Не знаю, сколько я пролежал на холодном и неровном сторожевом ходе в обнимку с трупом, от которого воняло мочой и давно не мытым телом. Через несколько минут на собак кто-то прикрикнул, и они заткнулись. Я долго ждал, что поднимутся наверх и проверят, на кого они гавкали. Так и не дождался. Прихватив копье, потихоньку переполз до башни, деревянная дверь которой, открывавшаяся наружу, была не захлопнута. Изнутри через узенькую щель с трудом протискивался лучик тусклого света в сопровождении вони сгоревшего конопляного масла, которым, видимо, заправлена лампа. Я поддел дверь острием кинжала, очень медленно приоткрыл шире. Пахнуло теплом и запахом прокисшего пива.

Помещение высокое, метра четыре. У стены справа был первый пролет деревянной лестницы, ведущей наверх, у дальней от меня — второй. Примерно посередине находился квадратный стол, на котором рядом с глиняным кувшином и двумя чашками горела лампа в виде утки, как бы изблевывающей пламя из клюва. Слева у стены широкие нары, застеленные соломой, на которых, засунув ладони между сжатыми бедрами, дрых на левом боку, тихо посапывая, обутый и одетый мужчина в таком же черном шерстяном колпаке, как у старика.

Открыв дверь шире, я вполз внутрь, где встал и закрыл ее за собой, после чего прислонил копье к стене рядом со вторым, двумя арбалетами, натягивающимися вручную, и двумя овальными щитами, у которых на белом поле была красная роза — герб Ольдржиха Рожмберкского. Спящий на нарах умер быстро, так, наверное, и не поняв, что происходит. Он был молод, немного за двадцать. Все мертвые выглядят глуповато, а этот и вовсе дебилом. В кувшине было подкисшее пиво. Выплюнул его на пол. Во рту долго еще оставался кислый привкус.

На верхней площадке башни никого не обнаружил. Видимо, эти двое и были караулом, заступившим в наряд на ночь. Я вернулся в помещение, прошел к углу у дальней стены, где под верхней площадкой лестницы находилось прямоугольное отверстие в полу, не огороженное перилами. Это был проход на этаж ниже. Там было темно, поэтому я прихватил масляную лампу. Лестница сильно скрипела, выслуживаясь, видать, перед охраной замка. Помещение было забито толстыми пучками арбалетных болтов с костяными наконечниками, где-то штук по сто в каждом, длинными толстыми жердями с рогатиной на конце, чтобы отталкивать осадные лестницы, поленницами дров, булыжниками примерно одинакового размера, сложенными горкой, закрытыми просмоленными бочками, поставленными по три в высоту. Я поленился лезть наверх и выяснять, что в них. Ценное здесь вряд ли хранят.

Из прохода на следующий этаж сильно несло сортиром. Я подумал, что там находится именно это заведение. Обычно оно расположено в таком месте, чтобы нечистоты самотеком отправлялись наружу в реку или, на худой конец, в ров подальше от донжона и въездных ворот. Показалось странным, что там горит масляная лампа. В темное время суток в такие места не ходят. Для этого есть ночные посудины.

Туда вела такая же скрипучая лестница, как на предыдущий. С первого пролета ее я увидел у стены нары, застеленные соломой и накрытые выделанной, воловьей шкурой, на которых спал на спине, укрывшись до подбородка серым шерстяным одеялом и похрапывая, мужчина с длинными черными волосами и бородой. Подушки не было, голова вровень с телом. Нижняя часть бороды была под одеялом, а верхняя у подбородка выпирала вверх. Умирать он не хотел, царапался и пытался укусить, обслюнявив мне левую ладонь. Я вытер ее о серое одеяло, толстое и колючее.

По одну сторону нар находился у стены стол с коптящей масляной лампой, стопкой глиняных мисок с присохшими остатками пищи, пустым кувшином и щербатой чашкой, из которых пахло пристойным пивом, и лежал однолезвийный нож с заеложенной, деревянной рукояткой. Рядом располагалась лавка трехместная. По другую сторону нар в стену вбиты деревянные колышки, на которых висела грязная верхняя одежда из дешевой дерюги и короткий меч в простеньких, деревянных ножнах, и стояли, прислоненными к ней, короткое копье, щит с рожмберкским гербом и под большим углом длинная деревянная переносная лестница, упиравшаяся нижним концом в основание каменной горловины, закрытой сверху дубовой крышкой с железными петлями, пластинами и двумя скобами, через которые был пропущен запорный брус. Именно оттуда исходила ядреная сортирная вонь.

Я вытащил запорный брус, с трудом поднял тяжеленную крышку, которая застопорилась под углом немногим более девяноста градусов. Снизу прямо таки хлынуло цунами пренеприятнейших ароматов. Что там внизу, не было видно. Я сходил за масляной лампой, подсветил. Разглядел только кучи чего-то темного.

— Есть там кто-нибудь? — задал я вопрос на немецком языке.

— Да, — послышался после паузы хриплый мужской голос, и темные кучи зашевелились, превращаясь в людей.

— Мне нужен Вацлав Коранда, — сказал я.

— Это я, — произнес тот же голос.

— Ян Жижка передает тебе привет и желает побыстрее встретиться, — сообщил я.

