31

На этот раз только из Новгородской земли отправилось в поход более трех тысяч человек. В Торжке к нам присоединились еще человек пятьсот. Если бы столько уехало из города, он бы заметно опустел. Скорее всего, бо́льшая часть была из Тверского княжества, в первую очередь из столицы. По мере сплава по Волге к нам присоединялись другие плавсредства, самые разные, даже лодки, а в Новгороде Низовом сразу сотни три больших купеческих ладей, каждая из которых вмещала с полсотни воинов и могла перевозить груза, как полтора-два ушкуя. Я никого не прогонял. Они на самообеспечении, не в тягость мне.

Вятичи ждали нас выше впадения Камы в Волгу и города Булгар аль-Джадид (Новый Булгар), довольно большого и многолюдного для этих мест. Где-то здесь будет Казань. Скорее всего, это она и есть. В прошлый наш поход я собирался ограбить город на обратном пути, но к тому времени так нагрузились трофеями, что решил оставить его на следующий раз. Вот он и случился. Перед высадкой я пальнул из пушки ядром по ближней угловой каменной башне с четырехскатным деревянным навесом на пяти столбах. Бить по стенам из деревянных клетей, забутованных землей, не имело смысла. Из каменной стены полетят осколки в разные стороны и останется вмятина, а бревна спружинят и разве что облачко пыли испустят. Взял я высоковато и в итоге снес навес, почти полностью рассыпавшийся, только столбы деревянные остались на месте. Как позже выяснилось, неточный выстрел послужил лучшей визитной карточкой ифритов. Горожане сразу поняли, кто к ним пожаловал, и выслали на берег Волги, к тому месту, где мы причалили и начали высадку, делегацию из пяти старейшин, облаченных во что-то типа что-то типа малахаев — конических шапок, только длинные лопасти-науши не из меха, а из сукна черного цвета, и верхушка красная, коричневая или желтая, и полосатые стеганые ватные халаты. У четверых полосы были черные и желтовато-белые, а у пятого, самого молодого, всего лет пятьдесят, черные и красные. На ногах сапожки с носами-клиньями, немного загнутыми вверх, и невысокими каблуками. Обладатель черно-красного халата оказался толмачом (переводчиком). Толмачил он на русском с сильным акцентом.

— Говори на своем языке, — приказал я на тюркском.

Услышав мои слова, послы обменялись понимающими взглядами: это он! После чего заговорил самый морщинистый и смуглокожий, выдавший длиннейшую тираду, в которой каждые два из трех слов были прилагательными в превосходной степени. Это он поприветствовал величайшего из полководцев, служившего в армии самого́великого эмира Тимура ибн Тарагая и ставшего лучшим его последователем. Если бы я умел так же красиво заливать, стал бы президентом США. В России, чтобы победить на выборах, надо будет иметь дефекты речи или административный ресурс, а лучше и то, и другое.

Из уважения к возрасту, я дал старику договорить, после чего произнес:

— Я рад, что вы догадались, с кем имеете дело, что нам не придется применять силу, проливать вашу кровь. Со мной приплыли полторы сотни больших лодок. Вы подарите воинам каждой пять серебряных сумов, а мне пять золотых, дадите муки и баранов на три дня — и мы поплывем дальше.

Сразу начался азиатский торг, в котором одна сторона — не буду показывать пальцем — не стеснялась в выражениях, заставляя другую открывать рот от удивления. В Самарканде я подшлифовал умение торговаться. Там иногда встречались такие мастера бранного слова, что весь базар сбегался послушать. Сошлись на трех сумах на ушкуй или ладью и продуктах на пять дней. Мука у них закончилась, поэтому будет заменена пшеном и чечевицей, а половина баранов — вяленым мясом и сушеным творогом. Все должно быть доставлено в течение трех дней или на четвертый мы пойдем на штурм города. В том, что он будет коротким и безжалостным, не сомневались обе стороны.

Мои воины тут же принялись ловить рыбу неводами, заготавливать дрова и разводить костры. На всякий случай я выставил усиленные караулы и расположил ушкуи с пушками так, чтобы отбить атаку с любой стороны. Это ведь будущая третья столица России, а татарин ночью не заснет, если за день никого не обманет.

Утром начали подвозить пшено и чечевицу и пригнали большую отару баранов. Их зарезали вечером, чтобы сварить и запечь на ужин, а утром доесть оставшееся. Уже жарко, мясо портится быстро. На второй день довезли остальные продукты, а утром третьего принесли серебряные и две золотые гривны и очень любезно попросили сразу же отправиться в путь. Мы бы и без просьбы так поступили, потому что уже надоело сидеть на одном месте. Да и загадили его основательно. Сто метров не пройдешь, чтобы пару раз не вляпаться. Воины были не очень довольны размером дани, но с другой стороны не пришлось воевать, никто не погиб и не получил ранение.

32

Я собирался пройтись по реке Каме и пощипать города на берегах ее, но вятичи сообщили, что в прошлом году там побывал Юрий Дмитриевич, третий сын Дмитрия Донского, ныне князь Звенигородский, разорил и сжег всё, до чего добрался. Поэтому следующим плательщиком дани стал город Булгар, в котором наместником был мой старый знакомый Джамал, ставший юз-баши. Хан Джелал ад-Дин не обманул его. Новым ханам было плевать, кто там рулит в небольшом городке на краю их земель. