.

Потому что он пытался. Несмотря ни на что.

И это... это что-то значило.

***

Минут через десять зверь вернулся.

В пасти он нёс охапку сухих веток — аккуратно сложенных, будто он специально выбирал самые подходящие.

Я застыла, глядя на него.

Он положил ветки на землю передо мной, стараясь не рассыпать, потом посмотрел на меня и фыркнул.

Вот твой огонь. Довольна теперь?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты... принёс дрова, — выдавила я наконец, и голос прозвучал странно — между смехом и слезами.

Зверь дёрнул ухом, словно говоря: Ну да, очевидно же, и снова повернулся к лесу.

Он ушёл и вернулся ещё дважды — каждый раз с новой охапкой веток, больших и маленьких, пока передо мной не выросла приличная кучка дров.

А на четвёртый раз он принёс что-то другое.

Два камня. Гладких, округлых, размером примерно с кулак. Бросил их рядом с дровами и посмотрел на меня выжидающе.

Я медленно подняла один камень, повертела в руках. Твёрдый и тяжёлый. Ударила один о другой — осторожно, проверяя. И получила крошечную и яркую искру.

Кремень.

Я подняла взгляд на зверя, и что-то тёплое, болезненно тёплое разлилось в груди.

Он знает. Каким-то образом он знает, что мне нужно, чтобы развести огонь.

Как?

Откуда зверь, пусть даже фейри-зверь, знает про кремень и дрова?

— Спасибо, — прошептала я, и голос дрожал. — Серьёзно. Спасибо.

Зверь фыркнул — на этот раз тихо, почти довольно — и улёгся рядом, устраиваясь удобнее, положив массивную голову на лапы.

Наблюдая, как я начинаю разжигать костёр.

***

Разжечь огонь оказалось сложнее, чем я думала.

Руки дрожали от усталости и голода, камни выскальзывали из пальцев, искры гасли, не долетая до сухого мха, который я приготовила в качестве трута.

Но я продолжала. Снова и снова.

Удар. Искра. Ничего.

Удар. Искра. Потухла.

Удар. Искра. Дымок.

Я замерла, затаив дыхание, наклонилась и осторожно подула на тлеющий мох.

Дымок усилился. Появился крошечный огонёк — такой слабый, что казалось, он погаснет от одного неловкого движения.

Я добавила сухую траву, потом тонкие веточки, постепенно раздувая пламя.

И когда огонь наконец разгорелся, маленький, но устойчивый, я откинулась назад и тяжело вздохнула.

— Получилось, — прошептала я, и голос дрожал от облегчения.

Зверь поднял голову, посмотрел на огонь, потом на меня, и взгляд блеснул теплом.

Молодец.

Я улыбнулась — слабо, устало, но искренне — и потянулась за рыбой.

Плоский камень, который я нашла у кромки воды, оказался идеальным — широкий, гладкий, как сковорода. Я притащила его к огню, положила прямо в пламя и стала ждать, пока нагреется.

Зверь наблюдал за моими манипуляциями с любопытством, наклонив голову набок.

— Дейрдре научила, — объяснила я, не глядя на него, занятая тем, чтобы правильно устроить камень. — Моя тётя. Она говорила, что в лесу нужно уметь готовить без посуды. На камнях, на углях, даже на палках.

Я замолчала, чувствуя, как что-то сжимается в горле при мысли о ней.

Дейрдре. Её сад. Её дом на краю леса, пахнущий травами и дымом.

Интересно, что она подумала, когда меня украли? Ищет ли меня? Или решила, что я выбрала Рована и Подгорье, и больше не хочу возвращаться?

Я сглотнула комок в горле и продолжила работать, стараясь не думать.

Рыбу пришлось чистить руками — грязное, неприятное занятие, чешуя липла к пальцам, кишки скользили, и я морщилась, стараясь не думать о том, как отвратительно это выглядит.

Зверь фыркнул, глядя на мои потуги, и я бросила на него раздражённый взгляд.

— Если ты такой умный, можешь сам попробовать, — огрызнулась я.

Он невозмутимо зевнул, обнажив ряды острых клыков, и снова устроил морду на лапах.

Я свою часть работы сделал. Теперь твоя очередь.

Я фыркнула, но продолжила.

Когда рыба была относительно очищена, я положила её на раскалённый камень.

Шипение. Запах жареной рыбы поплыл над поляной, и желудок свело так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Я села рядом с огнём, обняв колени, и стала ждать.

Зверь тоже не сводил глаз с рыбы. Уши торчком, ноздри раздувались, ловя запах.

— Ты когда-нибудь ел приготовленную еду? — спросила я тихо, больше для себя, чем ожидая ответа.

Зверь дёрнул ухом.

— Наверное, нет. Хотя ты... ты не совсем обычный зверь, правда?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось слишком много понимания.

Я отвела взгляд, чувствуя, как неловкость ползёт по спине.

— Дейрдре говорила, что в лесах Ирландии живут создания, которые могут принимать разные обличья, — сказала я, глядя на огонь. — Пуки. Они выглядят как звери, но на самом деле это фейри. Хитрые, опасные, но иногда... иногда помогают людям. Если им захочется.

Я перевернула рыбу палочкой, стараясь не обжечься.

— Я всегда думала, что это просто сказки. Байки, которыми пугают детей. Но теперь... — Я замолчала, глядя на зверя. — Теперь я не уверена, что знаю, где заканчиваются сказки и начинается реальность.