— Вытащи меня отсюда, а я с радостью навещу его! — с горькой иронией молвил Вацлав Коранда.

— Сейчас, — пообещал я, после чего, просунув в горловину нижний конец лестницы и перебирая ступеньки, потихоньку опустил ее вниз, пока не уперлась в пол подземелья.

Первым оттуда выбрался длинный худой тип с короткой темно-русой бородой клином, подстриженный под горшок по нынешней моде местного мелкого дворянства и одетый в довольно таки приличный пурпуэн из тонкой красной шерстяной ткани, пусть и грязный. Когда голова поднялась выше горловины, он замер, уставившись на меня удивленно, пытаясь, наверное, понять, кто я такой? Затем перевел взгляд на нары, где лежал неподвижно надзиратель. В тусклом свете вряд ли видна была кровь, так что непонятно было, почему он не мешает мне. Больше никого в помещении не было, что, видать, тоже непривычно.

— Я из Новгорода. Мою батарею коуфниц нанял Ян Жижка, — представился я.

— А-а, слышал о тебе! — чуть не всхлипнув от счастья, молвил Вацлав Коранда и поинтересовался: — Вы захватили замок?

— Не весь. Пока только эту башню, — шутливо ответил я.

— Мы вам поможем! — задорно пообещал он, перевалив через край горловины и встав напротив меня.

— Я тут пока что один. Даже с вашей помощью с гарнизоном не справлюсь, — продолжил я юморить.

— Один⁈ — не поверил он.

— Да, — подтвердил я. — В некоторых делах чем меньше участников, тем лучше результат.

— Жаль! Было бы неплохо захватить замок! — расстроенно произнес Вацлав Коранда.

— Неподалеку от замка сотня моих воинов. Придется подождать, когда они доберутся сюда, — проинформировал я.

— И можно послать гонца в Табор за помощью! Отсюда до него всего миль пять-шесть! — загорелся мой собеседник.

— Тоже можно, — согласился я.

Вслед за ним поднялся второй узник, перекрестился и вытер кулаком слезы, третий, четвертый… Всего их сидело в подземелье тридцать два. Некоторые были так грязны, что напоминали шахтеров после смены.

В детстве, оказавшись летом возле шахтоуправления, мы обязательно заходили попить бесплатной газировки. Она текла из нескольких обычных кранов, нависающих над раковинами. Если ехали на ставок, как у нас называли пруды, набирали еще и в алюминиевые фляги, точно такие же, какие были у шахтеров. Поднявшись на гора́, они проходили мимо нас с лицами, покрытыми черными пятнами и разводами угольной пыли, а когда говорили или смеялись, зубы казались неестественно белыми. Некоторые сливали в раковины остатки выдохшейся газировки, чтобы сдать флягу пустой, после чего шли в раздевалку, где снимали грязную робу и отдавали в стирку банщицам, пожилым женщинам, а сами голяком шли мыться.

— Вы можете прямо сейчас покинуть замок и разойтись в разные стороны или остаться и помочь захватить его. Лучшей благодарности Ольдржиху за то, что держал вас в темнице, не придумаешь. Решайте сами, мне без разницы, — сказал я.

Соврал, конечно. Во втором случае будут богатые трофеи. В этом замке прячут свои сокровища местные магнаты. Сюда перевез все ценное аббат Святомир из Милевского монастыря, расположенного неподалеку, который, говорят, до войны был одним из самых богатых во всей Богемии.

— Что тут решать⁈ — воскликнул Вацлав Коранда. — Конечно, останемся!

Наверное, не все были согласны с ним, но возразить никто не осмелился.

— Тогда выберите одного человека. Я отведу его к своим людям, дадим коня, и поскачет в Табор за подмогой. Потом я вернусь со своими людьми, поможем удержать башню, — предложил я.

Освобожденные узники сразу посмотрели на самого старого и дохлого из них. Он не возражал. Уж точно уцелеет и постарается больше не попадать в темницу.

Его спустили на веревке, связанной из нескольких, найденных на среднем ярусе, где хранилось снабжение. Я соскользнул следом. Остальные, разобрав трофейное оружие, остались на верхнем ярусе башни, готовые биться насмерть. Приказал им не высовываться и не проявлять самодеятельность, пока не вернусь. Успеют повоевать. Помощь придет не скоро.

Подчиненные уже заждались меня. Я отправил их вместе с гонцом, чтобы довели до нашей стоянки и дали коня. Я слышал, как он проскакал по дороге к реке, пересек ее по броду и погнал дальше на восток. Наверное, слышали и часовые на надвратной башне. Мало ли кому ночью не спится⁈ Один из подчиненных остался охранять лошадей, а девятеро пришли к замку. Мы по очереди поднялись наверх по веревке с мусингами и спрятались во второй башне. Собаки гавкали несколько раз, услышав нас, но никто не пришел проверить, на кого именно. На наше счастье большинство людей не доверяют этим животным настолько, насколько те заслуживают. Впрочем, среди собак тоже хватает трусов, истериков и тупиц. Часто они по характеру, а иногда и внешне неотличимы от хозяев. Иногда задаю себе вопрос, а не похож ли я на бестолковую блондинку, как мои салюки⁈

Мои люди принесли еду, которую мы взяли в дорогу, угостили бывших узников, которые ели жадно, давились. В подземелье их кормили раз в день, кидая черствый хлеб и сырые овощи и опуская на веревке деревянную бадью с речной водой. В очередной раз убедился, что некоторые люди удивительно живучи, никакая зараза их не берет.

