38

В следующих рейсах в Любек командовал шхуной Архип Безрукий. Возил стекло и воск в кругах, которые немцы называли бодемами, весом в датский шиффсфунт или русский берковец (десять пудов). Во время эпидемии вывоз воска из Новгорода приостановился. Накопилось его много, цены резко спикировали. Вытапливают воск, очищая от примесей, в примитивных установках, использующих то, что расплавленным он, протекая через солому или холщовую ткань, очищается от воскобоины, а попав в воду, всплывает, образуя круг. Лучшим, ярым, считается белый или с легкой желтизной. Если постараться, его можно получить даже из старых, темно-коричневых, почти черных вощин, но выход мал. Второй сорт от желтого цвета до светло-коричневого. Стоит раза в полтора дешевле. Третий сорт коричневый, серый, бурый, ввоз которого в Любек запрещен. Поскольку русские купцы частенько «химичат», покрывая второ-третьесортный воск ярым, покупатель имел право выковырять из круга в любом месте кусок определенного веса, который оговаривался в контракте. У меня этим занимался Архип Безрукий в Ладоге. Если доставляли туда плохой воск, то везли обратно. Это быстро отвадило мошенников. Накладно возить бестолку воск туда-сюда

Я занимался в Новгороде строительством двух каменных домов, привлечением крестьян в опустевшее Лешино, работой мастерской, которая сперва занималась только изготовлением свечей, а когда подвезли кварцевый песок, то и оконными стеклами. Рабочих не хватало, заработные платы сильно подросли. Как следствие, повысилась себестоимость и понизилась моя прибыль. Все равно это было лучше, чем ничего в предыдущие два года. Только с крестьянами не было проблем. Узнав, что смогут сразу получить хорошо обработанные поля, пасеки, скот и недавно опустевшие дома, сразу набежали желающие из соседних. По большей части это были молодые семейные пары, «отпочковавшиеся» от больших патриархальных семей. Начинать с нуля побаивались, а тут такая халява.

Поняв это, я решил воспользоваться моментом и купил сразу три деревни — Толстиково, Куравчино и Храмзино, расположенные компактно в десяти-двенадцати верстах южнее Новгорода, неподалеку от реки Веряжа, в которую впадает Веряжка. Так что пять моих деревень связаны еще и водным путем. Я отправился на смотрины в первую, которая принадлежала степенному посаднику Василию Есифовичу. Там было пусто, если не считать скелеты, обглоданные зверьем и обклеванные птицами. По пути проехал по такой же пустой деревне Куравчино, а южнее находилось Храмзино, в котором осталась одна семья, пересидевшая чуму в Клопском монастыре. Он находился у впадения реки Веряжа в озеро Ильмень. Обе эти деревни были бесхозными. Их бывшие владельцы умерли во время эпидемии.

Это сообщил мне степенный посадник и предложил:

— Теперь они принадлежат городу. Если купишь мое Толстиково за две с половиной гривны, уступим тебе Куравчино и Храмзино еще за полгривны.

Цены были бросовые, и я не устоял. К осени во всех трех появились новые жители. В Толстиково перебрался один из старожилов Мшаги на должность моего смотрящего. Я пообещал, что через два-три года построю там мельницу и отдам ему в аренду. Места там получше. Сообщение с Новгородом по реке Веряже, которая протекает рядом с ним, или по реке Волхов и озеру Ильмень, хорошая рыбалка и охота, неподалеку Юрьев монастырь, если захочу поизображать интеллектуала. Я подумал, что со временем можно будет построить в Толстиково вторую загородную усадьбу, а в Мшаге будет жить сын Иван с женой. Лейле придется перенести свою легкокрылую ненависть на вторую невестку, которую сейчас ускоренно подыскивает. Каждое воскресенье она ходит на смотрины в церковь с младшим сыном Владимиром, который, в отличие от старшего, не фыркает презрительно, а умеет без скандала убедить мать, что данная девица не пара ему. Мне бы его таланты…

Осенью до нас с востока дошло известие, что прославленного беклярбека Едигея, одного из лучших полководцев этого времени, манипулятора золотоордынскими ханами, грохнул Кадыр-Берди, сын Тохтамыша, и вскоре сам был убит. В Золотой орде началась очередная замятня, которая, как я знал, закончится распадом империи кочевников на несколько независимых территорий.

С запада, из королевства Богемия, как сейчас называется Чехия, долетела вторая и не менее интересная, что там начались беспорядки на религиозной почве. На Констанском соборе, который тянулся три с половиной года, приговорили к сожжению Яна Гуса, прибывшего по приглашению западно-римского императора Сигизмунда, гарантировавшего безопасность. Землякам казненного проповедника это сильно не понравилось. После смерти своего короля Вацлава они захватили власть во всех городах королевства и отказались подчиняться западно-римскому императору и Папе, если требования их будут расходиться с библейскими заповедями. Соответствуют или нет, будут решать богословы Пражского университета. Я знал, что все это закончится многолетней войной, которую историки назовут Гуситской.

Последней новостью, приятной для Новгородской земли, было возвращение в город князя Константина Дмитриевича, который разругался со своим старшим братом Василием, великим князем Московским, и был лишен всех уделов. Теперь он точно будет блюсти в первую очередь интересы новгородцев, защищать их от своего родственничка, который в позапрошлом году, пользуясь чумой, разорил Двинскую и Заволочскую земли и сжег город Холмогоры.