Зверь молчал, но я чувствовала его взгляд — внимательный и сосредоточенный.

Словно он слушал. По-настоящему слушал, понимая каждое слово.

— Ты знаешь, что самое странное? — добавила я, и голос прозвучал тише. — Я должна была выйти замуж за человека, которого едва знала, но который казался... безопасным и предсказуемым. Он не требовал от меня ничего, кроме того, чтобы я была рядом и улыбалась на приёмах.

Рыба начала подрумяниваться по краям, и я осторожно сняла её с камня, положив на широкий лист, который нашла раньше.

— А потом появился Рован, — сказала я, разламывая рыбу пополам. — Ворвался в церковь, как безумец, заявил, что я принадлежу ему, и утащил меня в мир фейри. И знаешь, что самое безумное?

Я посмотрела на зверя, и он смотрел в ответ, не отрываясь.

— Я сбежала оттуда. От него. Предпочла застрять между мирами, одна, без еды и воды, чем остаться с ним. — Я горько усмехнулась. — Наверное, это делает меня полной идиоткой, да?

Зверь фыркнул — тихо, почти сочувственно.

Я протянула ему половину рыбы.

— Держи. Ты заслужил.

Он медленно поднялся, подошёл ближе и осторожно взял рыбу из моих рук — так осторожно, что я почувствовала лишь лёгкое прикосновение клыков к пальцам.

Отошёл на несколько шагов и начал есть, неторопливо, словно смакуя.

Я откусила от своей половины, и вкус жареной рыбы взорвался на языке — простой, чистый, но после дней голода казался божественным.

Мы ели в молчании — девушка и зверь, — сидели у костра на краю оазиса посреди мёртвого мира. И впервые за всё это время я почувствовала что-то похожее на... покой.

Странно.

Я сбежала от Рована, от его дворца, от безумного предложения.

А сейчас сижу рядом со зверем, который вполне может меня убить, ем рыбу, приготовленную на камне, и чувствую себя... в безопасности.

Более в безопасности, чем за все дни в Осеннем Дворе.

— Спасибо, — прошептала я, глядя на зверя. — За то, что не бросил меня. За еду. За... всё

Зверь поднял голову, посмотрел на меня, и во взгляде мелькнуло что-то тёплое. Почти нежное.

Он подошёл ближе, улёгся рядом со мной — так близко, что я чувствовала тепло его тела, — и устроил массивную голову мне на коленях.

Я замерла, не ожидав такого.

А потом медленно, осторожно протянула руку и коснулась его шерсти.

Мягкая. Тёплая. Всё ещё чуть влажная после купания в озере.

Я провела пальцами по его загривку, погладила за ухом, и зверь тихо, почти неслышно заурчал — низкий, довольный звук, который отдался вибрацией в моих костях.

— Ты странный, — прошептала я, и губы сами собой растянулись в улыбку. — Самый странный зверь, которого я встречала.

Он фыркнул, не открывая глаз, и я засмеялась — тихо, но искренне.

Огонь потрескивал. Ветер шелестел листвой. Где-то вдалеке пела птица.

И я сидела здесь, в мёртвом мире, с загадочным зверём, который принёс мне дрова и кремень, и чувствовала себя...

Счастливой.

Не полностью. Не так, как раньше.

Но хотя бы немного.

Хотя бы на этот короткий момент.

— Знаешь, — сказала я, поглаживая его шерсть, — когда я была маленькой, Дейрдре рассказывала мне истории о лианан ши. О женщинах, которые были проклятием и благословением одновременно. Они давали вдохновение, но забирали жизнь. Любили, но убивали.

Я замолчала, глядя на свои руки.

— Она говорила, что у каждой лианан ши есть выбор — принять свою природу или бороться с ней. Но я не знала... я не понимала, что это касается меня. Что я одна из них.

Зверь повёл ухом.

— А теперь я не знаю, кто я. Человек? Фейри? Чудовище? — Голос дрожал. — Я подчинила четырёх человек, и это было так легко. Слишком легко. Я даже не хотела этого, просто... прикоснулась, и они стали моими марионетками.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Рован говорил, что единственный способ разорвать связь с ним — зачать ребёнка. Его ребёнка. Но как я могу? Как я могу согласиться родить ребёнка, зная, что он будет проклят так же, как и я?

Зверь приподнял голову, в его глазах плескалось столько боли, столько понимания, что перехватило дыхание.

Словно он знал. Знал, каково это — быть проклятым.

— Прости, — прошептала я, отводя взгляд. — Не хотела грузить тебя своими проблемами. Ты и так достаточно сделал.

Зверь фыркнул и снова устроил голову у меня на коленях, и в этом жесте читалось: Я никуда не ухожу.

Я погладила его по голове, чувствуя, как напряжение медленно уходит.

Огонь догорал. Небо темнело — не до черноты, серость просто становилась гуще, плотнее.

— Нам нужно поспать, — сказала я тихо. — Завтра снова в путь.

Зверь поднялся, потянулся и двинулся к нашему убежищу под дубом.

Я последовала за ним, еле волоча ноги от усталости.

Улеглась на мягкую подстилку из мха и листьев, и зверь свернулся рядом, окружая меня кольцом тепла.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тело проваливается в сон.

— Спокойной ночи, — прошептала я в темноту.

Зверь тихо заурчал в ответ, и это был последний звук, который я услышала перед тем, как уснуть.

***

Я очнулась от холода.

Не от мягкого утреннего холодка, проникающего сквозь приоткрытое окно. А от того пронзительного, въедающегося в кости холода, что бывает в темницах — сырого, тяжёлого, пахнущего древним камнем и забытыми душами.

Открыла глаза.

Темнота поглотила меня целиком — настолько густая, настолько абсолютная, что казалось, она имела вес, текстуру, вкус. Она давила на грудь, заползала в лёгкие, душила.

Я попыталась пошевелиться.

И замерла.

Железо.

Холодное, безжалостное железо обвивало запястья — тяжёлыми кандалами, от которых кожа уже саднила. Цепи звякнули в темноте, и звук отдался эхом в пустоте, множась, искажаясь, превращаясь в насмешку.

Ты прикована.

Руки разведены в стороны, распята у холодной каменной стены. Металл впивался в кожу с каждым движением, обещая боль, если я посмею сопротивляться. Ноги едва касались пола — достаточно, чтобы не висеть, но недостаточно, чтобы чувствовать опору.

Паника взорвалась в груди — дикая, первобытная, животная.

— Нет, — прорвалось сквозь стиснутые зубы. — Нет, нет, НЕТ!

Я дёрнулась, рывком, отчаянно, и железо вгрызлось в плоть. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но я не остановилась — дёргала руками снова и снова, чувствуя, как кожа лопается, как тёплая влага стекает по запястьям.

Кровь.

— Это сон, — задыхаясь, прошептала я в темноту. — Просто сон. Просто гребаный кошмар. Я проснусь. Сейчас проснусь...

— Нет, Мейв. Не проснёшься.

Голос.

Он пришёл из темноты — низкий, бархатный, скользящий по коже как обещание греха и наказания одновременно.

Знакомый. Слишком знакомый.

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Только не он.

Свет вспыхнул — не мягко, не постепенно, а разом, ослепляя после темноты. Я зажмурилась, отворачиваясь, но даже сквозь закрытые веки видела золотое сияние.

Когда глаза привыкли, я увидела его.

Рован.

Он стоял в нескольких шагах — воплощение тёмного совершенства, от которого перехватывало дыхание даже сейчас, даже здесь, даже когда ужас сжимал горло.

Медные волосы были распущены, падали на плечи тяжёлыми волнами, отражая свет факелов золотыми бликами. Глаза — расплавленное золото, горящее в полумраке — смотрели на меня с хищным любопытством, с чем-то голодным и тёмным.

Он был почти обнажён.

Только льняные брюки — тёмно-зелёные, сидящие низко на бёдрах, обтягивающие каждую линию мускулистых ног. Торс голый — и боги, какой торс.

Широкие плечи. Рельефные мышцы груди и живота, очерченные так чётко, словно их вырезал скульптор, одержимый совершенством. Руны извивались по коже — тёмные линии, пульсирующие слабым светом, живые, дышащие магией.

Шрам пересекал рёбра — длинный, белый, красивый в своей жестокости. Ещё один вился по плечу. Доказательства того, что это тело знало боль, войну и кровь.

И выжило.

Стало сильнее.

Стало смертоноснее.

Он был прекрасен — настолько прекрасен, что смотреть на него было почти больно. Как на солнце. Как на пламя, которое обещает тепло, но сожжёт дотла, если подойти слишком близко.

И я ненавидела себя за то, что даже сейчас — прикованная, беспомощная, охваченная ужасом — часть меня откликалась на эту красоту.

Предательница, прошипел внутренний голос. Твоё тело — предатель.

— Где я? — голос вырвался хриплым и сорванным. — Как я... что ты сделал?!

Рован наклонил голову набок — движение было ленивым, почти игривым, но в его взгляде плескалось что-то хищное.

— Ты в Осеннем Дворе, — ответил он, и голос был подобен дыму — обволакивающим, соблазнительным, опасным. — В подземелье. Там, где ты должна была оказаться.

Он сделал шаг вперёд, и мышцы живота перекатились под кожей. Я проследила взглядом — не хотела, но не смогла оторваться — за линией, уходящей под пояс брюк.

Перестань, приказала себе. Перестань смотреть на него.

Но тело не слушалось.

— Это невозможно, — прошептала я, дёргая цепями. — Я была... я была в мёртвом мире. С... — Я запнулась, и что-то болезненное кольнуло в груди. — Со зверем.

Усмешка коснулась его губ — медленная, жестокая, разрушительная.

— Со зверем? — Он засмеялся — низко, тихо, и звук прокатился по моей коже волной мурашек. — Ты думала, он спасает тебя?

Рован щёлкнул пальцами — небрежно, как властелин, привыкший, что мир подчиняется его прихотям.

Воздух задрожал. И из темноты материализовалась тень — огромная, звериная, с шерстью цвета осенних листьев и глазами расплавленного золота.

Зверь.

Мой зверь.

Тот, кто согревал меня ночами. Приносил еду. Защищал от тварей.

Он стоял рядом с Рованом — неподвижный, покорный, как послушный пёс.

— Нет, — прошептала я, и слово прозвучало разбитым. — Нет, это не... он не может...

— Его магия уникальна, — Рован провёл рукой по голове зверя, и тот не дрогнул. — Он может перемещаться между мирами. Принимать любую форму. — Взгляд впился в меня, пригвождая. — И он делает то, что я приказываю. Всегда.

Острая, режущая боль пронзила грудь.