Ждать пришлось долго. От скуки хотел наведаться в надвратную башню и вырезать там часовых, но вспомнил о собаках. Мимо них бесшумно не прокрадешься. Одну еще можно обхитрить, но здесь их не меньше трех. Какая-нибудь да учует.

Приближение большого отряда мы услышали не меньше, чем за километр. Казалось, что табориты специально производили как можно больше шума, чтобы запугать гарнизон замка. На надвратной башне сперва не реагировали, предположив, что пройдут мимо. К тому времени небо уже начало сереть, видимость стала лучше. Только когда большая часть отряда остановилась напротив ворот замка и начала спешиваться, часовые заколотили часто одной железякой о другую. Меньшая обогнула замок, остановилась напротив второй башни. Видимо, в надвратной или возле нее было караульное помещение, потому что во дворе послышались голоса многих людей. Хлопнула дверь и в донжоне. Кто-то на немецком языке спросил, что случилось, и, услышав о прибытии еретиков, скомандовал разойтись по боевым постам.

На сторожевом ходе со стороны донжона появились пять арбалетчиков. Наверное, их место было на верхней площадке второй башни. Дверь была гостеприимно распахнута. Я стоял внутри башни в темноте и хорошо видел силуэты арбалетчиков, шедших цепочкой. Начал с переднего. Стрелял из лука. Не знаю, слышны ли были им тихий скрип плеч и хлопки тетивы по наручу, но поняли, что впереди смерть, только после того, как продырявил третьего.

— Йозеф, придурок, куда стреляешь⁈ — заорал четвертый, подхватив падающего соратника, который шел впереди него, и сам получил стрелу в лицо.

Замыкающий не стал выяснять, что случилось с Йозефом, развернулся, собираясь удрать, и получил стрелу в спину. Больше никто не появлялся на этом участке крепостного хода. Зато много их было на верхней площадке донжона и в нем самом у бойниц. Стреляли из арбалетов по таборитам, которые, спешившись на берегу реки, бежали к веревке с мусингами, висевшей на стене у второй башни. Меткие ребята. Не зря жалованье получали. И невнимательные. Я завалил из лука двоих на верхней площадке донжона, которые попытались помешать таборитам подниматься по веревке с мусингами. Чуть сам не поплатился за невнимательность — болт прошел слева рядом с моей головой. Скорее всего, арбалетчик через амбразуру в донжоне заметил вылетающие стрелы, а меня не видел, поэтому выстрелил наугад.

Я тоже не видел его, но пулять стрелы наугад не спешил. Подождал, когда еще один болт полетит в таборита, поднимавшегося по веревке, засек в уме примерное время между выстрелами. Моя стрела залетела в амбразуру в тот момент, когда из нее отправили следующий. Попал или нет, не знаю, но больше оттуда не стреляли.

Табориты вместе с бывшими узниками организовали еще четыре веревки. Несмотря на обстрелы и потери, еретики с упорством муравьев поднимались на стену замка. Одни шли по сторожевому ходу к донжону, другие — к надвратной башне, третьи спускались во двор, где произошла короткая и горячая схватка. Я помог захватчикам, завалив из лука пару копейщиков и ранив одного в правое плечо. Выронив оружие, он взмолился о пощаде, но тут же лишился головы, которую снесли мечом.

Из донжона еще постреливали арбалетчики, когда в замок через распахнутые ворота вломилась основная часть прибывших таборитов. Они, используя в роли тарана обычное бревно, вышибли толстую дубовую дверь, ведущую в донжон со сторожевого хода. Какое-то время изнутри слышались крики, в том числе женские, а потом затихло. Пленных не было.

Вместе с подчиненными и Вацлавом Корандой, которого я попросил быть рядом, чтобы нас не перебили случайно или не очень, я спустился во двор замка. Там уже праздновали победу, выкатив из винного погреба по бочке пива и вина. Выдрав верхнюю крышку, зачерпывали, полоща руки и рукава одежды, самыми разными сосудами, включая глиняные кувшины, которые пускали по кругу. Я разрешил артиллеристам присоединиться к ним, только одного отправил в лес за нашими лошадьми. Моих подчиненных похлопывали по плечу и спине и хвалили на чешском языке за отвагу, помощь в захвате замка, спасение заключенных. В ответ слышали русскую речь и делали вывод, что чехи и новгородцы — братья навеки веков. Не стал говорить, сколько раз их потомки предадут русских, чтобы выслужиться перед немцами, получить право считаться неславянами.

49

Разграбление замка Пршибенице и Пршибенички здорово обогатило нас. Гарнизон второго сбежал, узнав, что захвачен первый, прихватив большую часть хранящихся там сокровищ. Табориты щедро поделились с нами захваченными трофеями, отдав золотые и серебряные культовые предметы из Милевского монастыря. Как догадываюсь, многие из них, несмотря на браваду, опасались кощунствовать, осквернять «священные» сосуды, пустив на переплавку, поэтому с радостью спихнули православным, для которых это просто драгоценные металлы. В придачу я отобрал несколько интересных рукописей на разных древних языках. Переведу их и отдам в Юрьев монастырь. Может, там сохранятся. Остальные были сожжены во дворе замка, лишив будущих чешских историков материалов для выкройки сотен, а то и тысяч докторских диссертаций. Будет забавно, если несостоявшийся доктор исторических наук окажется потомком того, кто сжигал. Бумеранг вернется через несколько веков.