39

Зима прошла скучно, если не считать женитьбу младшего сына Владимира, который пошел в церковь посмотреть на одну кандидатку и увидел там другую по имени Матрёна, дочку купца средней руки Михаила Орестовича. Девица была с характером. На лице как бы аршинными буквами было написано слово «Упрямство». Наверное, именно это и понравилось довольно таки безалаберному и избалованному Владимиру. По пути домой он каким-то образом сумел настроить Лейлу так, что она вместо того, чтобы возмутиться недостойной парой для княжеского сына, готова была защищать его выбор от моих возражений.

— Мне все равно, ему с ней жить, — сказал я.

Жена, ожидавшая тяжкой перепалки, от огорчения воскликнула:

— Тебе плевать на судьбу своего сына! Я одна должна всем заниматься!

На самом деле дальше пришлось заниматься мне. Поскольку в таких случаях обе стороны боятся нарваться на официальный отказ, к купцу отправился наш общий знакомый и сообщил, что у того есть товар, а он знает купца, готового приобрести. Поскольку товар, по общему мнению, был так себе, а купец о-го-го, Михаил Орестович не сразу поверил в свое счастье. Он дождался, когда я приду в свою мастерскую, и заглянул в нее якобы прицениться к стеклу и свечам, а потом завел окольный разговор о женитьбе дочери.

Я не стал ходить кругами, выдал напрямую:

— Если ты не против, после Рождественского поста поженим их.

— Я согласен! — счастливо улыбаясь, тут же выдал он. — Приданое дам за ней хорошее!

— Да уж постарайся! — шутливо сказал я.

Поскольку дома на Софийской стороне еще строились, молодожены первое время жили у нас. Я ждал войны между невесткой и свекровью. Оказалось, что они сразу нашли общий язык. Да, побранятся иногда с полчасика, пока Владимир не вмешается и не разведет их по углам ринга, но, в общем, жили мирно.

Я еще в конце осени возобновил изготовление в мастерской оконных стекол и восковых свеч. Две трети рабочих были новичками. Их предшественников прибрала Черная смерть. Когда склад заполнялся, отправлял товар на санях в Ладогу, где стояла на кильблоках шхуна, чтобы сразу после ледохода отправиться в рейс на Любек. Делал это по привычке, а не корысти ради. Те деньги, что у меня уже есть, не потрачу за эту эпоху, даже если ничего не буду зарабатывать, и останется детям на долгую праведную жизнь. На неправедную никаких не хватит.

В начале апреля, когда на озере Ильмень начал ломаться лед, и я собрался вслед за ним отправиться в Финский залив и дальше в Любек, ко мне заявился незваный гость. Я как раз был в мастерской, когда из дома прибежал младший сын слуги Ивана Сидорова и сообщил, что меня спрашивает какой-то немец, который по-русски не понимает. Я подумал, что Джакомо Мочениго попросил кого-то, едущего в Новгород по суше, передать мне письмо с каким-то срочным сообщением.

Гость ждал у ворот моего дома. Мужчин, а тем более незнакомых, не принято впускать даже во двор без разрешения хозяина или его управляющего. Это был молодой человек лет двадцати трех с длинными темно-русыми усами и без бороды по польской моде, которая уверенно шагала по западной части Восточной Европы, но одет был по немецкой в распашной темно-фиолетовый плащ с капюшоном на беличьем меху, темно-красный пурпуэн с черными клиньями и черные штаны-чулки. На узком кожаном коричневом ремне с потускневшей бронзовой бляхой в виде цветка висел справа кинжал со светло-коричневой рукояткой из рога в простеньких черных деревянных ножнах. Вместо пуленов были темно-коричневые сапоги с высокими голенищами. От них прямо таки разило конем. Видимо, гость остановился за городом на постоялом дворе, где переоделся, но сменной обуви не привез.

Поздоровавшись на немецком языке, потому что на чешском языке в королевстве Богемия говорят сейчас только крестьяне, он представился и сообщил цель визита:

— Я рыцарь Ондржей Рогач из Дубы. Меня прислал к тебе Ян Жижка из Троцнова. Есть важный разговор.

С Яном Жижкой я познакомился незадолго до Грюнвальдской битвы. Случайно услышал его имя и решил посмотреть на историческую личность. В то время ему было пятьдесят лет. Среднего роста и сложения, волосы седые с небольшими вкраплениями темно-русых, спереди лысина, лицо славянское, округлое, густо покрытое морщинами, нос длинноват, глаза серые, усы пышные, ухоженные и еле заметная бородка. Я подумал, что она появилась из-за того, что рыцарь в походе не брился. Уже есть примета, что перед сражением нельзя это делать. Наверное, надеются, что смерть обойдет неряху. Доспехи на нем были добротные, дорогие: шлем-армэ с забралом на шарнирах, стальной горжет, хауберк с пластинами на ключицах и груди, наручи, поножи. Как позже рассказал мне, разжился всем этим во Франции, где служил наемником, сражался с англичанами.

— Провидец сказал мне, что буду воевать вместе с тобой, что ты станешь через несколько лет известным полководцем, — сказал я на немецком языке почти правду, потому что учебник истории из будущего тянет на предсказателя, хотя ошибается чаще.

— Надо же! А я думал, почему меня не захотел нанять Тевтонский орден⁈ — насмешливо произнес Ян Жижка.

