Я упала сквозь белое, и оно треснуло подо мной как зеркало, осыпаясь тысячей осколков, каждый из которых отражал моё лицо — искажённое, кричащее, множащееся до бесконечности. Я падала сквозь этот дождь из собственных отражений, и каждый осколок пел при падении — высоко, пронзительно, как хрусталь, разбивающийся о мрамор.

Гравитация менялась с каждым вдохом.

То тянула вниз — резко, жестко, выворачивая внутренности, — то отпускала, и желудок взлетал к горлу, оставляя привкус желчи на языке. Мышцы не понимали, куда напрягаться — сжимались хаотично, судорогой, отзываясь болью в рёбрах, в спине, в шее.

Из носа потекла кровь. В ушах что-то хрустнуло — тихо, но отчётливо — барабанные перепонки не выдерживали перепадов давления. Звуки стали приглушёнными, ватными, словно я слушала мир через толщу воды.

Кости пели. Высокую, неправильную ноту — на грани трещины.

Потом стекло кончилось, и я проломилась сквозь что-то мягкое.

Облака.

Нет — не облака. Слишком плотные. Слишком тёплые. Как вата, пропитанная чем-то сладким и удушающим — ваниль, карамель, что-то приторное до тошноты. Я барахталась в этой сладкой массе, пытаясь вдохнуть, но она лезла в рот, в нос, забивала горло.

Лёгкие горели.

Паника вспыхнула острее — я захлёбываюсь сахаром, я умру, задохнувшись в десерте — и тут вата прорвалась, выплюнула меня вниз.

Следующее мгновение меня встретило дождём, но не из воды.

Из света.

Капли падали снизу вверх — золотые, тяжёлые, они поднимались с земли к небу медленно, как пузыри в шампанском. Я пролетела сквозь этот обратный ливень, и каждая капля, касаясь кожи, обжигала — не огнём, а чем-то другим, будто под кожу вливали расплавленное золото. Руки покрылись красными следами, волдырями, кожа вздувалась и лопалась.

Я закричала — но звука не было. Голос застрял где-то в горле, сдавленный ватой и кровью.

Потом — рывок.

Гравитация изменилась и мир перевернулся.

Не было верха, низа, не было ориентиров — только белизна, которая превращалась в чернильную тьму, а потом снова вспыхивала светом, но уже другим — золотым, багровым, серебряным. Мышцы метались между командами: сжаться, расслабиться, напрячься, сдаться. Тело не понимало, где оно, что с ним происходит.

Рёбра затрещали.

Не сломались — ещё нет — но запели той же высокой нотой, что и остальные кости, предупреждая: ещё чуть-чуть, и мы не выдержим.

Я пролетела сквозь небо, где вместо облаков плыли огромные медузы — полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким фиолетовым светом, их щупальца тянулись на сотни метров вниз, к морю, которого не было.

Я протянула руку — инстинктивно, бессмысленно — и пальцы прошли сквозь одно из щупалец.

Холод обжёг до костей.

На мгновение я увидела всё, что видела медуза за тысячелетия своего существования: умирающие звёзды, рождающиеся миры, существ размером с планеты, спящих в пустоте между галактиками. Картинки врезались в мозг, слишком яркие, слишком быстрые — я не успевала обработать, а они продолжали литься, заполняя каждую щель сознания чужими воспоминаниями.

В глазах потемнело.

Голова раскалывалась.

Потом небо с медузами лопнуло как мыльный пузырь, и я падала дальше.

Сквозь пустыню из костей.

Белые, выбеленные солнцем — или тем, что здесь было вместо солнца — огромные кости существ, которые никогда не жили ни в одном мире, что я знала. Рёбра размером с небоскрёбы торчали из песка цвета пепла. Черепа с рогами, закрученными в спирали, лежали, как разрушенные храмы.

Ветер выл.

Низкий, протяжный вой, полный тоски и ярости. Песок взметался вверх, создавая смерчи, внутри которых мелькали лица — искажённые, кричащие, зовущие.

— Мёртвые, — прошептал ветер у меня над ухом, хотя ушей я почти не чувствовала — только глухой звон. — Мы все мёртвые. Присоединись. Перестань бороться. Здесь нет боли. Только пустота. Только покой.

Холод пополз по позвоночнику — липкий, вязкий, проникающий под кожу.

Я пролетела мимо черепа размером с собор — его пустые глазницы смотрели в никуда, а из пасти росло дерево с серебряными листьями. На ветвях сидели птицы, но вместо перьев у них была стекающая ртуть, и когда они пели, их голоса складывались в слова на языке, который я не знала, но понимала на уровне инстинктов:

Оставайся. Оставайся. Ты идёшь не туда.

Лёгкие сжались.

Не хватало воздуха.

Или воздух был неправильный — слишком густой, слишком тяжёлый, пропитанный смертью и забвением.

А потом пустыня исчезла, и я...

***

Следующий мир встретил меня запахом пепла и звоном колоколов.

Я упала на что-то твёрдое — каменную мостовую, холодную и мокрую от дождя, который не падал. Небо над головой было серым, но не от туч — оно просто было серым, как будто кто-то забыл дорисовать на нём детали.

Вокруг высились здания — остроконечные башни из чёрного камня, окна узкие, как прорези для стрел. Улицы пустые. Абсолютно пустые. Ни людей, ни животных, ни даже следов жизни. Только колокола — где-то высоко, в невидимой колокольне — били размеренно, монотонно, как отсчёт времени до чего-то неизбежного.

Воздух был плотным, как кисель. Дышать можно было, но каждый вдох давался с усилием — как будто лёгкие работали в густой патоке.

Под ногами мостовая вдруг дрогнула.

Камни начали расползаться — не трескаться, не раскалываться, а именно расползаться, как масло на горячей сковороде. Серый цвет перетёк в чёрный, потом в какой-то тошнотворно-зелёный, и сквозь него начало проступать что-то другое.

Лица.

Снова сотни лиц, вмёрзших в камень — искажённые криком, с открытыми ртами, с пустыми глазницами. Они не двигались, но я чувствовала их взгляды — тяжёлые, обвиняющие, голодные.

Колокола били громче.

Я попятилась, сердце колотилось как бешеное, и пятка наступила на край провала, потому что мостовая закончилась

Просто оборвалась — как будто кто-то вырезал кусок реальности ножницами. За краем была пустота. Не чёрная. Не белая. Просто — ничто. Отсутствие всего.

И оно тянуло.

Не физически — хуже. Оно тянуло мысли, воспоминания, саму суть меня. Я чувствовала, как что-то выскальзывает из головы — имя тётки, запах её дома, цвет глаз Эндрю — всё это начинало стираться, как рисунок под дождём.

Паника вспыхнула острая и животная.

— НЕТ! — закричала я и шагнула вперёд, прочь от провала.

Шаг.

Мир треснул.

Не метафорически. Воздух вокруг меня буквально треснул — паутина чёрных линий побежала во все стороны, и сквозь них хлынул свет.

Золотой, слепящий, невыносимо яркий.

Меня затянуло снова — в мир из стекла.

***

Я упала на прозрачный пол и сквозь него увидела — внизу, на невообразимой глубине — океан звёзд. Не небо. Именно океан — бесконечный, текучий, где звёзды плыли как рыбы, сталкивались, взрывались фейерверками цвета и снова рождались.

Пол под ногами был тёплым и живым. С каждым моим шагом он отзывался тихим звоном — высоким, чистым, как хрустальный бокал.

Вокруг росли деревья из стекла.

Прозрачные, ажурные, с листьями тоньше паутины. Когда ветер шевелил ветви, они звенели. Сотни деревьев, тысячи — целый лес звенящего стекла, мелодия которого была прекрасна настолько, что хотелось плакать.

Я сделала шаг.

Ноги подкосились.

Мышцы дрожали — слишком долго они работали в режиме выживания, слишком много противоречивых команд получали. Колени едва держали вес тела.

Потом ещё один шаг.

Под ногой что-то хрустнуло.

Я посмотрела вниз и увидела трещину. Тонкую, как волосок, но растущую. От моей ступни она побежала вперёд — к стволу ближайшего дерева, по его коре, вверх, к ветвям.

Стеклянное дерево вздрогнуло и рассыпалось.