Предательство.

— Он не спасал тебя, Мейв, — продолжал Рован, и каждое слово падало как камень. — Он выполнял мой приказ. Держал тебя живой. Возвращал то, что принадлежит мне. — Пауза, тяжёлая, давящая. — И вот ты здесь. Дома.

— Это не мой дом! — закричала я, и голос сорвался на истерику. — Ты лжец! Чудовище! Я ненавижу тебя!

Рован усмехнулся — довольно, почти нежно.

— Знаю.

Он снова щёлкнул пальцами, и зверь исчез — растворился в воздухе, как дым, как иллюзия, которой он, видимо, всегда и был.

Рован шагнул ближе.

И ещё ближе.

С каждым его шагом воздух становился гуще, тяжелее. Я чувствовала тепло, исходящее от его тела — нечеловеческое, почти обжигающее. Запах окутал — корица, дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего кружилась голова.

Он остановился в шаге от меня, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моему телу — медленно, собственнически, оценивающе.

Изучает. Присваивает. Пожирает.

— Ты думала, что сбежала? — прошептал он, и голос стал ниже, темнее. — Что вырвалась из моих рук?

Он протянул руку, и я попыталась отшатнуться, но спина уже упиралась в холодную стену.

Пальцы коснулись моей щеки — лёгкое прикосновение, почти нежное, но я чувствовала в нём силу, власть, обещание того, что он может взять всё, что захочет.

— Мейв, — прошептал он, и имя на его губах звучало как проклятие и благословение одновременно. — Ты никогда не была свободна. Ни на секунду.

Рука скользнула ниже, по шее, по ключице, останавливаясь над сердцем.

Над меткой.

Она вспыхнула.

Боль. Жар. Связь, которая тянула, пульсировала, требовала.

— Метка связывает нас, — продолжал он, не убирая руки. — Где бы ты ни была — между мирами, в самых тёмных углах реальности — я всегда знал, где ты. Всегда мог найти.

Он наклонился ближе, и губы почти касались моего уха.

— И вот ты здесь, — прошептал он, и дыхание обожгло кожу. — Там, где тебе положено быть. Со мной.

— Отпусти меня, — выдохнула я, и ненавидела, как дрожал голос. — Пожалуйста, Рован...

— Нет.

Он отстранился, и из воздуха материализовался предмет — кубок. Золотой, украшенный резьбой, наполненный чем-то тёмным и густым.

Запах ударил в нос — вино, травы, что-то сладкое и одурманивающее.

— Выпей, — приказал он, поднося кубок к моим губам.

— Нет, — я мотнула головой. — Я не буду...

Внезапно его рука оказалась в моих волосах. Пальцы вплелись в короткие пряди — жёстко, властно — и дёрнули, заставляя запрокинуть голову.

Боль вспыхнула на коже головы, и я задохнулась.

— Это не просьба, Мейв, — голос стал ледяным. — Это приказ.

Край кубка прижался к губам — холодный металл контрастировал с теплом жидкости внутри.

Я сжала зубы, отказываясь открыть рот.

Но пальцы нашли точку под челюстью — болевую, которую знают только те, кто умеет ломать людей. Надавили.

Боль взорвалась ослепительной вспышкой, и рот открылся сам, против воли.

Жидкость хлынула — тёплая, горькая, обжигающая горло. Я давилась, пыталась выплюнуть, но рука держала крепко, не давая отвернуться. Заставляя глотать.

Снова. И снова. И снова.

Когда кубок опустел, он отпустил, и я закашлялась, задыхаясь, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Что ты... что ты мне дал? — прохрипела я сквозь кашель.

Рован поставил кубок на невидимую поверхность и посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом.

— Зелье, — ответил он просто. — Оно сделает тебя... восприимчивой.

Ужас пронзил насквозь.

— Что это значит?

Усмешка коснулась его губ — тёмная, обещающая.

— Ты всё почувствуешь, Мейв. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждую секунду того, что я буду с тобой делать. — Он наклонился ближе, и голос стал бархатным шёпотом. — Но сопротивляться не сможешь. Твоё тело будет... податливым. Жаждущим. Готовым принять меня. А самое главное — твоя защита лианан ши уснёт.

— Нет... — прошептала я, и паника захлестнула волной. — Не надо...

Но уже началось.

Тепло.

Оно пришло медленно — растеклось по животу, тяжёлое и густое, как мёд. Поднялось выше — к груди, сжимая лёгкие, заставляя дышать глубже, чаще.

Мир начал плыть по краям.

Цвета стали ярче — золото факелов пылало, камень стен переливался оттенками серого. Звуки громче — я слышала его дыхание, стук своего сердца, шёпот магии в воздухе.

И кожа...

Боги, кожа.

Она стала настолько чувствительной, что даже движение воздуха было почти болезненным. Каждый волосок встал дыбом. Каждый нерв пел, требовал прикосновения.

Тело наливалось свинцом. Руки повисли в цепях — бесполезные, тяжёлые. Ноги подкосились, и только железо держало меня на месте.

И хуже всего — жар между бёдер.

Он пришёл внезапно, пульсирующий, настойчивый, требовательный. Я сжала ноги, пытаясь подавить ощущение, но это только усилило его.

Нет. Нет, это не я. Это зелье. Магия. Не я.

Но тело не слушало.

Рован наблюдал за мной — внимательно, не пропуская ни одной детали. Видел, как зрачки расширились. Как дыхание участилось. Как губы приоткрылись.