— Наверное, знают, что ты прославишься, воюя с крестоносцами, — продолжил я.

— Ты это серьезно⁈ — не поверил он.

Я бы на месте упоротого католика тоже счел меня вруном.

— Это случится после того, как по приказу Папы Римского сожгут на костре Яна Гуса, — сообщил я.

— Этого не может быть! — воскликнул Ян Жижка, пристально глядя мне в глаза, будто, если пересмотрит, то не случится, что я сказал.

Он первым опустил глаза и. перекрестившись, произнес со старческой горечью:

— Боже, не дай мне дожить до этого!

Мы пересекались с ним еще несколько раз до и после сражения. Ян Жижка хотел узнать побольше о необычных кулевринах, действие которых видел собственными глазами. Я отвечал общими фразами. Не рассказывать же ему, как изготовить бездымный порох. Старик понял, что я не расколюсь, и отстал. Оказалось, что не навсегда.

— Заходи, — пригласил я гостя, открыв калитку во двор.

Я привел его в свой кабинет, заставленный мебелью, к которой я привык в двадцатом веке, предложил сесть в кресло с мягкими спинкой и сиденьем, набитыми конским волосом, а сам разместился во втором по другую сторону столика, который в будущем назовут журнальным. Ондржей Рогач оторопело переводил взгляд с одного предмета мебели на другой, а потом на окно с большими прозрачными стеклами. Не знаю, что больше удивляло его — их прозрачность или размер. И то, и другое пока в диковинку.

Слуги принесли венгерское вино в серебряном кувшине, серебряные кубки и серебряные блюда с расстегаями с рыбой и медовыми пончиками, которые я научил делать свою повариху. Мы выпили, закусили.

— Сколько Ян Жижка будет платить мне и моим людям? — перешел я к делу.

Ондржей Рогач улыбнулся радостно, будто услышал комплимент, и признался:

— Он предупредил, что ты будешь знать, зачем я приехал!

— Об этом нетрудно догадаться. В такую даль отправить человека можно только за помощью. Ему нужны мои кулеврины, чтобы сражаться с императором Сигизмундом, потому что Папа Римский призвал к крестовому походу на вас. Верно? — выдал я.

— Точно! — все так же радостно подтвердил он. — Мы готовы платить тебе по сто серебряных грошей в месяц, а твоим людям по десять, и возмещать расходы на боеприпасы.

Я ожидал более скромное предложение. Видать, свои шансы в предстоящей войне они оценивают очень низко. Правильно делают, но вначале им будет сопутствовать удача. Может быть, благодаря мне. С другой стороны пообещать можно, что угодно, а вот как дело будет с выплатами — вопрос, конечно, интересный. Сейчас принято кидать наемников. Если взяли хорошие трофеи, то хватит им и этого, а если не взяли, то и платить не из чего.

— Предложение интересное, но мне надо согласовать его с руководством Новгородской земли. Моим кулевринам запрещено покидать ее без разрешения. У нас тоже врагов хватает. Завтра утром схожу к ним, спрошу, — пообещал я.

Степенным посадником был Александр Игнатьевич, исполнявший эту должность впервые. Человек он, не грубо выражаясь, не очень решительный. Наверное, отложил бы рассмотрение вопроса, как минимум, на пару дней, пока не посоветуется с опытными советниками. На мое счастье присутствовали все шестеро посадников.

— Вроде бы нашим соседям сейчас не до нас, так что воспользуемся моментом, поможем одним католикам уничтожать других. Всё меньше припрется на нашу землю, — объяснил я, почему хочу поехать в Богемию.

— Дело говоришь, — произнес Василий Есифович, который после продажи деревни Толстиково всегда поддерживал меня. — Они, если не дерутся между собой, обязательно на нас нападают.

— А если на нас Москва войной пойдет? — с сомнением произнес Александр Игнатьевич.

— Пришлете гонца, сразу вернусь, — ответил я.

Сейчас войны не быстрые. Пока объявят ее, пока соберут армию, проходит два-три месяца, а то и больше. Других возражений не было, поэтому мне позволили вместе с батареей убыть на помощь гуситам, как называли себя последователи казненного проповедника. Не знал западно-римский император Сигизмунд первое правило любого правителя: не создавай мученика, ибо он станет важнее тебя.

40

Ондржей Рогач отправился домой в сопровождении своей охраны из десяти человек. Я пообещал, что буду в Праге раньше него или всего на несколько дней позже. Богемский рыцарь не поверил.

— Мы будем скакать с утра до вечера, делая по два караванных перехода за день, — сообщил он.

— А мы выедем на неделю-две позже, но будем и ночью двигаться, — улыбнувшись, заверил я.

Он так и не понял, шучу я или нет. Наверное, решил, что у меня, кроме пророческого дара, имеются и другие невероятные способности. На самом деле все было просто. В отличие от него, я хорошо знал географию, поэтому решил добраться на шхуне до Любека, оттуда по суше два дневных перехода до Гамбурга и по реке Эльбе и ее притоку Влтаве около десяти дней до Праги. Так мне говорил Джакомо Мочениго, который ведет дела с богемскими купцами. Получится раза в три быстрее, чем если ехать по суше напрямую, да и намного безопаснее. Сухопутных разбойников на порядки больше, чем морских, а о речных на Эльбе я ничего не слышал. Если и появляются, их, видимо, быстро выводят. Это не Волга, протекающая по пустынным местам. На Эльбе по обоим берегам населенные пункты расположены чуть ли не впритык.