Не упало, не сломалось. Просто превратилось в миллион осколков — крошечных, сверкающих, невесомых. Они повисли в воздухе на мгновение, отражая звёзды внизу, мерцая всеми цветами радуги.

А потом рухнули вниз.

Но пола не достигли. Просто провалились сквозь него — как сквозь воду — и исчезли в океане звёзд.

Трещина продолжала расползаться.

Следующее дерево рассыпалось. Потом ещё одно. Потом десять сразу. Звон стал оглушительным — тысячи стеклянных осколков, падающих одновременно, создавали какофонию, от которой закладывало уши.

В голове пульсировала боль — тупая, давящая, как будто мозг распухал, упираясь в череп изнутри.

И тут пол подо мной начал рушиться.

Кусок за куском, стекло превращалось в ничто, и граница этого ничто неслась ко мне со скоростью лесного пожара.

Я побежала.

Не знала куда — просто вперёд, прочь от расползающейся пустоты. Босые ноги — когда я потеряла обувь? — скользили по гладкому полу. Подошвы обжигало холодом стекла. Лёгкие горели. Мир вокруг рушился, дерево за деревом, и звон был таким громким, что я не слышала собственного крика.

Впереди показался край.

Не край мира — просто место, где стекло кончалось и начиналось что-то другое. Что именно — не видно, только свет, белый и манящий.

Я прыгнула.

Повисла в воздухе — на мгновение, на вечность — чувствуя, как стеклянный мир рушится позади, как осколки проносятся мимо, режут кожу, оседают холодными поцелуями на плечах, на руках, на лице.

Кровь потекла тонкими струйками — порезы неглубокие, но их много, слишком много.

А потом свет поглотил меня снова — и за ним ещё один мир, встретивший меня шёпотом.

***

Я не упала — меня мягко поймало что-то тёплое и влажное. Открыла глаза и увидела, что лежу в траве. Каждая травинка была толщиной с палец и светилась изнутри — бледно-зелёным, как светлячки в летнюю ночь.

Трава шептала.

Буквально. Тихо, еле слышно, на языке, которого я не знала, но почему-то понимала. Она рассказывала истории — о тех, кто ходил здесь до меня, о мирах, что существовали и исчезли, о вечности, которая не имеет начала и конца.

Небо над головой было не небом.

Это была вода. Огромный, бескрайний океан воды, висящий вверх ногами. Я видела, как в нём плавают рыбы — огромные, размером с дом, с чешуёй цвета закатного неба. Они проплывали медленно, величественно, не обращая внимания на гравитацию, которая должна была стянуть их вниз.

Но не было "вниз".

Здесь гравитация работала иначе.

Я попыталась подняться на ноги — и тело не послушалось.

Руки тряслись. Ноги были ватными, пустыми. Мышцы отказывались держать вес. Я рухнула обратно в траву, и каждая травинка мягко поддержала, обвила, зашептала что-то успокаивающее.

Второй раз.

С трудом, через боль, через дрожь во всём теле, я встала.

И ноги не держали. Не потому что слабые. Потому что земля под ними отталкивала. Тело начало всплывать — медленно, как в воде, только воды не было, был просто воздух, густой и тёплый.

Я взмахнула руками, пытаясь ухватиться за что-то, но хваталась за пустоту. Мир переворачивался вокруг меня — трава внизу становилась вверху, океан-небо становился полом — и я летела, кружилась, теряя ориентацию, не зная где верх, где низ, где я.

Желудок скрутило в узел.

Желчь подступила к горлу — я сглотнула, заставляя её остаться внутри, но тошнота накатывала волнами, в такт вращению мира.

Рыбы проплывали мимо — так близко, что я видела их огромные глаза, мудрые и печальные. Одна повернула голову и посмотрела прямо на меня. И в её взгляде я прочла:

Ты не должна здесь быть.

Я знаю.

Ты ломаешь миры своим присутствием.

Я не хотела.

Тогда уходи. Прежде чем это место тоже рухнет.

И как будто в подтверждение её слов, трава внизу — или вверху? — начала чернеть. Свет в травинках гас, одна за другой, и чернота расползалась пятном, жадно пожирая зелёное свечение.

Океан-небо забурлил. Рыбы метнулись прочь, исчезая в глубине, и вода начала стекать.

Не падать. Именно стекать — огромными потоками, которые текли вниз — или вверх? — к горизонту, обнажая то, что было за ними.

Пустоту.

Снова эту чёртову пустоту, которая пожирает всё.

Меня потянуло снова — не в какую-то сторону, а сразу во все. Мир растягивался, как резиновая лента, и я вместе с ним. Кости трещали — не пели больше, а именно трещали, как сухие ветки под ногами. Кожа горела, натягивалась, готовая лопнуть.

Я закричала — и крик вырвался хриплый, сорванный, почти беззвучный.

И…

***

Тишина.

Абсолютная. Оглушительная тишина.

Она давила на барабанные перепонки, как вата, забивала уши плотнее любого звука. Я слышала только собственное сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое, бьющееся где-то в горле.

Пространство вокруг было... странным.

Бесконечное поле из чего-то белого — не снега, не песка, не тумана. Просто белого. Оно простиралось до горизонта, где небо и земля сливались в одну неразличимую линию.

И в этом поле росли часы.

Не стояли. Именно росли — как деревья, как цветы. Из белой земли тянулись циферблаты на длинных стеблях. Маленькие — с ладонь, и огромные — размером с дом. Все они тикали. Каждый в своём ритме. Некоторые шли вперёд, некоторые назад, некоторые вообще крутились хаотично.

Время здесь было сломано.

Я сделала шаг — и сразу же пожалела.

Потому что вокруг меня начало происходить всё сразу.

Слева мир старел — белое поле желтело, сохло, трескалось, превращалось в пепел. Часы ржавели, осыпались, падали.

Справа мир молодел — белизна становилась ослепительной, нестерпимо яркой, часы расцветали, росли, множились.

Впереди время останавливалось — всё застывало на полувдохе, и даже пыль в воздухе висела неподвижно.

Позади время ускорялось — всё вокруг размазывалось в одно сплошное пятно движения.

И я стояла в центре этого хаоса, чувствуя, как моё собственное время рвётся на части.

Правая рука старела — кожа морщинилась, покрывалась пятнами, ногти желтели и слоились.

Левая молодела — становилась детской, пухлой, с крошечными пальчиками и нежной, почти прозрачной кожей.

Волосы — короткие, после того как я отдала их озеру — седели на одной половине головы и темнели, удлинялись на другой, отрастая со скоростью, которую я чувствовала — зуд на коже черепа, покалывание.

Я разваливалась на части.

Буквально. Моё тело не могло существовать в месте, где время шло во все стороны сразу. Клетки получали противоречивые команды — умирать и рождаться одновременно — и начинали просто... распадаться.

Кожа трескалась — тонкие линии пробегали по рукам, по шее, по лицу, и сквозь них сочилось что-то тёплое. Кровь. Или лимфа. Или то, чем я была между рождением и смертью.

Кости скрипели — высоко, пронзительно, как ржавые петли.

В лёгких не хватало воздуха — то ли потому что они уже умерли, то ли ещё не родились, то ли просто разучились дышать под грузом невозможного.

Боль была невыносимой.

Не физической — хуже. Экзистенциальной. Боль от того, что я перестаю существовать. Не умираю. Именно перестаю существовать — как будто меня стирают из реальности, клетка за клеткой, мысль за мыслью.

Крик застрял в горле, которое то схлопывалось от старости, то раздувалось от младенческого плача.

Я упала на колени.

Белое поле под ладонями было холодным. Бесконечно холодным — оно высасывало тепло из тела, из костей, из самой души.

Сознание начало плыть.

Мысли стали вязкими, медленными, разваливающимися на полуслове. Тело больше не слушалось — руки и ноги были чужими, разновозрастными, несовместимыми.

Последнее, что я увидела, перед тем как мир окончательно поплыл:

Одни часы передо мной. Маленькие. Размером с ладонь.

Они остановились.

Стрелки замерли ровно на полночи.

И в тишине, нарушаемой только тиканьем тысячи других часов, прозвучал голос.

Не мужской. Не женский. Даже не голос. Просто знание, которое появилось в голове:

Ты упала слишком далеко. Туда, где не должна быть. Между. Ни здесь. Ни там. Нигде.