Мы отправились в Писек, где и провели всю зиму под усиленной охраной гуситов. Якобы на нас могли совершить покушение, хотя мне казалось, что Ян Жижка боится, как бы мы не сбежали, получив такие богатые трофеи. В королевстве Богемия, победившем, как здесь считали, императора Сигизмунда, начались внутренние тёрки за власть между гуситами. Как положено сейчас, стремление к материальным и социальным выгодам рядили в религиозные одежды. Радикальные табориты были за полное отделение от католической церкви и Западно-римской империи, а умеренные за частичное, с правом причащаться из чаши, как священники, за что получили прозвище чашники. В свою очередь и те, и другие делились на течения, порой довольно оригинальные. Допустим, часть таборитов считала, что надо вернуться к Адаму и Еве, даже ходить голяком в любую погоду. Их называли адамитами. Не знаю, почему, но они больше всего бесили Яна Жижку, который был колеблющимся, потому что в религиозных вопросах сильно «плавал», но больше таборитом, чем чашником. Дворянство, сумевшее подсуетиться и захватить церковные земли, и вовсе было против любых перемен, то есть против всех, включая своего бывшего императора. В Праге власть захватил проповедник-чашник Ян. Поскольку в Богемии, куда ни плюнь, попадешь в Яна, этому дали прозвище Желивский, потому что несколько лет был монахом в монастыре с таким названием. Этот был твердым последователем Яна Гуса, которого Ян Жижка считал неоспоримым авторитетом, но данного проповедника недолюбливал, хотя и не нападал на него.

Все понимали, что, даже если император Сигизмунд оставит их в покое, в чем дружно сомневались, словесная борьба за власть рано или поздно перейдет в военные действия, поэтому готовились. Ян Жижка не был исключением. Он все туже закручивал гайки в своих подразделениях, постоянно проводил учения и изготавливал усовершенствованные повозки, которые превосходно показали себя против тяжелой конницы. Это была передвижная крепость, вагенбург (нем: телега+замок). В случае опасности телеги выстраивали прямоугольником, укрывшись за которыми пехота запросто отбивала атаки кавалерии. Такой способ защиты использовали с древнейших времен, особенно кочевники. На Руси он назывался гуляй-город. Гуситы всего лишь усовершенствовали телеги с учетом использования новых видов стрелкового оружия, сделав высокие борта из толстых дубовых досок с бойницами для арбалетчиков и расчетов гаковиц, тарасниц и пищтал. С обеих сторон на цепях подвешивались дубовые доски, чтобы нельзя было пролезть под телегой. Заодно возили деревянные щиты, которыми перекрывали проходы. Стрелкам помогали воины, вооруженные пиками, алебардами, боевыми цепами. Обычно экипаж состоял из десяти-пятнадцати человек из одной деревни. Как следствие, сплоченность, стойкость и выносливость находились на высоком уровне

Моя батарея в учениях не участвовала. Мы без всяких телег отобьемся от тяжелой кавалерии. Это рыцари должны прятаться от нас за телегами, хотя не думаю, что уберегутся от ядер. Так что мои воины потихоньку пропивали трофеи и от скуки подрабатывали у местных, быстро выучив язык на бытовом уровне. С учетом того, что кормили нас бесплатно и платили жалованье, можно сказать, что хорошо устроились. Одна проблема — далеко от дома, семьи.

Первое время я занимался трофейными рукописями, переводил на русский язык с арамейского, древнееврейского, древнегреческого, латыни. Одна рукопись, как я понял, была написана представителем религиозно-философской школы фарисеев, который громил две другие — саддукеев и евсеев. Я читал о них в трудах историка Йосифа Флавия на латыни. Он сравнивал фарисеев со стоиками, саддукеев с эпикурейцами, а евсеев с пифагорейцами. Поскольку последние проповедовали обособленность от внешнего мира, ни к кому со своими правилами не лезли и в диспутах не участвовали, большая часть камней прилетела в предпоследних. Кое-какие моменты, касавшиеся Танаха — еврейской Библии, мне были непонятны. Нужен был специалист по Ветхому завету, в основу которого положена она же, и я решил обратиться к выпускнику Пражского университета, которым, как случайно узнал, был священник церкви Богоматери. Звали его Ярослав, прозвище Ганек, потому что происходит из западнославянского племени с таким названием. Он был темноволос, узколиц, носат и больше похож на венгра, под властью которых долго находилась Моравия, его родина. Ряса висела на нем, как на вешалке, несмотря на то, что худым не назовешь. Представляю, как нелепо выглядел бы в обычной одежде. Ярослав Ганек был учеником Яна Гуса, поэтому считался гуситами своим при любых религиозных убеждениях. Впрочем, он поддерживал чашников. Не знаю, искренне или нет, потому что человеком был мягким, склонным к компромиссам и, я бы сказал, оторванным от суеты.