В путь отправились вместе со старшим сыном Иваном сразу после ледохода на Волхове, Ладожском озере и Неве. Моим потомкам не терпелось поучаствовать в массовых убийствах людей, но младший будет сидеть дома, пока у него не родится сын. Я научил обоих азам артиллерийского дела, дал пострелять из пушек. Так что можно сказать, что являются подготовленными командирами. Оставалось приобрести боевой опыт.

Архип Безрукий, который был уже в Ладоге, заново покрыл смолой корпус шхуны и спустил ее на воду. К нашему прибытию всё было готово к отходу в рейс. Так что на следующее утро отдали швартовы и медленно сплавились в Ладожское озеро, а там северо-восточный ветер стал попутным, погнал нас к устью Невы, настолько полноводной, что даже место, где находятся пороги, было трудно определить. В восточной части Финского залива еще попадались большие льдины, поэтому в первую ночь дрейфовали до рассвета. Дальше шли без остановок с попутным ветром, правда, слабеньким. Скорость была всего узлов шесть-семь.

Микаэль Мочениго, как обычно, встретил нас на пристани. Одно время я думал, что отец заставляет его делать это. Оказалось, что нет, что сын совершает это без принуждения и в здравом уме и твердой памяти. Наверное, мечтает пошляться по морям, неведомым странам, но обязан безвыездно сидеть в Любеке, помогать сколачивать семейный капитал. Я ему передал список привезенных товаров и попросил организовать упряжных лошадей, чтобы перевезти пушки в Гамбург. Оттуда по реке отправлюсь в Прагу.

— Ты будешь участвовать в крестовом походе! — восторженно воскликнул Микаэль Мочениго.

— Можно и так сказать, — произнес я.

Вся их семейка, как и положено итальянцам, кондовые католики. Незачем им знать, что собираюсь поддержать отступников.

Пока он ходил к отцу, я прометнулся по складам, узнал оптовые цены, заказал товары. По возвращению перечислил Архипу Безрукому, у кого и что забрать и сколько заплатить. Он нацарапал список на куске бересты. Дорогую бумагу незачем расходовать на такую ерунду.

Микаэль Мочениго вернулся с караваном длинных телег, на которые мои матросы сразу начали перегружать бочки и ящики с товаром. Он сообщил, что отец занят, прийти не может; что лошадей могут пригнать сегодня вечером или завтра утром, как скажу; что городскую стражу предупредят, чтобы пропустила нас через город; что от Западных ворот ежедневно, кроме воскресенья, отправляется купеческий караван в Гамбург, и я могу присоединиться. На дороге, соединяющей Любек с этим городом, разбойников вывели, но всякое может случиться. Я попросил привести лошадей вечером, чтобы, как только утром откроют Речные ворота, мы сразу поехали к Западным.

— Хотел бы отправиться с нами? — поинтересовался я.

Микаэль Мочениго аж скривился от горя и признался, чуть ли не плача:

— Ты даже не представляешь, как сильно! Я так тебе завидую!

А если бы родился в семье бедняка и был вынужден наниматься матросом или воином и шляться черт знает где, то завидовал бы сыну главы купеческой гильдии, избалованному богачу.

Поскольку купеческие караваны уходят на Гамбург ежедневно, кроме выходных, в том числе церковных, я был уверен, что соберется всего десятка два телег и арб. Оказалось, что больше сотни. Если каждая телега везет около тонны груза, а арба в два раза больше, то получалось, что за год в каждую сторону перевозили сорок-пятьдесят тысяч. Нехилый такой грузооборот. По Кильскому каналу тоже будет оживленное движение. Срезаешь большой крюк. Регулировщика не было, но все выстроились в колонну без ругани, которая обычно сопровождает это мероприятие, когда вместе едут несколько купцов. Каждый хочет быть во главе, чтобы добраться на несколько минут раньше и занять на постоялом дворе лучшие места. Мне было без разницы, где и как будем ночевать. Остановка всего одна, потерпим.

Между городами примерно семьдесят километров. Обычно караван проходит за день около двадцати пяти, редко более тридцати. Здесь приходилось преодолевать около тридцати пяти. Зато шли не по несколько недель или даже месяцев и, как минимум, один день из семи отдыхали. Я ехал на своем серебристо-гнедом кохейлане, а сын — на сером сиглави, привезенными на шхуне, а когда начинала болеть задница, уступал коня Афанасию, а сам пересаживался на телегу с инвентарем и припасами. Несмотря на то, что являлся отцом шести детей и двух внуков, слуга сразу начинал смотреть на немцев сверху вниз во всех смыслах слова. Рядом бежали три кобеля-салюки, по очереди запрыгивая на крупы кохейлана и сиглави. Упряжные лошади пугались их, начинали взбрыкивать. Примерно так же держались со мной немецкие купцы. Судя по лошадям, я человек далеко не бедный и, к тому же, в хороших отношениях с главой купеческой гильдии, сын которого, видимо, шепнул им, чтобы были со мной предельно вежливы.

На середине дневного перехода напоили животных по очереди в мелкой речушке, лошадям по колено, и на противоположном берегу сделали остановку в тени вековых дубов, росших на обочинах. Там нас уже поджидали местные крестьянки, предлагавшие молоко в больших глиняных кувшинах, наливая его в деревянные стаканы, которые полоскали после каждого покупателя, водой из других, поменьше, и свежую выпечку: темный ячменно-ржаной хлеб, более светлые булки из ячменно-пшеничной муки и пирожки с творогом. Возницы знали их, солёно шутили. Кому-то отпускали в долг, а кто-то оставлял сдачу на следующий раз. Я тоже купил на всю батарею молока, хлеба, булок, пирожков. Кто его знает, что нас ждет в Богемии. На войне бываешь рад ржаному сухарю.

41

Движение на реке Эльбе очень оживленное. Плавсредства самой разной конструкции и размера снуют туда-сюда. Кажется, что вниз по течению их следует больше, потому что встречаешь чаще. Против течения идут или на веслах и при попутном ветре еще и под прямыми парусами, иногда на больших судах их два на невысоких мачтах, или тянут волы, от одной до восьми пар, чаще по правому низкому берегу, но и на левом попадаются удобные участки. На реке много переправ. Расстояние между ними разное, в среднем через один дневной переход купеческого каравана. Возле больших городов таможенные посты, которые собирают налог за проход по их территории. Деньги берут небольшие, но за день набегает много.

С меня до Праги таможня содрала шесть серебряных грошей. Отдал их сразу судовладельцу Курту Гротеволю, тучному хмурому немцу, вместе с задатком в треть от оговоренной суммы. Он и расплачивался на постах. У меня было к нему письмо от Джакомо Мочениго. Не знаю, что связывало венецианца с этим неразговорчивым я явно лишенным торговой жилки судовладельцем.

Прочитав письмо, Курт Гротеволь нахмурил густые и длинные брови, похожие на пшеничную стерню по цвету и немного недотягивали по толщине, и предупредил:

— Там сейчас беспорядки, могут ограбить и убить.

— Это вряд ли, — уверенно произнес я. — Если ты что-то потеряешь из-за нас, получишь возмещение.

— Да, герр Мочениго написал об этом. Я отвезу вас за пятьдесят грошей и таможенные пошлины в обе стороны, — сказал он и, решив, видимо, что я считаю цену слишком высокой, объяснил: — Доплата за риск и скорость мне и гребцам.

Курт Гротеволь называл свое судно шкутом. Это была беспалубная плоскодонка длиной двадцать три метра, шириной около пяти и максимальной осадкой сантиметров сорок пять, но груз у нас был легкий, поэтому сидела не глубже двадцати пяти. Тридцать два весла и невысокая мачта для прямого паруса. Управлялась несочлененными рулевыми веслами по одному с каждого борта. В носовой и кормовой частях было что-то типа трюмов, частично закрытых сверху палубами, и в проходе между короткими банками гребцов можно было разместить груз. Мы положили тяжелые пушечные стволы, боеприпасы и разместили лошадей на корме, лафеты на колесах, пустые зарядные ящики и телеги с инструментом — в проходе и носовой части. Все, как один, таможенники смотрели, что мы везем, и после, наверное, пытались решить загадку: зачем тратить немалые деньги на перевозку телег на быстроходном шкуте, если можно было бы доехать по суше? Судовладельца тоже жутко интересовал этот вопрос, но спросить меня или моего сына напрямую не отважился, а артиллеристы по-немецки не «шпрехали». Зато от скуки иногда подменяли гребцов. Наверное, вспоминали при этом, как удирали из Средней Азии.

Шли только в светлое время суток. В полдень, в самую жару, делали остановку на пару часов. На ночь, преодолев километров семьдесят-восемьдесят, останавливались возле какого-нибудь города. По договоренности с судовладельцем, охрану несли мои люди. Впрочем, на немецких территориях было тихо и спокойно. Да и на прилегающих к ним богемских тоже. Каких-то отличий я не заметил. Видимо, пассионарное меньшинство ушло в Табор, как называли в честь иерусалимской горы Фавор свой военный лагерь повстанцы, основанный где-то в южной части королевства, благодаря которому получили второе название табориты, а уравновешенное большинство продолжали жить, как раньше.

Высадились мы в селе Гусинец, расположенном, как мне сказали, в четырех милях от Праги. Это если напрямую, что невозможно, потому что река Влтава выписывает здесь кренделя. Село тоже находится на излучине. Эдакий узкий полуостров, окруженный с трех сторон речной водой. На дальней стороне была деревянная пристань и нас ждали. Видимо, такие большие суда сейчас редко добираются сюда, поэтому, завидев нас ниже по течению, успели оповестить всех, кого надо, и собраться на берегу, пока мы огибали «полуостров». Ондржея Рогача не было среди них. Как мне сказали, он сейчас в Праге. Опередил нас всего на четыре дня. Туда послали гонца, чтобы сообщил о нашем прибытии.

Нам помогли выгрузить стволы, боеприпасы, лафеты, зарядные ящики и телеги. Упряжных лошадей было всего две пары, поэтому отвозили по частям. Выкидали быстро. За это время я расплатился пражскими грошами с Куртом Гротеволем, который пересчитал их дважды и очень медленно, как делают люди, научившиеся считать во взрослом возрасте. Как только последние боеприпасы были перенесены на пристань, на шкуте отдали швартовы, быстро развернулись через правый борт, гребя враздрай, и рванули вниз по Влтаве, чтобы до темноты убраться как можно дальше от мятежной Праги.