Я знаю, — подумала я слабо.

Возвращайся.

Не могу. Не знаю как.

Тогда спи. Пока кто-то не найдёт тебя.

Кто?

Тот, кто ищет.

И как будто в ответ на эти слова — где-то очень далеко, за пределами этого мира — я почувствовала рывок.

Метка.

Она проснулась. Рванулась. Запела.

Впервые за всё время с момента побега она не просто пульсировала. Она кричала.

Золотая нить протянулась сквозь разломанные миры, сквозь невозможные пространства, сквозь саму пустоту — ища меня, цепляясь за меня, пытаясь дотянуться.

Но дотянуться не могла.

Слишком далеко. Слишком много слоёв реальности между нами.

Метка дёргалась, билась, как птица в клетке — и постепенно затихала, слабела, угасала.

Мир начал меняться.

Белое темнело — не в чёрное, а в серое, тусклое, безжизненное. Часы исчезали — растворялись, как дым на ветру. Холод отступал, сменяясь... ничем. Просто отсутствием температуры.

Появился запах. Слабый, едва уловимый. Травы, влажной земли, дыма.

Реальность.

Настоящая, материальная реальность — не стеклянная, не перевёрнутая, не вывернутая наизнанку — просто реальность, где у вещей была текстура, вес, постоянство.

Я упала.

На что-то твёрдое. Землю. Настоящую землю — каменистую, неровную, пахнущую мхом и сыростью.

Удар выбил остатки воздуха из лёгких.

Я лежала, уткнувшись лицом в холодный камень, и просто дышала.

Вдох. Выдох. Вдох.

Тело болело так, как будто я упала с крыши. Нет — как будто с неба. Каждая мышца кричала. Кости ныли глухой, пульсирующей болью. Кровь из носа натекла на губы, солёная, липкая. В ушах всё ещё звенело — высокая, тонкая нота, которая не стихала.

Порезы от стекла жгли. Руки и ноги дрожали — мелкой, неконтролируемой дрожью истощения.

Но я была жива и мир вокруг не менялся. Не рушился, не переворачивался, не исчезал.

Просто... был.

Открыть глаза не было сил.

Только лежать, дышать и чувствовать, как сердце медленно, с трудом, начинает биться в нормальном ритме.

Метка в груди замолчала. Совсем. Как будто её и не было.

Я попыталась пошевелить пальцами — правая рука откликнулась, левая осталась безжизненной. Попробовала снова. На третий раз пальцы дрогнули.

Я выбралась.

Я попыталась открыть глаза, но веки были слишком тяжёлыми, а тьма слишком настойчивой, тёплой и манящей.

Сознание ускользнуло окончательно.

Последняя мысль была странной, почти смешной:

Где я, чёрт возьми, оказалась на этот раз?

А потом — ничего.

***

Я очнулась от того, что на груди что-то сидело.

Не сразу это поняла. Сначала было только ощущение тяжести — небольшой, но ощутимой, давящей на рёбра. Потом пришла боль. Тупая, пульсирующая, разлитая по всему телу, словно меня пропустили через мясорубку и небрежно собрали обратно.

Я попыталась пошевелиться, но пальцы не слушались, а ноги казались чужими и далёкими. Даже веки не хотели открываться, слиплись так, будто их склеили.

Где я?

Вопрос пронёсся в голове, но ответа не было. Только обрывки воспоминаний — падение, белый свет, который треснул, миры, сменяющие друг друга. Стекло, медузы, лица в камне. Время, которое рвало меня на части.

А потом... ничего.

Я заставила себя моргнуть, и ресницы оторвались с усилием, впустив в глаза тусклый серый свет. Мир поплыл перед глазами, потом медленно сфокусировался.

Серое небо нависало низко и давяще, без единого просвета.

Вокруг росли деревья — голые, кривые, словно кто-то высосал из них жизнь и забыл убрать останки. Тишина стояла такая плотная, что уши закладывало от собственного дыхания.

Я медленно опустила взгляд на грудь и обмерла.

На мне сидел зверёк.

Маленький, размером с кошку, но при этом совершенно, абсолютно неправильный. Задние лапы у него были мускулистыми, как у кенгуру, а передние — тонкими, с длинными пальцами, которые он сложил на груди почти по-человечески. Голый крысиный хвост обмотался вокруг моего запястья, плотно, словно не собирался отпускать.

Морда казалась почти милой — круглая, с огромными чёрными глазами и ушами, которые торчали в стороны, слишком большими для такого маленького тела.

Он смотрел на меня, не мигая, с таким серьёзным, почти научным любопытством, что на секунду — одну глупую секунду — в груди что-то дрогнуло.

— Какой милый, — прохрипела я вслух, и голос вышел хриплым, сорванным, совсем не похожим на мой.

Зверёк дёрнул ухом и наклонил голову набок, а потом его морда растянулась в подобие улыбки.

Нет.

Это не была улыбка.

Пасть распахнулась так широко, что челюсть буквально разъехалась до ушей, обнажив ряды зубов — четыре, может, пять рядов острых, изогнутых игл, которые загибались внутрь, словно созданные для одного: впиться и не отпустить.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

О нет.

Зверёк прыгнул — молниеносно, целясь прямо мне в лицо, туда, где под кожей билась яремная вена, и я даже не успела подумать.

Рука взметнулась сама, чистый инстинкт, и я врезала ему со всей силы, которая ещё осталась в истощённом теле.

Удар получился неуклюжим и размашистым, но достаточно сильным, чтобы зверёк взвизгнул — высоко, пронзительно, как гвоздь по стеклу — и отлетел в сторону, кувыркнулся по камням и замер.

Я тоже замерла, не в силах отвести взгляд, и на секунду подумала, что убила его.

Но зверёк дёрнулся, вскочил на лапы и посмотрел на меня с таким выражением, что я поклялась бы — в его чёрных глазах горела обида. Почти человеческая, почти оскорблённая обида.

Он зашипел, долго и протяжно, с таким возмущением, словно это я нарушила все правила приличия, а потом задрал хвост торчком, развернулся и рванул в заросли, исчезнув между чахлыми кустами так же быстро, как появился.

Тишина вернулась — густая, давящая, абсолютная.

Я лежала на холодных камнях, не в силах пошевелиться, и смотрела в серое небо, слушая, как сердце бешено колотится где-то в горле.

А потом, сквозь боль, сквозь истощение, сквозь весь этот чёртов абсурд, из меня вырвался смех — короткий, надломленный, на грани истерики.

Я зажала рот ладонью, пытаясь остановиться, но смех всё равно прорывался наружу, судорожный и неконтролируемый.

— Вот это, — прохрипела я в пустоту, когда наконец смогла выдавить из себя слова, — охренительное доброе утро.

Смех сорвался в кашель, потом в хрип, и я закрыла лицо руками, лежа так, пока дыхание не выровнялось и мир не перестал качаться перед глазами.

Когда я опустила руки, всё было на месте — серое небо, мёртвые деревья, тишина, которая давила на уши.

Я пережила падение сквозь миры, пережила время, которое пыталось разорвать меня на части, пережила стекло, пустоту и всех этих чёртовых медуз, плавающих в перевёрнутом небе.

И чуть не сдохла от укуса мутанта-кенгуру в первые десять секунд после пробуждения.

— Отличный план выживания, Мейв, — пробормотала я, глядя в серое небо и чувствуя, как истощение накатывает новой волной. — Просто охренительный.

Но смеяться больше не было сил, да и желания тоже. Только лежать, дышать и думать о том, как, чёрт побери, заставить себя встать и выяснить, где, я вообще оказалась.

***

Встать оказалось сложнее, чем я думала.

Я перекатилась на бок, и боль полоснула по рёбрам так резко, что на секунду перехватило дыхание. Замерла, сжав зубы, и подождала, пока острая волна не схлынет, оставив после себя только тупую, пульсирующую ноющую боль.

Ничего не сломано, — попыталась я себя убедить. Просто ушиблено. Сильно ушиблено.убедить

Вторая попытка вышла чуть удачнее. Я оттолкнулась рукой от земли, медленно, осторожно, и села, чувствуя, как мир качается перед глазами. В ушах зазвенело, желудок скрутило тошнотой, и я зажмурилась, ухватившись за ближайший камень, пока всё не успокоилось.