Узнав, с каким вопросом я пришел, Ярослав Ганек взвизгнул от счастья. Оказалось, что в университете он изучал совпадения и различия в текстах Танаха и христианской Библии. Я добил его, сообщив, что владею древнееврейским и арамейским языками, которые изучал в Венеции, Константинополе и Иерусалиме. Для правдоподобности поведал ему истории, произошедшие со мной в этих городах, не уточнив, сколько веков назад это было. Он объяснил мне непонятные моменты в рукописи и предложил продать ему. Я сказал, что тогда у нее опять появится шанс оказаться в костре, а в Юрьевом монастыре под Новгородом никаких религиозных войн не предвидится. Они будут позже, когда к старинным рукописям научатся относиться с уважением. Священник согласился со мной и сделал список рукописи и перевод на чешский и немецкий моего перевода на русский. Древнееврейский он не знал. Только латынь на приличном уровне и на среднем древнегреческий. С тех пор я стал самым желанным гостем в его довольно простеньком жилище при храме, у которого был всего один плюс — пожилая молчаливая служанка, которая великолепно готовила и, что немаловажно, умела заставлять прихожан жертвовать продукты своему духовнику. Волей-неволей она слышала наши псевдонаучные диспуты, после чего зауважала и меня. От нее по Писеку разошелся слух, что я не только отважный воин, но и почти такой же ученый, как Ярослав Ганек, хотя в университете не учился.

Наши посиделки проходили по вечерам, а днем я ездил с сыном, собаками и небольшой свитой на охоту. Охрана сопроводила нас только в первый раз. Поняли, наверное, что без пушек мы не удерем, и оставили в покое. Благодаря охоте, улучшали собственное питание. В последнее время с едой становилось все хуже, а у моих подчиненных не было приятелей-священников. Пахать землю некому, потому что все превратились в специалистов по толкованию Библии. Без хлеба как-нибудь проживут, а вот без правильного причастия нет.

50

В июне в городе Каслав состоялся сходняк гуситских лидеров всех мастей. Там были представители Праги, Жатеца, Пльзеня и Табора, ныне главных городов королевства Богемия, духовные и военные лидеры, в том числе Ян Жижка, делегаты от мелкого и среднего дворянства. Они долго и громко спорили, но все-таки приняли нужные решения. Взаимные распри решили отложить до окончания войны с императором Сигизмундом, которого отказались признать своим королем. Витовта, великого князя Литовского, тоже отлучили от богемской короны, потому что не прибыл с войском получить ее. Решили подыскать другого кандидата. Пока будут искать, править страной будет администрация из представителей Праги, Жатеца, Пльзеня и Табора, получившей название «Четыре города». Распределили военные ресурсы и согласовали, кто за какой сектор будет отвечать и как оказывать помощь соседям. Они уже знали, что в мае собирались немецкие правители разного калибра, которые приняли решение двадцать четвертого августа, в день святого Варфоломея, отправиться в крестовый поход на еретиков. Возглавлять будет не мягкотелый западно-римский император Сигизмунд, а энергичный брандербургский курфюрст Фридрих. В Богемии и раньше недолюбливали немцев. Теперь появился повод уничтожать их всех без разбора. Самое забавное, что вскоре именно немцы станут главными протестантами, то есть еретиками, по мнению католиков.

По возвращению из Каслова Ян Жижка начал готовиться ко второму захвату замка Раби. Не разрушили его в первый раз по непонятным мне причинам, только подожгли всё, что способно гореть. В каменном замке такого мало. За неполный год хозяин Ян Крк восстановил его и нанял более многочисленный гарнизон, снабдив провиантом, которого хватит на многомесячную осаду. Предыдущие промахи были учтены. Перед самым приходом гуситской армии тоннель нижних ворот был заложен каменной кладкой и засыпан землей.

Моя батарея оказалась не у дел. Наша помощь свелась к единственному залпу картечью по осажденным, которые в первый день вышли на крепостные стены и надвратную башню поглазеть. Больше такую ошибку они не совершали. Стоило артиллерийской батарее выехать на позицию, как защитники крепости тут же прятались. Это тоже помогло захватить замок. Ян Жижка заметил закономерность, приказал нам выехать и приготовиться к стрельбе, а когда воины гарнизона спрятались, начал штурм. Нападавшие выиграли несколько минут, оказавшихся решающими. Гуситы успели добежать до стен и установить лестницы, пока защитники начали реагировать. Потери были немалые, не сравнить с предыдущим захватом Раби, но первая, самая сложная, линия укреплений была преодолена. Это деморализовало гарнизон, который начал удирать через реку Отаву.

Я приказал привести лошадей, приготовиться к передислокации. Если расчистят тоннель, то заедем в замок и поможем захватить второй и третий ярусы, а если с ними справятся без нас, то вернемся в лагерь. Мои подчиненные заканчивали приготовления к переходу, когда мимо четверо гуситов пронесли на одеяле Яна Жижку, голова которого была замотана белым полотенцем обильно пропитанным кровью. Следом шли еще десятка два воинов, которые по очереди подменяли тех, кто нес раненого командира.

— Во второй глаз попали? — спросил я одного из них, насупленного бородача, который смотрел на Яна Жижку, как на пострадавшего сына, хотя сам годился ему в сыновья.