Командовал нашими помощниками Томаш Лишка (Лиса) — пожилой кряжистый мужчина с грубым, обветренным лицом, как у старого морского волка, длинными, обвислыми, наполовину седыми усами и давно не бритым подбородком. Одет в черный шерстяной колпак и что-то типа свиты без рукавов поверх длинной нижней рубахи из беленого льняного полотна, но без штанов и босой. Я сразу понял, что он из крестьян, выслужившихся в армии. Скорее всего, последние годы был сержантом при рыцаре-наемнике. На награбленные деньги прикупил землицы в родном селе и стал свободным землепашцем, а то и сдает ее в аренду и живет на ренту. Пушки, зарядные ящики и телеги перевезли в его просторный двор, огороженный высоким деревянным забором. Дом тоже был большой и кирпично-деревянный, в котором Томаш Лишка жил с молодой, лет двадцать пять, женой, невзрачной и забитой крестьянкой, и четырьмя детьми, старшему из которых было всего лет девять. Наверное, не первый брак. Нас с сыном поселил в отдельной темной комнатушке, точнее, выгородке, где помещалась всего одна широкая лавка, служившая кроватью. Треть артиллеристов разместил на ночь в большом сеновале, заполненном свежайшим сеном, дух от которого был слышен от ворот, а остальных распределил по соседним домам, приказав не высовываться, не привлекать внимание. Можно подумать, что хоть кто-то в Гусинце не знает о нас.

42

Я был уверен, что на следующий день появится Ондржей Рогач — и мы отправимся куда-нибудь, где требуется наша помощь. Он таки примчался утром на коне, но сказал, что будем и дальше ждать здесь до условленного часа, когда гуситы решат штурмовать замок Вышгород, в котором засел гарнизон, оставшийся верным западно-римскому императору Сигизмунду. За ожидание нам заплатят, как за участие в боевых действиях. Я догадался, что рыцарь что-то не договаривает. Позже понял, что среди повстанцев нет единства, сплоченности, что Ян Жижка решил придержать в секрете козырного туза до решающего момента. Так что мы рыбачили, охотились, купались в реке и ели кнедлики — кусочки вареного теста, которые шли добавкой к любому блюду. У бедняков они были основной едой.

Еще я беседовал с Ондржеем Рогачем, который пару раз в неделю наведывался к нам, чтобы, наверное, убедиться, что еще не сбежали, и Томашем Лишкой, который сносно говорил по-немецки, о происходящем в королевстве Богемия. У каждого из них была своя версия. У меня тоже. Из школьных учебников по истории помнил, что гуситские войны были народно-освободительными, что чехи пытались избавиться от жадных феодалов, в первую очередь немецких, и обнаглевших католических священников. У советских историков для всех болезней был один диагноз — классовая борьба. При этом не могли объяснить убедительно, почему на стороне гуситов, по крайней мере, в первый период восстания, было много феодалов, включая очень богатых, а против них воевало еще больше крестьян? По моему нескромному мнению, в Богемии случился пассионарный перегрев. Серебряные рудники сделали королевство самым богатым в Европе, и сюда потянулись энергичные люди со всех концов ее. В придачу оно было на стыке двух этносов, славянского и немецкого, и двух религий, католичества и православия. Эта гремучая смесь и рванула.

Уверен, что фитилем послужило огнестрельное оружие, благодаря которому плохо обученный и защищенный ремесленник или крестьянин мог завалить рыцаря, облаченного в дорогую броню. При всех терках между собой, феодальная тяжелая конница была сдерживающим фактором. Как только он ослаб, пассионарии занялись взаимным уничтожением. Каждая группа боролась за собственные интересы, порой прямо противоположные, но на первом месте были, конечно, деньги в широком смысле слова. Одни хотели отнять и поделить их, другие — помешать этому. Самыми богатыми были король и священники, причем последним принадлежало около половины всех земель и другой собственности в королевстве. Начали с них, как более слабых. Тем более, что у чехов уже был опыт религиозного предательства, когда с остервенением громили православные церкви. Я знал, что они точно так же разгромят католические, а потом протестантские и опять станут католиками, а позже еще католические и станут коммунистами, которых тоже предадут и станут трижды католиками планеты Земля. Причины расправиться с нынешними священниками даже искать не надо было. Многолетняя смута с тремя Римскими папами сильно подорвала их авторитет. Вдобавок бурно процветали симония (продажа церковных должностей, индульгенций…), коррупция и забивания болта на свои обязанности. Многие священники не помнили, когда последний раз служили мессу, а некоторые просто не смогли бы сделать это правильно, потому что не имели ни профессионального образования, ни опыта. Они вместе с богатой аристократией оттягивались по полной программе, тратя деньги, полученные, благодаря купленным приходам. Кстати, Ян Гус тоже каялся, что в молодости предавался утехам, не приличествующим священнику.

К этому, как правы были советские историки, пошли прицепом тёрки между чехами и понаехавшими немцами, которым короли-соплеменники раздавали лучшие должности, феодалами и крестьянами, мелким дворянством и крупным, городом и деревней, кондовыми католиками и реформаторами… Следует учитывать, что большую часть бунтовщиков составляли полезные идиоты, уверенные, что добиваются собственных целей, а не являются жертвами манипуляторов, которые без зазрения совести переходили с одной стороны на другую, чтобы не оказаться среди проигравших и не лишиться жизни и/или имущества.

Я тоже преследовал собственные цели, и это точно были не деньги, несмотря на то, что утверждал обратное. Иначе просто не поймут и не поверят, что прибыл сюда, чтобы насовать полную пазуху крестоносцам за эту эпоху, прошлые и будущие. Ненавижу религиозных фанатиков. Это самая невменяемая часть пассионариев. Сами не живут и другим не дают. Заодно наблюдал за происходящим, потому что знал, что большая часть пассионариев взаимоуничтожится, серебряные рудники иссякнут, и Богемия, позже ставшая Чехией, превратится в бесхребетное государство, которое будет сдаваться уже только при угрозе нападения. Предыдущее название королевства закрепится за такой же трусливой и беспринципной частью общества — творческой интеллигенцией.

— Мы богема! — надувая щеки, будут надменно произносить бездари, позабыв, что сперва так обзывали бездельников-цыган.

Впрочем, вполне возможно, что это подсознательная трезвая самооценка.

43

Наш отдых закончился внезапно. Накупавшись в реке, я сидел во дворе в тени дома, заучивал чешские слова, записанные мелом на черной дощечке. Как ни странно, было труднее запоминать близкие по звучанию с русскими, чем совершенно непохожие. Я постоянно норовил назвать на родном языке. Уже немного и небыстро говорю на чешском. Мне льстят, утверждая, что без акцента. Я сразу вспоминаю чешского певца Карела Гота, который в годы моей юности был моден в СССР, пел на русском языке. Наверное, ему тоже говорили, что без акцента. Языки хоть и близкие, оба выросли из древнеславянского, но уже сильно разошлись. Понимаю, что говорят, скорее, по смыслу, по угадыванию отдельных слов. Утомленный этим нудным занятием, я вдруг услышал стук копыт большого отряда. Приближаться мог, кто угодно, и друзья, и враги.

— К оружию! — скомандовал я жившим в этом же дворе артиллеристам.

Они вместе с моим сыном в тени сеновала играли в бабки, используя таранные коровьи кости — выбивали одной из них, битком, остальные, выстроенные в круге «забором», то есть параллельно коновой черте, которая была на расстоянии десяти шагов. Поняли приказ не сразу. Зашевелились, только когда увидели, как я забегаю в дом.

Это был рыцарь Ондржей Рогач в сопровождении неполной сотни всадников, судя по матерчатым доспехам и коротким копьям, крестьян, взятых от сохи на время.

— Немцы хотят окружить город, идут с юга! Вы должны переехать на Виткову гору и остановить их! — не слезая с коня, выпалил он.

В Праге сложилась забавная ситуация. Замок Вышеград на южной окраине столицы был окружен гуситами. В свою очередь город с севера и запада был по противоположному берегу Влтавы блокирован армией императора Сигизмунда. По слухам, в ней не меньше пятидесяти тысяч крестоносцев. Наверное, посчитали вместе с обозными лошадьми. С месяц назад, воспользовавшись разгильдяйством в армии гуситов, немцы сумели завести в замок большой обоз с продуктами и подкреплением и вывести оттуда несколько сотен лошадей, которых нечем было кормить. Теперь вот подходила вторая армия крестоносцев, которая должна блокировать Прагу с юга и востока. Тогда осаждавшие замок Вышеград сами окажутся осажденными.

Мой язык не поворачивался назвать горой высокий холм километрах в четырех восточнее Праги. В данном случае желаемое выдавали за действительное. С севера склон обрывистый. Возле него было Госпитальное поле, по которому проходила дорога, ведущая с востока к Паржичским и Горным городским воротам. С остальных трех сторон вырыли у подножия ров шириной метра четыре с половиной и глубиной не более трех. Всадник не проедет — и хватит. На восточном и южном склонах возвели деревянные стены высотой метра три с одной башней раза в два выше, выполнявшей роль сторожевой. Возле южной стороны были виноградники, посаженные еще при западно-римском императоре Карле Четвертом, который сделал Прагу своей столицей. За ними была дорога, ведущая к Конским воротам.

На вершине холма оборудовали два прямоугольных земляных редута для артиллерии, откуда можно было вести огонь на все четыре стороны. В одном установили мои пушки. Во втором было сразу несколько видов огнестрельного оружия. Главным калибром считались две короткие кулеврины калибром дюйма четыре на стационарных лафетах и со стволами из железных полос, стянутых обручами, которые чехи называли хоуфницами. Расчет три-четыре человека. Заражаются долго, после остывания. Еще из крупных калибров у гуситов есть бомбарды (мортиры), похожие на кувшин, наклоненный к горизонту, стреляющие по навесной траектории, но их используют только при осаде крепостей. Хоуфницам помогали по две гаковницы и тарасницы со стволами калибром около дюйма. Расчет два человека. Отличие между ними в том, что первые цеплялись гаком (крюком) за стену, борт телеги, а вторые имели не складывающиеся сошки в передней части, из-за чего напоминали мне ручной пулемет. Ручное огнестрельное оружие, имеющееся на батарее в количестве четыре штуки, называлось пищтала (чеш: дудка, свисток), Позже это слово трансформируется в пищаль и пистолет. Это что-то типа самопалов, которые я делал в юности. Стволы, отлитые из бронзы или выкованные из железа, крепили к деревянному ложу, имевшему в задней части загнутую вниз рукоять, за которую держались во время стрельбы, или что-то типа приклада, который зажимали подмышкой. Меткость была соответствующая. Пищтала на короткой дистанции точно испугает лошадь и, может быть, всадника и при стечении нескольких благоприятных факторов нанесет ему ущерб.