— Видишь? — прошептал он, и в голосе было тёмное удовлетворение. — Уже началось.

Он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и я почувствовала жар его тела — обжигающий, нечеловеческий.

Рука легла на мою талию.

Прикосновение обожгло сквозь тонкую ткань платья. Я задохнулась, дёрнулась, но тело предало — вместо отторжения, вниз прокатилась волна удовольствия, заставляя бёдра непроизвольно дёрнуться вперёд.

К нему.

Нет. Нет, нет, НЕТ!

— Не сопротивляйся, — прошептал он, и вторая рука скользнула вверх, по рёбрам, останавливаясь под грудью. — Твоё тело знает, чего хочет.

Большой палец провёл по нижнему краю груди — лёгкое прикосновение, почти случайное.

Я выгнулась, задыхаясь, и ненавидела себя за это.

— Я ненавижу тебя, — прошипела я сквозь стиснутые зубы.

Рован усмехнулся — тихо, почти нежно.

— Знаю, — он наклонился, и губы коснулись моей шеи. — Но это не меняет того факта, что ты хочешь меня.

— Нет...

— Да, — он провёл языком по пульсирующей вене, и я застонала — тихо, жалко, и звук эхом отразился от стен. — Твоё тело не умеет лгать, Мейв.

Зубы прикусили кожу — не больно, но достаточно, чтобы вырвать ещё один стон.

— Не будем откладывать в дальний ящик, — прошептал он в изгиб шеи, и голос был тёмным обещанием. — Начнём делать наследника. Прямо сейчас.

Реальность выбила почву из под моих ног.

— Нет, — задыхаясь, выдавила я. — Ты... ты говорил... что это будет по-другому... что я соглашусь сама...

Он отстранился, и во взгляде не было ни тепла, ни сожаления.

Только холодная решимость.

— Я передумал.

Два слова. Всего два слова — и мир рухнул.

— Чем быстрее ты забеременеешь, — продолжил он ровно, словно обсуждая планы на ужин, — тем быстрее будешь свободна. После родов тебе сотрут память.

Время остановилось.

— Что?

Рован говорил спокойно, почти мягко — что делало слова ещё страшнее:

— Есть способы. Древняя магия. Ты забудешь меня. Забудешь Подгорье. Забудешь, что провела здесь месяцы. — Пауза, тяжёлая. — Забудешь, что родила ребёнка.

— Нет, — прошептала я, мотая головой. — Нет, ты не можешь...

— И вернёшься к своей счастливой человеческой жизни, — продолжал он, игнорируя мои слова. — К Эндрю. — Имя прозвучало с насмешкой. — Так, кажется, звали твоего жениха?

Слёзы хлынули — горячие, жгучие.

— Ты выйдешь за него замуж, — продолжал Рован, и каждое слово било как плеть. — Родишь ему детей. Будешь играть в счастливую семью. Устраивать званые ужины. Улыбаться гостям. — Он наклонился ближе, и в его глазах плескалась ярость. — Если, конечно, твоя проклятая природа лианан ши позволит тебе иметь нормальную жизнь. Хотя вряд ли — ты ведь высосешь из бедняги Эндрю всю жизненную силу за пару лет. — Усмешка стала жёстче. — Но это уже не моя проблема. Ты не узнаешь, что где-то в Подгорье растёт твой сын. Мой наследник. Который будет помнить тебя только как инкубатор, выполнивший свою функцию.

Боль была физической — раздирала грудь, душила, убивала.

— Как ты можешь... — прошептала я сквозь слёзы. — Как ты можешь быть таким чудовищем?

Рован выпрямился, глядя на меня сверху вниз, и лицо было маской безразличия.

— Легко, — ответил он. — Потому что ты для меня ничто, Мейв.

Слово упало как приговор.

Ничто.

— Просто средство, — продолжал он холодно. — Способ получить то, что мне нужно. Ты думала, я хотел тебя?

Смех вырвался короткий и презрительный.

— Ты самовлюблённая, избалованная человеческая девчонка, которая думает, что мир крутится вокруг неё. Которая возомнила себя достаточно важной, чтобы отказать мне. Сбежать от своего предназначения. — Он провёл пальцем по моей щеке, вытирая слезу, и прикосновение было почти нежным. — Которая даже сейчас не понимает, насколько она незначительна.

Каждое слово резало глубже предыдущего.

— Единственное, что в тебе ценно, — прошептал он, и голос стал тише, опаснее, — это твоя способность дать мне наследника.

Рука скользнула ниже, к животу, и я почувствовала, как он кладёт ладонь туда, где когда-нибудь будет расти ребёнок.

Его ребёнок.

— Всё остальное, — прошептал он, глядя мне в глаза, — не имеет значения. Ты не имеешь значения.

Я смотрела на него — на совершенное лицо, медные волосы — и видела только чудовище.

Прекрасное. Безжалостное. Пустое.

— Я не дам тебе ребёнка, — прошипела я сквозь слёзы. — Никогда. Даже если придётся умереть.

Рован усмехнулся.

— У тебя нет выбора, Мейв.

Руки легли на мои бёдра — большие, сильные, властные. Он притянул меня ближе, несмотря на цепи, и я почувствовала твёрдость его тела сквозь тонкую ткань.

— Рован, нет, — задохнулась я. — Не надо, пожалуйста...

Но тело предавало меня.