Дыши. Просто дыши.

Когда головокружение отступило, я медленно поднялась на ноги, держась за дерево, ствол которого был холодным и шершавым под ладонью. Колени подогнулись, но я удержалась, переждала, пока ноги перестанут дрожать, и отпустила опору.

Стою.

Это уже что-то.

Я огляделась снова, на этот раз внимательнее, и что-то внутри начало медленно, методично сжиматься.

Никаких зданий. Никаких дорог. Никаких следов цивилизации. Только камни, мох и деревья.

Воздух был неправильным.

Не таким, как в Дублине, где всегда пахло морем и дождём, даже когда солнце светило. Не таким, как в лесах Ирландии, где воздух был густым от запаха торфа, мха, сырой земли после дождя.

Здесь пахло... ничем. Просто влажностью, камнем и чем-то затхлым, старым, словно этот мир давно забыл, что такое жизнь.

Деревья тоже были неправильными — тонкими, кривыми, словно что-то согнуло их в неестественных позах и оставило так. Кора серая, и ни одного листа. Даже почек не было — словно эти деревья умерли столетия назад, но забыли упасть.

Я подошла ближе к одному из них, провела рукой по стволу. Холодный. Сухой. Мёртвый.

Тишина стояла абсолютная.

Только моё дыхание — хриплое, неровное — и стук сердца, который отдавался в ушах.

Я замерла, прислушиваясь, надеясь услышать хоть что-то — шорох, писк, далёкий крик птицы.

Ничего.

Мёртвая тишина.

Я не в Ирландии.

Мысль пришла тихо, вкралась незаметно, словно змея, а потом ударила с силой кувалды, выбивая воздух из лёгких.

Я не в Ирландии.

Портал был сломан. Я знала это — чувствовала, как он треснул подо мной, как белый свет взорвался и выплюнул меня в хаос. Но где-то в глубине души я надеялась — отчаянно, глупо надеялась — что всё равно окажусь там, куда шла. В Дублине. У тёти. Дома.

Но нет.

Я чёрт знает где.

В мире, который пах смертью и выглядел как забытое кладбище.

Мурашки побежали по коже, и я почувствовала, как пальцы начинают неметь. Сначала кончики, потом ладони — покалывание, словно их отсидела.

Паника ударила волной, и я почувствовала, как руки начинают неметь сильнее. Пальцы покалывало, словно по ним пустили слабый ток. В глазах потемнело по краям — мир сузился до серого пятна перед лицом. Ноги подкосились, и я схватилась за дерево, чтобы не упасть.

Я одна.

Я не знаю, где я.

Я не знаю, как выбраться.

Дыхание сбилось. Я хватала воздух ртом, но его словно не хватало — лёгкие не наполнялись, грудь сжималась, и каждый вдох давался с усилием. В ушах зазвенело. В горле встал ком, и я не могла сглотнуть.

Метка молчит — никто не найдёт меня.

Я сдохну здесь. Одна. В этом мёртвом мире, который даже не знает моего имени.

Мысли неслись хаотично, наползали друг на друга, не давая зацепиться ни за одну.

Я женщина. Хрупкая. Без оружия. Без еды. Без понятия, что меня окружает и насколько это место опасно.

Сколько я протяну? День? Два?

Нет.

Нет, нет, нет.

Из груди вырвался звук — не крик, не стон, что-то среднее, сдавленное и животное.

Я попыталась сдержать его, оттолкнуть панику обратно, запихнуть куда-то вглубь, но она рвалась наружу, заполняла грудь, давила на рёбра, не давала дышать.

А потом что-то внутри сорвалось.

Я закричала.

Громко, яростно, со всей силой, что осталась в лёгких.

Кричала в пустоту, в серое небо, в мёртвые деревья, которые стояли вокруг безмолвными свидетелями. Кричала, пока голос не сорвался, не охрип, пока горло не запылало острой, жгучей болью, пока лёгкие не опустели полностью.

Крик затих.

Эхо не вернулось. Мир поглотил звук и остался таким же тихим, как и был.

Я стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как в горле саднит — острая, режущая боль при каждом вдохе. Руки тряслись ещё сильнее, чем до крика. В ушах звенело от собственного голоса.

Но в груди стало легче.

Как будто что-то вышло вместе с криком — не страх, не паника, а просто... давление. Невыносимое давление, которое копилось с момента падения, с момента, как я поняла, что всё пошло не так.

Легче не стало.

Но хотя бы дышать можно было.

Я вытерла лицо рукой и только тогда поняла, что щёки мокрые.

Слёзы?

Когда я успела заплакать?

Не важно.

Я заставила себя выдохнуть — медленно, дрожащим выдохом — и огляделась снова.

Паника не поможет. Надо думать, действовать.

Вода. Еда. Укрытие.

Потом — искать портал.

Если он вообще здесь есть.

Я двинулась вперёд, выбрав направление наугад — туда, где деревья росли чуть гуще и земля казалась менее каменистой.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги были босыми — ботинки я потеряла где-то в мирах — и камни впивались в подошвы, оставляя болезненные следы. Туника была изодрана по краям, а штаны покрыты грязью и тёмными пятнами крови.

Я шла, опираясь на толстую ветку, которую подобрала с земли, и внимательно смотрела по сторонам.

Всё казалось подозрительным.

Деревья — слишком тихие, слишком мёртвые, словно наблюдали за мной пустыми глазницами.

Воздух — слишком плотный, слишком влажный, давил на кожу липкой плёнкой.

Даже мох под ногами выглядел странно — серый, жёсткий, словно высохший, хотя земля была влажной на ощупь.

Я прислушивалась к каждому звуку, всматривалась в каждую тень между деревьями, ожидая, что что-то выпрыгнет, нападёт, попытается убить.

Но ничего не происходило.

Только тишина. Только серость. Только ощущение, что этот мир наблюдает за мной, ждёт, когда я ослабну.

Минут через двадцать — или час, я не могла сказать точно, потому что время здесь словно застыло — я услышала воду.

Тихий плеск, едва различимый, но такой знакомый, что сердце дрогнуло от чего-то похожего на надежду.

Я ускорилась и вышла к небольшому ручью.

Узкий, мелкий, вода в нём была сероватой и мутноватой. Я присела на корточки и зачерпнула воду ладонями, поднесла к лицу.

Пахло землёй, камнем, чем-то затхлым, но не гнилым.

Яд? Паразиты? Что-то, что убьёт меня медленно, через несколько часов, когда я буду слишком слаба, чтобы понять, что происходит?

Я опустила руки, не выпив ни глотка.

Нет.

Не сейчас. Не пока у меня есть хоть какие-то силы. Жажда ещё терпима — горло пересохло, губы потрескались, но я продержусь. День, может, два. А там посмотрю.

Тётка учила меня осторожности: в незнакомом месте лучше умереть от жажды, чем отравиться водой, в которой чёрт знает что плавает.

Я умылась — осторожно, стараясь, чтобы вода не попала в рот, — смывая кровь и грязь с лица. Ручей окрасился розовым.

Села на камень и осмотрела себя.

Тело болело так, словно меня пропустили через мясорубку. Синяки расцветали по рукам, по рёбрам, по ногам — тёмные, багровые, в некоторых местах почти чёрные. Порезы на коленях и ладонях саднили, кожа на костяшках была содрана.

Но самое странное — я помнила боль, которой быть не должно.

Помнила, как стеклянные осколки резали кожу, как капли света жгли руки, как кости пели на грани разлома. Помнила физически, всем телом.

Но когда я осмотрела себя, большинства ран не было.

Только один длинный порез тянулся от запястья к локтю — тонкий, но глубокий, словно память о стеклянном мире отпечаталась на коже. Кровь уже запеклась, оставляя воспалённые и красные края.

Ещё одна рваная царапина на бедре, там, где что-то зацепило меня в падении.

Я выглядела как труп, который пропустили через мясорубку, кое-как собрали обратно и забыли закопать.

Но я жива.

Пока жива.

И мне надо остаться такой достаточно долго, чтобы найти выход из этого проклятого места.

***

Я поднялась и заставила себя идти дальше, вдоль ручья, потому что другого выбора, к чёрту, не было.