За последние десять лет огнестрельное оружие сильно шагнуло вперед. Выводы из Грюнвальдской и Азенкурской битв, а в последней французскую тяжелую конницу сильно проредили английские кулеврины, были сделаны многими. Да, оно все еще фитильное, стволы из стянутых обручами полос железа, порох поганый, стреляют каменными и в редких случаях чугунными, бронзовыми или свинцовыми, скажем так, округлыми предметами разного диаметра, меткость никакая, но, если уж попадают, ущерб наносят впечатляющий. Вдобавок не требуют многих лет для подготовки расчетов. Научить бабахнуть в сторону врага можно за день.

Остальные воины вооружены кто чем: у двоих были охотничьи арбалеты с механизмом «козья нога», явно захваченные у богачей, у кого-то копье, у кого-то цеп для молотьбы снопов, которому на било насунули два-три железных обруча с шипами. Называли их кропачами, потому что напоминали кропила. Говорят, очень хороши против конных бронированных рыцарей. Если шипы не убьют, то било все равно сшибёт с коня, а шлем вминался вместе с черепом, и порой оба разваливались на куски.

Всего защитников Витковой горы было человек семьдесят, включая несколько женщин, которые готовили нам еду. Сказать точно не могу, потому что они, включая стрелков из огнестрельного оружия, без спроса уходили в город или деревни по соседству, а вместо них или вместе с ними, приходили другие. Единого командования не было. Я предложил Ондржею Рогачу возглавить гарнизон горы, но он сослался на приказ Яна Жижки и ускакал. Пришлось мне заняться доводкой укреплений и распределением воинов по позициям с учетом секторов обстрела моими пушками. Картечи без разницы, кого прошить, врага или своего. Подчинялись мне не все. С дисциплиной в гуситской армии примерно такая же ситуация, как в императорской. Каждый хочет показать себя героем, а не четко выполнить приказ.

Наступление началось четырнадцатого июля около четырех часов после полудня. Крестоносцы атаковали двумя колоннами с востока и юга. Впереди скакали рыцари. Первая колонна, заранее растянувшаяся в лаву, перед холмом вынуждена была вернуться к предыдущему построению, но на ширину склона. Второй еще больше повезло — пришлось разделиться и ехать цепочками между рядами виноградника, ориентированных, как обычно, с севера на юг.

Моя батарея встречала восточную колонну. Я подождал, когда уткнутся в ров и остановятся. Не думаю, что наличие на холме защитных сооружений было большим секретом для наших врагов, но, судя по поведению рыцарей, они предполагали, что сейчас быстренько смотаются в окрестности Праги, накрошат обнаглевших крестьян и вернутся в лагерь пировать. Первый залп моих пушек, заряженных картечью, стал для них неприятным сюрпризом. Несколько десятков рыцарей свалилось с лошадей убитыми или тяжелоранеными. Легкораненые и уцелевшие начали разворачивать лошадей, чтобы убраться из-под обстрела. Напирающие сзади не давали сделать это, поэтому второй залп, прогрохотавший минуты через три, завалил еще больше. Следующие два окончательно убедили крестоносцев, что лучше не соваться на Виткову гору с этой стороны. Оставив у подножия холма сотни три убитых и раненых, доблестные рыцари ускакали на безопасное расстояние. Я не стал тратить на них дорогие чугунные ядра, покрытые сверху свинцом, чтобы не обдирали ствол орудия. Пригодятся в тех случаях, когда их можно будет найти и позже использовать повторно.

— Перекатить пушки на южную сторону редута! — приказал я своим артиллеристам.

Южная колонна тоже напоролась на ров и застопорилась. По ней вели огонь из всех видов огнестрельного оружия, что не помешало спешившимся рыцарям добраться до башни. Грохот сильно пугал лошадей, а вот урон был не ахти. Залп моих пушек стал более весомым аргументом. Потери были меньше, чем у восточного склона, потому что крестоносцы были разделены виноградными лозами, и передние прикрывали тех, кто скакал за ними. Как бы там ни было, а несколько десятков врагов мы выкосили тремя залпами, заставив уцелевших стремительно отступить.

В этот момент обе колонны атаковала гуситская конница и пехота, подошедшие из города. Если сказать точнее, деморализованные имперские рыцари, увидев отряды, спешившие нам на помощь, дали дёру. Видимо, не имели желания получить цепом по башке.

Поняв, что сражение окончено, я приказал артиллеристам сбежать по восточному склону и собрать трофеи. У гуситов что-то типа местечкового социализма. Всё якобы общее, но кое-кто получает больше, а мы наёмники, которым пока что ничего не заплатили, и неизвестно, заплатят ли вообще. Наше дело собрать доспехи и оружие убитых именно нами врагов. Выкуп за пленных тоже не помешает. Впрочем, с последним видом военного дохода мы пролетели. Гуситы не возражали, когда мои артиллеристы собрали и отвезли в редут на захваченных лошадях доспехи и оружие, но двух раненых рыцарей отобрали грубо и тут же прирезали. Классовая борьба самая беспощадная.