Зелье текло в крови, заставляя кожу гореть от каждого прикосновения. Заставляя бёдра непроизвольно раскрыться. Заставляя влагу скапливаться там, где не должна была.

Предатель. Моё тело — предатель.

— Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, — прошептал он, прижимаясь ближе, и я почувствовала его возбуждение сквозь одежду. — Но твоё тело хочет этого. Чувствуешь?

Рука скользнула в штвны — медленно, дразняще, давая время осознать, что сейчас произойдёт.

Пальцы коснулись внутренней стороны бедра, и я закричала — не от боли, от ярости, отчаяния и стыда.

Потому что он был прав.

Тело отзывалось. Просило. Хотело.

Даже когда разум кричал: нет, остановись, это изнасилование, это неправильно.

— Прекрати, — всхлипнула я, дёргая цепями. — Прошу тебя... Рован, не делай этого...

— Тише, — прошептал он, и губы скользнули по моей щеке, собирая слёзы. — Это будет быстро. Если не будешь сопротивляться.

Пальцы проникли глубже, нашли влагу, и его дыхание сорвалось.

— Видишь? — прошептал он торжествующе. — Ты уже готова для меня.

Палец скользнул внутрь — один, медленно, растягивая, и тело выгнулось, предавая окончательно.

Удовольствие смешалось с болью, с ужасом, с отвращением к самой себе.

— Нет, — всхлипнула я. — Пожалуйста, нет...

Но он не остановился.

Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя, и я почувствовала, как его свободная рука стягивает штаны.

— Мы закончим то, что начали в ту ночь на Самайне, — прошептал он, и я почувствовала его твёрдость. — И ты дашь мне наследника, Мейв.

Он толкнулся вперёд…

И мир взорвался темнотой. Всепоглощающей, удушающей темнотой, которая накрыла с головой, затянула и утопила.

***

Когда зрение вернулось, я была в башне.

Высокой, узкой, с единственным окном под самым потолком. Стены из чёрного камня, холодного и влажного. Воздух пах затхлостью, плесенью, металлом и кровью.

Я лежала на кровати, и жёсткий тюфяк впивался в каждый позвонок, в каждое ребро, напоминая, что комфорт здесь не предусмотрен. Грубая простыня царапала обнажённую кожу — медленно, методично, оставляя красные полосы там, где я пыталась сдвинуться. Тяжёлая цепь сковывала запястье железной хваткой — один конец впивался в плоть, другой терялся в темноте, намертво прикованный к стене, и я знала, даже не пытаясь, что вырваться невозможно.

Я дёрнулась — инстинктивно, отчаянно, движимая животным желанием бежать, — и металл натянулся с протяжным, почти насмешливым звяканьем, которое эхом отозвалось в пустой башне.

А потом пришла боль.

Не там, где железо резало кожу. Глубже. Ниже. Тянущая, тупая боль, что пульсировала в самом животе, как живое существо, свернувшееся внутри.

Я медленно — с ужасом, который наполнял каждую клетку, — опустила взгляд.

И мир остановился.

Живот. Огромный, вздутый, невозможный живот выпирал под тонкой, изношенной рубахой — единственной тканью, что прикрывала моё тело. Кожа была растянута до предела, бледная, просвечивающая синеватыми венами, и я видела — видела — как что-то шевелится под ней. Медленно. Лениво. Переворачиваясь.

Нет. Нет, нет, нет.

Руки потянулись сами собой, дрожащие и непослушные, движимые отчаянной надеждой, что это иллюзия, обман зрения, что стоит прикоснуться — и всё исчезнет.

Но пальцы встретили твёрдость. Неумолимую, живую твёрдость. И тепло — чужое тепло, пульсирующее под кожей. А потом — толчок изнутри, такой отчётливый, что я почувствовала, как желудок свело судорогой от ужаса и отвращения.

Ребёнок. Его проклятый ребёнок рос внутри меня, питался мной, забирал мою силу, мою жизнь, моё я.

Тошнота поднялась волной, и я сглотнула, пытаясь подавить её, но во рту был только металлический привкус страха.

— Нет, — прошептала я в пустоту башни, мотая головой так яростно, что короткие волосы хлестали по щекам. — Это не настоящее. Это кошмар. Просто гребаный кошмар, и я сейчас проснусь...

Но даже произнося слова, я знала, что это ложь.

Потому что всё было слишком реальным. Слишком детальным. От царапающей простыни до холода камня за спиной, от пульсирующей боли в животе до тяжести цепи на запястье.

Я заставила себя повернуть голову — медленно, преодолевая сопротивление тела, которое не хотело видеть, не хотело знать.

Зеркало.

Огромное, в человеческий рост, оно стояло напротив кровати в массивной раме из почерневшего дерева, покрытого резьбой — переплетением шипов и черепов, как напоминание о том, что красота и смерть всегда идут рука об руку.

И в отражении смотрела на меня чужая.

Не та девушка, что сбежала от Рована. Не та, что пробиралась сквозь мёртвый мир, цепляясь за надежду.

Это была тень. Призрак. Сломленное существо в чужом, искажённом теле.

Лицо было бледным до синевы, изможденным, с провалившимися щеками и огромными тёмными провалами вместо глаз. Короткие волосы отросли спутанными, грязными прядями, торчащими во все стороны, как у безумной. Губы потрескались так сильно, что кровь запеклась в уголках. А на шее — синяки. Множество синяков, наслаивающихся друг на друга. Отпечатки пальцев. Следы зубов. Метки насилия, которое повторялось снова, и снова, и снова, пока я не перестала считать дни.