— Да, — подтвердил гусит, остановившись, и молвил трагично: — Как мы теперь без него⁈

— Он и слепой будет громить врагов, — уверенно произнес я.

— Откуда ты знаешь⁈ — удивился насупленный бородач.

— Провидец предсказал, — коротко ответил я.

Мне поверили сразу. Никто так не подвержен вере в предсказания, как религиозные фанатики.

Яна Жижку положили на подводу и повезли в Прагу, к лучшим лекарям Богемии. Всех пленных воинов гарнизона перебили. Замок на этот раз разрушили основательнее. Из окрестных деревень согнали крестьян и заставили разваливать защитные сооружения. Что найдут ценное, могут забрать себе. И находили, благодаря чему даже появились добровольные помощники.

Основная часть армии Яна Жижки вернулась на свою базу в город Писек. С собой привезли много провианта, захваченного в замке Раби. Бездельничать при отменной кормежке было веселее.

51

Лечение Яна Жижки затянулось надолго. Правильнее сказать, что это время ушло на то, чтобы гуситский командир привык к слепоте, понял, что жизнь продолжается. Может быть, он отошел бы от военных дел и поселился в каком-нибудь тихом месте, если бы гуситам не вломили крестоносцы.

Проповедник Ян Желивский, захвативший власть в Праге, решил, что он тоже гениальный полководец, и повел свою армию, набранную из горожан, внедрять правильные религиозные понятия и церковные обряды в северной части королевства Богемия. Сперва удача способствовала ему. Гуситы захватили Руднице, Досканы, Теплице, Осек, Билину. Точнее, эти города сдались без боя. Кто в данный момент сильнее, тому и служим. Сопротивление оказал только Духцов и был взят приступом и сожжен. Пример оказался назидательным. За редчайшим исключением, больше никто не отказывался перейти на сторону еретиков.

Облом случился пятого августа, когда гуситы осаждали именно такое исключение — город Мост. Поверивший в свою непобедимость, Ян Желивский вывел армию из вагенбурга, чтобы дать отпор крестоносцам, пришедшим на помощь осажденным — и огреб по полной программе. Тяжелая рыцарская конница Фридриха, маркграфа Мейссенского, запросто смяла в чистом поле легкую пехоту. Уцелевшие гуситы разбежались в разные стороны, бросив свой вагенбург. К сожалению, их командир тоже смог удрать и добраться до Праги. Амбициозные идиоты исключительно живучи.

Пришлось Яну Жижке опять принимать командование армией. Для него сделали специальную повозку с крышей и съемными кожаными бортами, чтобы мог ездить в любую погоду, и приставили помощников, которые видели вместо него и докладывали обстановку. Он теперь был символом, присутствие которого на поле боя гарантировало победу.

Артиллерийская батарея была вызвана из Писека в Прагу, откуда направилась вместе с армией под командованием Яна Жижки на юг королевства. Именно с той стороны ждали нападения западно-римского императора Сигизмунда. Знать в том регионе под предводительством Ольдржиха Рожмберкского, решив, что он победит, заранее перешла на его сторону. Сигизмунд, видимо, струхнул, решил подождать, посмотреть, как пойдут дела у немцев. Или давал им время показать себя и получить по заслугам, потому что в провале предыдущего крестового похода обвиняли его. В итоге восставшие остались без поддержки. Весть об этом дошла до столицы.

Мы прокатились туда. Хватило слуха о приближении Яна Жижки, чтобы армия самого богатого магната королевства разбежалась. Гуситы без боя захватили, разграбили и частично разрушили его довольно крепкий замок Подейгус, из которого ночью сбежал гарнизон, а потом и его город Собеслав, в котором Ян Жижка приказал ничего не разрушать и никого не трогать. Чтобы ненароком ничего не случилось, даже запретил воинам заходить в город. Это было ошибкой. Горожане, которым никто не мешал, ночью перебили всех чиновников и холуев Ольдржиха Рожмберкского и разграбили и сожгли их дома и другую собственность. Потом свалят вину на гуситов. Впрочем, тем не привыкать.

Оттуда наша армия без захода в Прагу двинулась в северо-западную часть королевства Богемия на выручку городу Жатец, который осадили немцы. Это большой по нынешним меркам населенный пункт, укрепленный каменной стеной высотой метров шесть с половиной и башнями с высокими острыми крышами, расположенный километрах в семидесяти от Праги. Стоит на берегу реки Огрже. Считается столицей выращивания хмеля и изготовления пива. Перед самым приходом крестоносцев туда в срочном порядке перекинули из столицы шесть тысяч закаленных воинов, которые уже отбили один штурм. Со вторым медлили, потому что до немцев дошло известие, что к городу идет, а мы добирались неполные шесть дней, армия под командованием Яна Жижки. Говорят, что узнав об этом, часть рыцарей благоразумно умчалась домой.

Несмотря на то, что о нашем приближении крестоносцы знали, как минимум, за день, достойной встречи так и не организовали. Более того, стремительный удар гуситской конницы разогнал отряд немецкой пехоты возле главных городских ворот, и в Жатец завели без проблем длинный обоз с продовольствием. Предполагаю, что так получилось из-за того, что в армии крестоносцев было слишком много командиров, каждый из которых главнокомандующим считал себя. Когда они согласовали свои действия и попытались помешать гуситам, их встретила артиллерийская батарея, приготовившаяся к бою.