Вода течёт куда-то — к озеру, к реке, в преисподнюю, какая разница — но хоть куда-то. А стоять здесь, на месте, ждать, пока этот мёртвый мир сожрёт меня — я не собиралась.

Ещё нет.

Ноги болели с каждым шагом — босые подошвы, исколотые камнями, горели так, будто я шла по битому стеклу. Я пыталась наступать осторожнее, выбирать более гладкие участки, но земля была усеяна острыми осколками породы и корнями, и каждый шаг отзывался новой вспышкой боли, которая стреляла от пяток к коленям.

Игнорируй. Просто игнорируй и иди.

Но игнорировать становилось всё труднее.

Лес вокруг не менялся — те же мёртвые деревья, то же серое небо, та же давящая тишина, от которой хотелось заорать просто чтобы услышать хоть какой-то звук, хоть эхо собственного голоса.

Я шла и считала шаги, потому что если не считать, не цепляться за что-то конкретное, можно было сойти с ума от этой бесконечной, однообразной серости.

Сто. Двести. Триста.

На двухсотом шаге ноги начали подкашиваться. Не сильно — просто колено вдруг подогнулось, и я едва успела схватиться за ветку, чтобы не упасть.

Усталость.

Голод.

Тело сдаётся.

Голод грыз изнутри — не просто дискомфорт, не просто неприятное ощущение. Настоящая, животная боль, которая скручивала желудок в узел, сжимала его так, что казалось, он пытается сожрать сам себя. Во рту выступила слюна, горло сжалось, и я сглотнула, пытаясь избавиться от тошноты, которая подкатывала волнами.

Когда я последний раз ела?

День назад? Два?

Не помню. В Осеннем Дворе — точно. Но сколько времени прошло с тех пор? Сколько я падала сквозь миры? Час? Сутки?

Не знаю.

На четырёхсотом шаге я увидела куст.

Низкий, колючий, растущий между камней. На ветках висели мелкие чёрные ягоды — десятки, может, сотни, блестящие и спелые, словно кто-то специально положил их сюда, как приманку.

Я остановилась, глядя на них, и желудок сжался так сильно, что на секунду перехватило дыхание.

Съешь.

Ну же.

Одну. Всего одну.

Что может случиться?

Рука потянулась сама собой — я даже не успела подумать, не успела остановить себя. Пальцы уже почти коснулись ягоды, такой спелой, такой близкой, когда голос тётки ударил в голову, резкий и беспощадный:

"Незнакомое — это яд, пока не доказано обратное. Запомни, Мейв. В чужом лесу лучше сдохнуть от голода, чем съесть то, чего не знаешь. Яд убивает медленно. Ты даже не поймёшь, что отравилась, пока не станет слишком поздно."

Я замерла, пальцы в дюйме от ягоды, и смотрела на неё, чувствуя, как слюна наполняет рот, как желудок требует, кричит, чтобы я съела хоть что-то.

Одну.

Всего одну ягоду.

Я не умру от одной ягоды.

А потом я вспомнила Шона О'Мэлли — соседского парня, который пошёл в лес и вернулся с полным карманом красных ягод. Тётка кричала, чтобы он их выплюнул, но он только смеялся, говорил, что она параноик.

Умер через три часа.

Корчился на полу, выплёвывал кровь, кричал, что внутренности горят.

Тётка не смогла его спасти.

Я отдёрнула руку так резко, словно ягода обожгла пальцы, и сжала кулак, пряча его за спину.

Нет.

Ни за что.

Не сегодня.

Я развернулась и пошла дальше, не оглядываясь, игнорируя то, как желудок скрутило ещё сильнее, как ноги задрожали от слабости.

Я продержусь.

Несколько дней без еды — не смертельно.

Неделю, если повезёт.

Главное — найти портал до того, как тело окончательно сдастся.

***

Небо начало темнеть, и я поняла это не сразу.

Серость просто стала чуть плотнее, тени между деревьями чуть длиннее, и только когда я с трудом различила собственные руки перед лицом, до меня дошло:

Ночь близко.

Паника кольнула под рёбрами, острая и холодная.

Укрытие.

Мне нужно найти укрытие немедленно.

Я огляделась, пытаясь найти хоть что-то — дупло, нависающий камень, расщелину — и увидела скалу. Невысокую, метра три, с трещиной в основании.

Подошла ближе, присела на корточки — колени взорвались болью, но я сцепила зубы — и заглянула внутрь.

Темно, пахнет сыростью, камнем и чем-то затхлым, но не гнилью. Не смертью.

Никаких костей. Никаких следов когтей на стенах. Ничего, что говорило бы, что здесь кто-то живёт.

Я забралась внутрь, протиснулась между холодными стенами, царапая плечами о камень, и устроилась спиной к стене. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Ветку положила рядом, прямо под руку, чтобы в случае чего схватить её не глядя.

Не то чтобы она поможет.

Но лучше, чем ничего.

Темнота пришла не постепенно.

Она обрушилась — как занавес, который резко дёргают вниз, отрезая последние крохи света. Я перестала видеть собственные руки. Деревья снаружи исчезли. Мир сжался до этой крошечной расщелины — холодного камня за спиной, влажного воздуха, который лип к коже, и тишины, такой плотной, что она давила на уши.

Я сидела, не шевелясь, и пыталась дышать тихо, ровно, чтобы не выдать своё присутствие.

Кому?

Чему?

Не знаю.

Но что-то здесь есть, я чувствовала.

Минуты тянулись. Или часы. В темноте время потеряло всякий смысл.

А потом раздался вой.

Низкий, протяжный, идущий откуда-то слева — или справа? В темноте невозможно было понять. Он прокатился по лесу, цеплялся за деревья, за камни, пробирался под кожу, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом.

Я замерла, не смея дышать, и прислушалась.

Вой повторился ближе. Намного ближе. И ещё один откликнулся — с другой стороны, дальше, но такой же голодный, такой же ищущий.

Охота.

Они охотились. Стая чего-то. Нескольких чего-то.

На что?

Вопрос повис в голове без ответа, но внутренности скрутило от ледяного понимания:

На меня.

Они ищут меня.

Озноб пробежал по спине, и я прижалась к камню, сжимая ветку так сильно, что пальцы онемели, и не сводила глаз с того места, где должен был быть край расщелины.

Хотя, к чёрту, я ничего не видела. Только чернота, абсолютная и беспросветная.

Только не сюда. Пожалуйста, только не сюда. Пройдите мимо.

Вой продолжался — то ближе, то дальше, то справа, то слева, окружая меня со всех сторон невидимым кольцом.

Сколько их?

Три? Пять? Десять?

Сердце колотилось так громко, что я была уверена — они слышат его. Каждый удар отдавался в ушах, в горле, в висках, словно барабан, выстукивающий: здесь, здесь, здесь.

А потом раздался треск.

Близко.

Слишком близко.

Будто что-то крупное, тяжёлое наступило на ветку в нескольких шагах от расщелины.

Я зажала рот рукой, сдерживая дыхание, и замерла, превратившись в камень.

Тишина.

Долгая, тягучая, звенящая тишина, в которой я слышала только бешеный стук собственного сердца.

А потом — шаги.

Медленные, тяжёлые. Звук когтей, царапающих камень, скрежет, от которого свело зубы.

Что-то шло мимо расщелины.

Я не видела его. Но чувствовала — огромное, тёмное, голодное. Воздух сгустился, стал плотнее, тяжелее, пропитался запахом чего-то дикого, хищного — смесь крови, земли и чего-то гнилого.

Оно остановилось прямо у входа.

Я слышала его дыхание — низкое, хриплое, с каким-то утробным рычанием на выдохе, словно в горле у него клокотала жидкость.

Не дышать.

Не двигаться.

Не существовать.

Секунды растянулись в вечность.

Я сидела, зажав рот рукой, и считала удары сердца, потому что если не считать — сойду с ума от страха.

Раз. Два. Три.

Существо вдохнуло — глубоко, шумно, улавливая запахи.

Оно чует меня.

Знает, что я здесь.

Сейчас заглянет внутрь и...

Четыре. Пять.

А потом оно ушло.