И живот. Этот чудовищный, вздутый живот, который превращал меня в карикатуру на женщину. В инкубатор для чужого ребенка.

Отражение смотрело на меня с ужасом в глазах, и я узнала этот взгляд. Это был взгляд того, кто сломлен. Окончательно. Безвозвратно.

Вот что ты стала, шептало зеркало, и голос был моим собственным — насмешливым, жестоким, беспощадным. Вот всё, чем ты являешься теперь. Не лианан ши. Не фейри. Не человеком. Просто сосудом. Вещью. Которая выполняет единственную отведённую функцию.

Слёзы хлынули — горячие, жгучие, бесполезные — и я даже не попыталась их остановить. Просто смотрела на своё отражение, и что-то внутри ломалось окончательно, с тихим треском, который никто не услышал.

А потом реальность содрогнулась, как надорванная ткань, и мир вокруг поплыл, искажаясь, превращаясь в нечто ещё более ужасное.

***

Та же башня. Та же жёсткая кровать с царапающей простыней. Та же цепь, сковывающая запястье.

Но боль была другой.

Она пришла как удар молнии — всепоглощающая, раздирающая боль внизу живота, которая заставила выгнуться дугой и закричать так пронзительно, что голос сорвался в хрипоту, а в горле запёкся металлический привкус крови.

Схватки.

Я рожала.

Руки вцепились в грязную простыню так сильно, что ткань затрещала под пальцами. Тело больше не принадлежало мне — оно подчинялось только инстинкту, древнему и безжалостному, который требовал одного: вытолкнуть наружу то, что росло внутри.

Новая волна боли накрыла с головой, и мир растворился в белой пелене агонии. Не было ничего, кроме этой боли — она заполняла всё, пожирала, не оставляя места для мыслей, для страха, для чего-либо ещё.

Когда пелена рассеялась, я услышала тонкий, пронзительный крик, который ворвался в башню, отразился от каменных стен, впился в мой разум с силой физического удара.

Мой ребёнок.

Я приподнялась на дрожащих локтях — каждое движение давалось с невероятным усилием, мышцы отказывались слушаться, — и увидела.

Повитуха держала сверток. Крошечный, завёрнутый в белую, идеально чистую ткань — единственную чистую вещь в этой проклятой башне. Из складов торчали маленькие ручки и ножки, двигающиеся хаотично и беспомощно.

Что-то внутри меня сжалось так сильно, что перехватило дыхание.

— Мальчик, — произнесла повитуха тоном, в котором не было ни радости, ни сочувствия. Только сухая констатация. — Здоровый. Сильный. Идеальный наследник.

— Дай... — прохрипела я, и голос вышел разбитым, еле слышным. — Дайте мне его... пожалуйста... он мой... мой сын...

Повитуха посмотрела на меня — долгим, холодным взглядом, полным презрения.

Но в следующую секунду дверь распахнулась.

Рован вошёл стремительно, словно плач ребёнка был сигналом, которого он ждал. На нём были парадные одежды — камзол цвета золотой осени, расшитый рунами, волосы уложены безупречно. Но на лице читалась жадность, нетерпение хищника, настигшего добычу.

Повитуха протянула ему сверток с низким поклоном.

— Ваш наследник, милорд.

Рован взял ребёнка, и всё изменилось. Нетерпение сменилось благоговением. Руки, державшие сверток, дрожали от осторожности. Он посмотрел на сына, и лицо преобразилось. Смягчилось. Потеплело.

Любовь.

Он любил этого ребёнка.

— Рован, — позвала я слабо, умоляюще. — Пожалуйста... дай мне его... дай хотя бы подержать... я его мать...

Рован повернулся к повитухе и улыбнулся. Медленно, как рассвет. Жестоко, как лезвие ножа.

— Убейте её, — произнёс он спокойно, словно заказывая вино к ужину.

Мир остановился.

— Что? — прошептала я, не веря.

Рован посмотрел на меня через плечо, всё с той же улыбкой.

— Ты выполнила свою функцию, Мейв. Дала мне наследника. Теперь ты... больше не нужна.

Нож поднялся, поймав свет факелов.

Я закричала — последний раз, отчаянно, до разрыва связок, до крови на губах.

И лезвие опустилось.

***

Я проснулась с криком, который разорвал горло, вырвался из лёгких с такой силой, что на секунду показалось — я задохнусь.

Тело рванулось вверх — судорожно, неконтролируемо, руки взметнулись, отталкивая невидимую угрозу, защищаясь от ножа, который всё ещё чувствовался слишком реальным, слишком близким.

Но ножа не было.

Только темнота — тихая, безопасная, наполненная звуками ночного леса. Шелест листвы. Плеск воды вдалеке. Ровное дыхание рядом.

Реальность.

Я задыхалась, лёгкие жадно хватали воздух, не в силах насытиться после удушья кошмара. Сердце билось так бешено, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Пот заливал всё тело — холодный, липкий, пропитывающий и без того грязную тунику.

Руки.

Я провела дрожащими ладонями по животу — отчаянно, лихорадочно, не в силах остановиться, проверяя снова и снова.

Плоский. Пустой. Мой.

Никакого вздутия. Никакого ребенка, растущего внутри. Только моё собственное, измученное, но свободное тело.