Солнце уже зашло, но было еще светло. Тяжелая рыцарская конница, выстроившись колонной на широкой дороге, идущей по сожженной, разрушенной, пригородной слободе, поскакала в атаку на последние телеги обоза, заходившего в город, которые с двух сторон прикрывали небольшие отряды копейщиков и кропачников, как я теперь называл вооруженных боевыми цепами. Я сперва разделил батарею на две части, чтобы встречать врага с обеих сторон. Когда понял, что нападать будут с одной, все пушки расположил на ней, расставив на ширину дороги. Рыцари разгонялись издалека, медленно. Метров за четыреста до нас перешли в рысь, чтобы к моменту столкновения выйти на галоп. Казалось, что бронированную массу людей и лошадей не способна остановить никакая сила. Я видел, как напряглись и побледнели лица не только гуситов, но и моих артиллеристов.

— Первая, третья, огонь! — скомандовал я.

Две пушки выплюнули дым и заряды картечи — и бронированная колонна словно бы врезалась в каменную стену. Передние лошади и люди с диким криком и ржанием рухнули на дорогу, забились на ней. Следовавшие за ними цеплялись за трупы и падали. Сзади продолжали напирать, и казалось, что сдвигают убитых в нашу сторону. Дистанция между нами сократилась постепенно метров до двухсот пятидесяти.

— Вторая, четвертая, огонь! — приказал я после паузы, во время которой первые две пушки начали перезаряжаться.

Второй залп не только остановил, но и будто бы оттолкнул наступавших. Опять на дороге бились раненые лошади и ползали на четвереньках раненые рыцари, но движения вперед уже не было. Видимо, до задних начало доходить, что впереди ждет неминуемая гибель, и напор резко ослаб.

Я ждал, что крестоносцы предпримут дальше. Если бы продолжили наступать, нам бы нечем было их остановить, потому что первые две пушки еще не готовы. Тогда бы мы вынуждены были уступить место пехоте, судьба которой была бы незавидна. Да и пушки достались бы врагу.

На наше счастье у немцев не нашлось толкового командира. Предполагаю, что он скакал в первой шеренге и, получив свою порцию картечи, валялся на дороге окровавленной мордой в пыли. После продолжительной паузы кто-то все-таки решил взять командование на себя, приказал наступать. В это время запальщики первой и третьей пушек подняли пальники, сигнализируя, что готовы к стрельбе.

— Огонь! — крикнул я.

Колонна рыцарей, начавшая было движение в нашу сторону, резко передумала подчиняться приказу. Те, кто уцелел, разворачивали лошадей и теснили задних. Давка была, как во времена горбачевской антиалкогольной кампании в советском ликероводочном магазине при открытии. Залп второй и четвертой пушек придал им ускорение.

К этому времени обоз зашел в город, ворота закрыли, и ко мне подбежал посыльный от Яна Жижки:

— Увозите хоуфницы, а остальным стоять здесь до команды.

— Извините, братцы, приказ! — сказал я пехотинцам.

— Езжай, князь! Сюда крестоносцы не скоро сунутся! — пожелали мне в ответ.

Не ошиблись. Когда мы в паре километрах от места боя присоединились к армии, прикрытой с флангов боевыми телегами, у рыцарей даже мысли не было повторить атаку. Обоз в городе. Нападать на небольшие отряды пехоты, которая спрячется между развалинами домов, не имело смысла. К тому же, они плохо представляли, на что способны пушки. Может, мы и оттуда пальнём по ним и выкосим еще пару десятков знатных людей, которые приехали сюда убивать, а не погибать.

52

Армия Яна Жижки, преследуемая крестоносцами, пошла на юго-запад к Пльзеню и расположилась на ночь возле города Жлутице на горе Владарь, у которой склоны в некоторых местах были обрывистые, а вершина большая и плоская. На ней собрали вагенбург, защитившись со всех сторон. Перед телегами вырыли ровики, присыпав колеса выбранной землей. Мою батарею поставили на самом опасном направлении — пологом склоне. Собирались на горе переночевать и двинуться дальше, но утром обнаружили, что обложены со всех сторон.

— Не надо будет гоняться за ними, — сделал вывод Ян Жижка.

Крестоносцы не спешили наступать. Может быть, потому, что погода была мерзкая. Дул сырой ветер и время от времени накрапывало. Последнее работало на нас. Воду собирали во все сосуды, которые имелись. Никто не думал, что застрянем на горе надолго. Взяли воды столько, чтобы приготовить ужин и завтрак.

Крестоносцы пошли в атаку незадолго до полудня, двинувшись широкой конной лавой прямо на мои пушки, которым помогали расположившиеся рядом стрелки из гаковиц и тарасниц. Ехали медленно. На гору резво и долго не поскачешь. Мы встретили их залпом сразу из четырех пушек. Пока будем перезаряжаться, постреляют гаковицы и тарасницы. Судя по тому, как тормозили с правильным решением рыцари, нарвавшись на картечь, под Жатецом их не было. Только после второго залпа пушек драпанули, оставив на склоне несколько десятков человек. Артиллеристы вместе с гуситами добили раненых, собрали доспехи, оружие. Заодно привели раненых лошадей, которых пустим вечером на мясо. В армии Яна Жижки все трофеи принято сдавать в общий котел, но на артиллеристов это правило не распространялось ввиду исключительной нашей ценности и принадлежности к другой религии.