Шаги удалились — медленно, нехотя, словно оно знало, что я где-то рядом, но не могло точно определить где. Звук растворился в темноте, и через мгновение вой возобновился — дальше, ещё дальше, пока не стих совсем вернув тишину

Я сидела, вжавшись в камень, и не могла пошевелиться. Руки тряслись. Всё тело тряслось — мелкой, неконтролируемой дрожью, которую невозможно было остановить, даже прижав колени к груди изо всех сил.

Я чуть не сдохла.

Только что.

Прямо здесь, в этой чёртовой дыре, зажатая в расщелине, как крыса в норе.

И самое страшное — никто бы не узнал.

Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Только сидела, сжав зубы, и ждала, когда дрожь отпустит.

Не сейчас.

Не здесь.

Я не сдамся.

Но страх не отпускал. Он держал меня в тисках, не давая расслабиться ни на секунду. Каждый шорох снаружи — ветка, упавшая где-то вдалеке, шелест, который мог быть ветром или чем-то ещё — заставлял сжиматься в комок, готовую бежать.

Хотя бежать было некуда.

Часы тянулись.

Или минуты.

Я не знала.

Просто сидела в темноте, сжимая ветку, и ждала рассвета.

***

Свет вернулся так же медленно, как ушёл.

Чернота начала бледнеть по краям — сначала до тёмно-серого, потом до обычного серого, и я наконец увидела край расщелины, деревья за ней, камни.

Ничего не изменилось.

Мир остался таким же мёртвым и пустым, как был.

Я медленно разжала пальцы — они онемели, побелели от того, как долго я сжимала ветку. Попыталась пошевелить ногами, и боль полоснула от бёдер до ступней — всё затекло, мышцы окоченели от холода и неподвижности.

Я выбралась из расщелины — медленно, осторожно, опираясь на ветку, потому что ноги почти не держали. Встала, и мир качнулся перед глазами. Пришлось схватиться за камень, подождать, пока головокружение не пройдёт.

Голод.

Жажда.

Истощение.

Тело сдавалось. Медленно, но верно.

Я выжила первую ночь в этой чёртовой дыре, сжимая палку и молясь чему-то, во что даже не верила, чтобы то, что выло в темноте, прошло мимо.

Поздравляю, Мейв.

Медаль тебе.

Или венок на могилу — если не найдёшь воду, еду и портал в ближайшие день-два.

Я огляделась, пытаясь решить, куда идти дальше.

Ручей был где-то слева — я слышала слабый плеск воды. Может, вернуться туда, всё-таки рискнуть и напиться? Жажда царапала горло всё сильнее, губы потрескались так, что на них выступила кровь.

Или подняться на холм? Осмотреть окрестности с высоты, может, увидеть хоть что-то, что выглядит иначе, чем этот бесконечный серый лес?

Я выбрала холм.

Потому что если портал здесь есть, его будет видно издалека.

А если нет...

Тогда хотя бы я умру, зная, что попыталась.

Что не сдалась просто так.

Я двинулась вперёд, опираясь на ветку, и каждый шаг отдавался болью в ступнях, в коленях, в рёбрах.

Что бы ни выло ночью, оно всё ещё где-то здесь.

И в следующий раз мне может не повезти.

Но я шла.

Потому что другого выбора не было.

***

Холм оказался выше, чем я думала. Или я была слабее, чем рассчитывала. Скорее всего, и то, и другое.

Я карабкалась вверх, цепляясь за камни, за узловатые корни мёртвых деревьев, которые торчали из земли, как сломанные пальцы, и каждый шаг отдавался болью в ногах, в рёбрах, в руках. Дыхание сбивалось, хрипело в груди, лёгкие горели, и я несколько раз останавливалась, просто чтобы не упасть лицом в камни.

Давай, Мейв. Ещё немного. Почти наверху.

Ложь, конечно. До вершины было ещё метров двадцать, а может, и все тридцать. Но я повторяла это про себя снова и снова, потому что если остановлюсь сейчас, если позволю телу сдаться — больше не встану.

Когда я наконец добралась до вершины, ноги подкосились сами собой, и я рухнула на колени, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Голова кружилась. В глазах темнело по краям, мир сужался до серого пятна перед лицом. Желудок скрутило так сильно, что на секунду я подумала — меня вырвет. Хотя рвать-то нечем. Внутри одна пустота да боль.

Дыши.

Просто дыши и не сдавайся.

Я закрыла глаза, ждала, пока мир перестанет вращаться, а потом медленно — очень медленно — подняла голову и открыла глаза.

И сердце ухнуло куда-то вниз.

Передо мной простиралось... ничего.

Бесконечная серая пустошь, расползающаяся во все стороны, насколько хватало глаз. Чахлые леса, такие же мёртвые, как тот, через который я продиралась. Каменистые равнины, покрытые жёстким серым мхом. Холмы — один за другим, уходящие к горизонту, где серое небо сливалось с серой землёй в одну неразличимую линию. Вдалеке виднелись горы — тёмные, острые, как зубья гигантской пилы, — но они были так далеко, что казались нереальными, нарисованными на фоне этого мёртвого мира.

Ни зданий, ни дорог, ни огней вдалеке. Ни дыма от костров. Ни хоть какого-то, самого крошечного признака, что здесь когда-либо жили люди.

Ничего.

Только серость, тишина и ощущение, что этот мир забыл — или никогда не знал — что такое жизнь.

Холод пополз по коже, липкий и вязкий, проник под тунику, обвился вокруг рёбер.

Портала нет.

Здесь нет ничего.

Я точно здесь сдохну.

Мысль пришла тихо, почти спокойно, словно простая констатация факта. А потом ударила — выбила воздух из лёгких, оставив только пустоту и ужас.

Одна. Голодная. В мире, который даже не знает моего имени и не заметит, когда я умру.

Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони так сильно, что пораненная кожа лопнула, и я почувствовала тёплую влагу крови.

Нет.

Нет, нет, нет, к чёрту это.

Я не прошла через всё это — через Рована и его метку, через падение сквозь миры, через стекло и медуз, через время, которое разрывало меня на части, — чтобы сдохнуть здесь, в этой серой, мёртвой дыре, которая даже не удостоит меня могилы.

Я встала.

Медленно, с трудом, чувствуя, как ноги дрожат и грозят снова подкоситься, но всё-таки встала.

Огляделась ещё раз, на этот раз заставляя себя смотреть внимательнее, искать хоть что-то — хоть малейшую деталь, которая выглядела бы иначе.

Там.

Слева, вдалеке, за линией мёртвого леса.

Что-то... блестело?

Я прищурилась, всматриваясь в серую даль, пытаясь понять, не обман ли это зрения, не игра ли изможденного мозга.

Нет.

Определённо что-то отражало свет — слабо, почти незаметно, но оно было.

Вода? Озеро?

Или...

Портал?

Надежда вспыхнула в груди — острая, почти болезненная, такая яркая на фоне отчаяния, что на секунду перехватило дыхание.

Может, это он. Может, это выход. Может, я не умру здесь.

Или может, это просто мираж. Обман. Ещё один способ этого мира сломать меня окончательно.

Не важно.

Я пойду туда.

Потому что других вариантов у меня, к чёрту, нет.

Я начала спускаться с холма, держась за камни, стараясь не поскользнуться, не упасть, не сломать ногу и не убить себя раньше, чем это сделает голод или что-то ещё.

К тому времени, как я добралась до подножия холма, серость вокруг стала темнее.

День — если здесь вообще можно было назвать это днём — клонился к концу.

А я всё ещё была в лесу, далеко от того блеска, который видела с вершины.

Надо идти быстрее.

Но тело отказывалось слушаться. Ноги волочились, словно налитые свинцом. Каждый шаг требовал усилия, которого почти не оставалось. Голова кружилась. Голод перестал быть просто болью — он превратился в слабость, которая разливалась по телу, делая мышцы ватными, мысли вязкими. Но я не собиралась сдаваться.

Ещё нет.

Даже если тело требовало лечь прямо здесь, на холодных камнях, и просто... перестать бороться.

***

Звук пришёл неожиданно.

Шорох слева, между деревьями — лёгкий, почти незаметный, но достаточно отчётливый, чтобы заставить меня замереть на полушаге. Я медленно повернула голову в ту сторону, сжимая ветку обеими руками.

Ничего. Только деревья, камни и серая мгла, расползающаяся между стволами.

Показалось. Просто ветер.