Облегчение обрушилось с такой силой, что слёзы текли по щекам бесконечным потоком, и я не пыталась их остановить. Зажала рот ладонью, пытаясь подавить рыдания, но они вырывались наружу — сдавленные, задушенные всхлипы, которые сотрясали всё тело.

Ты для меня ничто.

Просто средство.

Инкубатор.

Убейте её.

Слова эхом звучали в голове, каждое было лезвием, которое резало, кромсало, уничтожало то немногое, что ещё оставалось целым.

Даже понимая — зная, — что это был всего лишь сон, порождение моих собственных страхов, я не могла избавиться от ощущения липкой, удушающей правды. Что именно это ждёт меня, если Рован найдёт. Беременность в цепях. Роды в одиночестве. Ребёнок, которого заберут, не дав даже взглянуть. И смерть — быстрая, безжалостная, ненужная.

Я не смогу даже подержать его на руках.

Тепло рядом со мной вздрогнуло.

Зверь.

Я почувствовала движение — быстрое, встревоженное. Массивная голова поднялась, и в тусклом предрассветном свете я увидела, как глаза распахнулись — мгновенно настороженные, ищущие угрозу. В них плескалась тревога, почти человеческая по своей интенсивности.

Он смотрел на меня, и в этом взгляде читался немой вопрос: Что случилось? Кто посмел причинить тебе боль?

И я не смогла сдержаться.

Бросилась к нему — слепо, отчаянно, движимая только одним желанием: спрятаться, укрыться, найти хоть каплю тепла в этом холодном, безжалостном мире. Зарылась лицом в тёплую шерсть на его шее, обхватила руками, цепляясь так, словно он был единственной реальностью, которая удерживала меня от полного распада.

— Прости, — всхлипнула я в густой мех, и голос вышел разбитым, задушенным. — Прости... просто ужасный сон... такой ужасный...

Зверь на мгновение замер, словно не ожидал такого отчаяния, такой близости, а потом медленно, с невероятной осторожностью обернулся вокруг меня.

Массивное тело окружило со всех сторон, укрывая, защищая. Морда нежно ткнулась в моё плечо, и я почувствовала вибрацию — низкое, успокаивающее урчание, которое прокатилось сквозь его грудь прямо в мои кости, заполняя пустоту, прогоняя эхо кошмара.

Я здесь. Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду.

Я плакала в его шерсть — долго, горько, выпуская весь ужас наружу, — и он просто лежал неподвижно, позволяя, не отстраняясь, не торопя.

Постепенно — очень постепенно — рыдания стихли. Дыхание выровнялось, стало глубже и спокойнее. Сердце замедлило свой бешеный бег. Дрожь, сотрясавшая тело, начала отступать.

— Спасибо, — прошептала я в его мех, и голос вышел хриплым, израненным. — Спасибо, что ты здесь. Что остался.

Зверь ответил тихим урчанием — таким нежным, что новая волна слёз подступила к горлу, но на этот раз не от боли.

Он сдвинулся ближе, устраивая меня удобнее, и я почувствовала, как огромное тело полностью окутывает меня. Спина прижалась к его тёплой груди, моя голова устроилась на мягкой передней лапе, хвост обвился вокруг ног. Я оказалась спрятана в коконе из меха и тепла, укрыта от всего мира.

От кошмаров.

От Рована.

От страхов, которые преследовали даже во сне.

Я прижалась ближе, вдыхая его запах — землю и мох, осенний лес и что-то дикое, чистое, древнее. Слушала биение его сердца сквозь мех и кожу — ровное, размеренное, успокаивающее, как удары метронома.

Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Якорь. Единственный якорь, удерживающий меня в реальности.

— Он не найдёт меня здесь, правда? — прошептала я в темноту, и голос прозвучал надломленным, просящим. — Скажи, что не найдёт...

Зверь напрягся — едва заметно, но я почувствовала, как мышцы под мехом затвердели, как когти скребнули по земле. Массивная голова приподнялась, и взгляд впился в темноту поляны — сканирующий, проверяющий каждую тень, каждое движение.

Защищая.

Потом он снова посмотрел на меня и фыркнул — тихо, но с такой решимостью, что что-то тёплое разлилось в груди.

Не найдёт. Пока я жив — не найдёт.

Благодарность смешалась с чем-то большим — чем-то, что я боялась назвать, боялась признать, потому что это делало меня уязвимой. Привязанной. Зависимой от существа, которое могло исчезнуть в любой момент.

Но сейчас, в эту ночь, после кошмара, который всё ещё цеплялся за края сознания, мне было всё равно.

Я протянула руку и коснулась его морды.

Он замер, не дыша, позволяя прикосновению, и в глазах плескалось что-то настолько глубокое, настолько человеческое, что сердце пропустило удар.

— Спокойной ночи, — прошептала я, закрывая глаза и зарываясь лицом в его тёплый бок.

Зверь тихо заурчал в ответ, и я почувствовала, как морда осторожно легла рядом с моим плечом, как его дыхание — ровное, тёплое — согревало кожу сквозь тонкую ткань.

И на этот раз, когда сон начал забирать меня, медленно, мягко, укутывая в бархатную темноту, кошмары не посмели вернуться.

Потому что даже во сне я чувствовала его присутствие рядом.

Защиту. Тепло. Безопасность.

То, чего у меня никогда не было с Рованом.

И то, чего я боялась потерять больше всего на свете.