Больше в тот день крестоносцы не нападали. Вечером мы прирезали лошадей и напекли мяса на кострах. Я показал чехам, как делать шашлык. Конина жестче говядины, волокна длиннее, меньше жира. По моему мнению, напоминает по вкусу китовое, но кто-то сравнивал с лосятиной и даже говядиной или утверждал, что ни на какое другое не похоже. Сколько едоков, столько и мнений. Сразу вспомнилось выражение из детства, что на вкус и цвет все фломастеры разные. Тогда громче всех смеялись те, кто перепробовал всю пачку.

Ночью несколько групп спустились с горы, добрались до речушки Стршела, протекающей возле Жлутице, и принесли воды в деревянных ведрах, глиняных кувшинах, кожаных бурдюках. В первую очередь напоили лошадей, которые за день выщипали подчистую траву на вершине холма. Людям было легче, потому что имелись запасы пива и вина

Утром крестоносцы пошли на штурм сразу с нескольких сторон. Большая часть по тому склону, где стояла моя артиллерийская батарея. Часть расчетов гаковниц и тарасниц срочно перевели на другие участки.Двигались враги в пешем строю, учтя предыдущую ошибку. Впереди рыцари в металлических доспехах, за ними сержанты и пехотинцы в кожаных и тканевых с набивкой из пакли. Для нас, конечно, всадники были предпочтительнее, как более крупная цель, но и более опасная, потому что скорость сближения намного выше. Когда дистанция сократилась метров до трехсот. В дело вступили первые две пушки. Взяли немного высоковато, поэтому потери среди крестоносцев были невелики. Я лично подкорректировал наводку второй пары пушек. Они прямо таки скосили передние ряды наступавших. Поразительное зрелище. Десятки воинов как бы натыкались на невидимые шипы и падали убитыми или ранеными. Никакие доспехи не спасали, даже самые навороченные. Центр наступавших остановился. Только шагавшие по краям, которым не досталось картечи, продолжили движение, но медленнее. Они получили свое после того, как перезарядили первую пару пушек и навелись точнее.

Остановились все, кто поднимался по нашему склону, кроме одного бравого рыцаря, который выскочил вперед, повернувшись лицом к остальным, и заорал на немецком языке, что перезаряжаться мы будем долго, что надо поспешить, иначе погибнут. Я застрелил его из винтовки, пробив хауберк железным стержнем в свинцовой оболочке. Рыцаря, падающего вперед, подхватили два воина, наверное, его сержанты и, расталкивая соратников, понесли вниз по склону. Благовидный повод удрать с поля боя, где победой явно не пахнет.

Я подождал, когда перезарядят все пушки, скомандовал:

— Батарея, залпом пли!

Две были нацелены на центр наступавших по этому склону, две — на фланги, то есть досталось сразу всем в первых шеренгах. Почти. По невероятному везению нескольких человек не зацепило. Они стояли, оглядываясь по сторонам, словно никак не могли понять, что случилось, почему все попадали мертвыми или ранеными? После чего уцелевшие дружно рванули вниз по склону. За ними пошкандыбали раненые, кто мог передвигаться. Некоторые на четвереньках или прыгая на одной ноге. Тех, кто остался, добили гуситы из отряда, прикрывавшего это направление. Без команды они побежали вслед за удирающими, догнали отставших раненых и забили боевыми цепами. На обратном пути расправились с лежачими ранеными. Начали было собирать трофеи, но тут поступил приказ срочно бежать на помощь в другое место, где крестоносцы сумели добраться до вагенбурга.

Я приказал артиллеристам прочистить стволы, но не заряжать. Появилась уверенность, что больше атаковать нас не будут. Слишком велики потери. Только на нашем склоне лежало не меньше пары сотен трупов. Отбили атаку и в других местах. В одном в критический момент на наступавших столкнули телеги, которые намного тяжелее обычных, и сбили несколько десятков врагов. Там потери у крестоносцев были ниже, но всего набралось около тысячи. Плюс раненые, которые в ближайшие дни воевать не смогут или не захотят, и ничего им не предъявишь.

Я не ошибся. Больше крестоносцы в этот день не атаковали. Еще одну попытку, такую же неудачную, как предыдущие, и более короткую, удрав после первого залпа моих двух пушек, совершили на следующий и угомонились. Разделившись на отряды и окружив гору Владарь, начали копать рвы и насыпать валы. Наверное, решили взять нас измором.

Гуситы это поняли и затеяли митинг. У нас были большие проблемы с водой. Если останемся на горе, придется резать лошадей, после чего вагенбург станет стационарным… Сперва говорили тихо и по очереди. Постепенно громкость повышалась и выступали сразу по несколько человек. Видимо, каждый для своих слушателей. Когда перешли на ор, слово взял Ян Жижка, сообщив, что у него есть план. Завтра узнают, какой. Все сразу умокли и разошлись по своим повозкам.