Хотя ветра здесь не было. Никогда.

Я сделала ещё шаг, стараясь дышать тихо, и прислушалась к тишине, которая вдруг показалась слишком плотной, слишком настороженной.

Шорох повторился, на этот раз ближе, и почти сразу же откликнулся ещё один — с другой стороны, справа.

Мурашки побежали по спине, и я медленно, очень медленно развернулась, прижимаясь спиной к ближайшему дереву, и подняла ветку, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.

Не одно. Их несколько, и они меня окружают.

Тишина затянулась — долгая, тягучая, звенящая от напряжения, — а потом из-за дерева слева медленно, почти осторожно вышло что-то, от чего желудок сжался от отвращения и страха.

Это было похоже на собаку, если собаку пытали, морили голодом и потом оживили, забыв вернуть половину плоти. Худое настолько, что под серой, облезлой шкурой проступали рёбра, позвоночник, каждая кость. Лапы длинные и тонкие, словно готовые сломаться при первом же шаге, но при этом жилистые, с выступающими сухожилиями. Голова была слишком большой для тела, с вытянутой мордой, из которой торчали кривые жёлтые клыки.

Но самыми страшными были глаза — белёсые, мутные, без зрачков, и всё же оно смотрело прямо на меня.

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло, и сжала ветку сильнее, пытаясь унять дрожь в руках.

Что это, к чёрту, такое?

Существо шагнуло вперёд медленно и осторожно, словно проверяя, жива я или мертва, и его голова склонилась набок, а из глубины груди донеслось низкое, утробное рычание.

А потом из-за дерева справа вышло второе, такое же худое, такое же уродливое, такое же голодное, и ещё одно появилось сзади.

Я обвела их всех взглядом и поняла, что я в окружении и у меня нет ни единого шанса против троих.

Холод сковал грудь, но я заставила себя дышать ровно и не показывать страх, потому что они чуют его, все хищники чуют.

— Пошли прочь, чёртовы твари, — крикнула я хриплым, сорванным, но твёрдым голосом.

Существо слева склонило голову ещё сильнее, словно пытаясь понять, откуда исходит звук, а потом его пасть распахнулась слишком широко, челюсть буквально разъехалась, обнажив ряды кривых, острых зубов, испачканных чем-то тёмным. Из горла вырвался низкий и голодный хрип, полный такого первобытного хищного желания, что волосы на затылке встали дыбом, и остальные твари подхватили это рычание, окружая меня со всех сторон.

Я подняла ветку выше, чувствуя, как руки дрожат, и попыталась оценить свои шансы, хотя прекрасно понимала, что их нет.

Никаких. У меня нет ни единого шанса против троих.

Но я не собиралась сдаваться без боя, и если умру, то хоть с веткой в руках и их кровью на зубах.

Существа начали сжимать кольцо медленно, методично, не спеша, словно зная, что добыча уже их и можно растянуть удовольствие. Они играли со мной, смаковали страх, который, наверное, исходил от меня волнами, несмотря на все попытки держаться.

А потом то, что было слева, сорвалось с места молниеносно, быстрее, чем я ожидала.

Я взмахнула веткой изо всех сил, и она встретилась с мордой твари с глухим, мясистым хрустом, который отдался в руках. Существо взвизгнуло высоко и пронзительно, отлетело в сторону, но тут же вскочило на лапы, тряхнуло головой и снова оскалилось.

И в этот момент остальные ринулись вперёд.

Одновременно.

Со всех сторон.

Чёрт…

Я размахивала веткой, била наугад, чувствуя, как что-то острое царапает икру, впивается в бедро, рвёт ткань туники на плече. Боль вспыхнула острая, жгучая, множественная, и я закричала от ярости, от отказа умирать вот так, разорванной этими тварями в мёртвом лесу.

Ветка встретилась с чем-то твёрдым, и я вновь услышала треск и вой, но их было слишком много, слишком много, и они продолжали наваливаться, царапать, кусать.

Четвёртая вышла из-за дерева справа.

Потом пятая.

Я не видела, сколько их всего, только чувствовала, как кольцо сжимается, как клыки готовятся меня убить. И в этот момент, душащего отчаяния, раздалось рычание — другое, низкое и гортанное, полное такой ярости и мощи, что воздух, казалось, задрожал от звука.

Твари разом замерли, отпустили меня и развернулись в сторону звука, и я увидела, как шерсть на их хребтах встаёт дыбом.

И тогда из-за деревьев вышел медношёрстый зверь, и сердце моё ухнуло куда-то вниз.

Тот самый зверь из Старого леса. Огромный, с золотыми глазами, которого послал за мной Рован, который преследовал меня, когда я прыгала в портал.

Из-за которого я здесь.

Он остановился на краю поляны, и его золотые глаза — те самые, горящие и слишком разумные — впились в меня. Одно мгновение, всего одно, но я почувствовала этот взгляд всей кожей, как прикосновение, и что-то внутри сжалось от смеси ярости, страха и чего-то ещё, чему я не хотела давать имя.

А потом он ринулся вперёд прямо на тварей.

Первая даже не успела отпрыгнуть, потому что зверь сбил её с ног одним ударом массивной лапы, придавил к земле, и я услышала хруст костей и визг, оборвавшийся на полуслове, когда клыки сомкнулись на горле. Рывок, короткий и жестокий, и голова твари болталась под неестественным углом, а кровь брызнула чёрным фонтаном, залила камни и рыжую шерсть зверя, который отбросил труп в сторону, словно тряпку.

Вторая тварь попыталась убежать, но зверь настиг её в два прыжка, каждый из которых сопровождался глухим ударом лап о землю. Он вцепился ей в хребет, встряхнул один раз, и я услышала треск позвоночника, раскалывающегося, как сухая ветка.

Остальные твари развернулась и побежала в лес, визжа от ужаса, и на этот раз зверь не погнался. Просто остановился посреди поляны, тяжело дыша, а из приоткрытой пасти капала кровь, чёрная и густая, пропитывающая землю под его лапами.

Тишина вернулась, и я стояла, прижавшись спиной к дереву, сжимая ветку дрожащими руками, чувствуя, как внутри бурлит коктейль из страха, ярости, облегчения.

Он спас меня. Или просто убрал конкурентов? А теперь что?

Зверь сделал шаг вперёд, и мышцы под рыжей шерстью, испещрённой старыми шрамами, перекатились мощно и смертоносно, а кровь продолжала стекать с клыков.

Я сжала ветку сильнее, хотя прекрасно понимала, что против него она бесполезна.

— Стой, не подходи, — прохрипела я, и голос предательски задрожал.

Он не остановился.

Словно не слышал, словно мой голос был просто ещё одним звуком в этом мёртвом лесу, не заслуживающим внимания. Глаза горели — не золотом больше, а алым, тлеющие угли, в которых не было ни капли разумности, только голод, ярость, инстинкт.

Зверь присел, мышцы напряглись под окровавленной шерстью, и я поняла, что он прыгнет, за секунду до того, как он это сделал.

Одним прыжком он преодолел расстояние между нами — молниеносно, так быстро, что я даже не успела отпрянуть, только прижалась спиной к дереву ещё плотнее.

Он навис надо мной.

Огромный, окровавленный, пахнущий смертью и чем-то диким, первобытным. Передние лапы оперлись о ствол по обе стороны от моей головы, когти вонзились в кору, и я оказалась в клетке из мышц, шерсти и клыков.

Рычание шло низкое, вибрирующее, прямо над моим лицом.

Я не дышала. Не шевелилась. Только смотрела в алые глаза, которые смотрели в ответ.

Я умру.

Сейчас.

Добил тварей — теперь моя очередь.

Ноги подкосились, и я начала сползать вниз по стволу, медленно, неконтролируемо, пока не оказалась на земле, сидя, прижавшись спиной к дереву, а зверь склонился следом, не давая уйти, не давая даже думать о побеге.

Морда опустилась ближе, ближе, пока горячее дыхание не обожгло лицо, и я закрыла глаза, сжалась, ожидая боли.

А потом холодный нос коснулся моей шеи. И что-то тёплое и влажное провелось по коже.

Один раз.

Язык.

Медленно, от ключицы до подбородка, и прикосновение было таким неожиданно мягким, что я застыла, не понимая, что происходит.

Зверь отстранился, поднял голову, и алое свечение в глазах начало медленно гаснуть, уступая место золоту.

Разумность вернулась — я видела, как она просыпается, как дикость отступает.

А потом он зарычал прямо мне в лицо.

Громко, яростно, так близко, что горячее дыхание обожгло кожу, а звук ударил в уши, оглушил, заставил сжаться всем телом.

Не угроза.

Ярость.

Чистая, неразбавленная ярость — не на меня как на добычу, а на меня как на... что? Я не понимала.

Рычание не стихало, только усиливалось, становилось громче, злее, и я видела, как клыки оскалены, как шерсть на загривке встала дыбом, как всё его огромное тело вибрирует от этого звука.

Что я сделала?

Почему он рычит?

Он сейчас убьёт меня!

Я закрыла лицо руками, пытаясь хоть как-то защититься, но рычание продолжалось — долго, слишком долго, — заполняло голову, не давало думать, не давало дышать.

Остановись.

Пожалуйста, остановись.

Но он не останавливался.

Не просто не останавливался — усиливался.

С каждым разом рык становился мощнее, яростнее, раскатывался громом по мёртвому лесу, словно он обвинял меня во всех грехах этого мира, словно я была виновата в том, что мы оба застряли здесь. Словно имел полное право рычать на меня, пока я не сломаюсь окончательно, пока не сдамся.

И что-то внутри меня взорвалось.

Ярость.

Чистая, белая, такая жгучая, что на секунду затмила всё остальное — боль, страх, истощение.

Он всё ещё стоял надо мной, огромный и окровавленный, но рычание наконец стихло, и в золотых глазах читалось что-то, чего я не могла — не хотела — понимать.

Мне было всё равно.

— ХВАТИТ!

Крик вырвался из груди с такой силой, что горло взорвалось болью, голос сорвался, охрип, но я орала, потому что если не выпущу это сейчас — взорвусь изнутри.

Зверь дёрнулся, словно от удара, его глаза прищурились.

— Хватит на меня рычать! — Слова рвались наружу, горячие и неконтролируемые. — Хватит пугать! Хватит смотреть на меня так, словно я во всём виновата! Я устала! Слышишь?! УСТАЛА!

Я оттолкнулась от дерева и встала — ноги дрожали, подкашивались, но я встала, потому что не собиралась орать на него, сидя на земле как побитая собака.

— Ты хочешь меня убить?! — Я шагнула вперёд, и зверь — зверь размером с медведя — отступил на шаг. — Тогда убивай! Давай! Чего ты ждёшь?! Разорви меня! Сожри! Закончи то, что начал!

Руки сжались в кулаки, готовые колотить.

Зверь застыл, глядя на меня широко раскрытыми золотыми глазами, и в них мелькнуло что-то — удивление? шок? — но я не остановилась, не дала себе остановиться.

— Ты сам виноват! — Я шагнула ещё ближе, и он снова отступил. — ТЫ! Ты прыгнул в портал! Ты врезался в меня своим неповоротливым телом и сбил с курса!

Слёзы жгли глаза, но я не давала им пролиться, только смотрела на зверя, чувствуя, как ярость, боль и что-то ещё — что-то отчаянное и сломанное — кипит в груди.

— Портал и так был нестабильным! — Голос дрожал, но я продолжала. — Он трещал! Разваливался на части! А ты влез! Прыгнул следом, и теперь мы оба здесь! В этой мёртвой дыре!

Я сделала ещё шаг, и зверь отступил снова, уши прижаты к голове, но глаза — эти чёртовы золотые глаза — не отрывались от моих.

— И ты ещё рычишь на меня?! — Смех вырвался истерический, надломленный. — Серьёзно?!

Я остановилась в шаге от него, задрала голову.

— Так что если хочешь кого-то винить, — прошипела я сквозь сжатые зубы, — вини себя. Я не просила тебя прыгать за мной. Не просила спасать. Не просила ничего!

Голос сорвался окончательно, охрип, задрожал на грани рыдания, и я замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как ноги начинают дрожать от усталости, как слёзы всё-таки прорываются.

Мы смотрели друг на друга.

Секунда растянулась в вечность — я и зверь, человек и чудовище, два существа, застрявшие в мёртвом мире.

Каждый инстинкт кричал: отведи глаза, не смотри на хищника, он убьёт тебя.

Но я не отвела.

Потому что если умру — то не как трус, а глядя ему прямо в глаза.

Пусть видит, кого убивает. Пусть запомнит.

Зверь не шевелился. Только смотрел, и в золотых глазах мелькало столько всего — вина, ярость, что-то ещё, — что на секунду я забыла дышать.

А потом он резко дёрнул головой, в последний раз оскалился — клыки всё ещё были испачканы чёрной кровью — и фыркнул.

Громко. Недовольно. Словно я была проблемой.

И это — этот чёртов фырк — сломало последнюю ниточку.

Ноги подкосились. Просто сдались — адреналин схлынул разом, оставив только пустоту, боль и осознание, что я выжила. Чудом. Дважды за один день.

Я рухнула на колени — боль взорвалась, но я даже не почувствовала. Ветка выпала из рук, стукнулась о камни.

Дышать было трудно. Слишком быстро, слишком поверхностно, воздух застревал в горле. Руки тряслись. Я вся тряслась — мелкой дрожью, которая шла из самых костей.

Зверь подошёл ближе, остановился, посмотрел на меня — долго, тяжело, — а потом закатил глаза так выразительно, словно молил высшие силы о терпении.

Недовольно фыркнул и лёг рядом, устроившись так, что его массивное тело прикрыло меня от ветра, от холода, от пустоты этого мёртвого мира.

Голова опустилась мне на живот — тяжёлая, тёплая, пахнущая кровью и чем-то диким.

Тепло.

Впервые за день мне было тепло.

И меня прорвало.

Слёзы хлынули — горячие, горькие, неудержимые. Я зажала рот рукой, пытаясь сдержать всхлипы, но они рвались наружу — из самой глубины, где копились страх, отчаяние, ярость и что-то ещё, чему я не хотела давать имя.

Зверь не шевелился. Просто лежал, огромный и тёплый, и его дыхание — ровное, мерное — вибрировало сквозь мой живот, успокаивало, как далёкий барабан.

Я плакала, пока не опустошилась до дна, пока не осталось ничего, кроме усталости и странного, почти истерического спокойствия.

А потом просто лежала, слушая его дыхание, и думала о том, насколько абсурдной стала моя жизнь.

Неделю назад я собиралась замуж.

Позавчера — или вчера? — упала сквозь миры и чуть не развалилась на части.

Сегодня чуть не сдохла от зубастых мутантов. Наорала на зверя, который мог убить меня одним ударом лапы. А теперь лежу, прижавшись к нему, и плачу, потому что он тёплый, а я замерзаю.

Охренительный план выживания, Мейв. Просто охренительный.

Смех не вышел. Только тяжёлый выдох.

Я провела рукой по его голове, зарылась пальцами в жёсткую, тёплую шерсть, испачканную кровью.

Метка в груди молчала.

Совсем.

Рован не мог найти меня здесь — связь оборвалась где-то между мирами, стёрлась, исчезла, словно её и не было.

Но этот зверь нашёл.

Не знаю как.

Не знаю зачем.

Но он здесь.

Зверь не отстранился от прикосновения. Только чуть сильнее прижался, устроился удобнее, и я почувствовала, как он урчит — тихо, едва различимо, вибрацией, которая проникала под кожу.

Словно говоря: Я не уйду.

И где-то в глубине — там, где ещё теплилась крошечная искра надежды, которую я не дала погаснуть, — я подумала:

Может, я не умру здесь.

Может, мы выберемся.

Может….

Веки закрылись сами собой, тяжёлые, словно налитые свинцом. Усталость накатывала волнами, тянула вниз, обещала покой, если просто сдамся, если позволю ей поглотить меня.

И я позволила.

Завтра разберусь.

Завтра подумаю, куда идти, что делать, как выжить.

Завтра.

Зверь сдвинулся ещё ближе, устроился так, что его тело стало стеной между мной и этим мёртвым миром — между мной и холодом, опасностью и пустотой.

Тьма поглотила меня мягко и неотвратимо.

А он остался рядом.

Как и обещал.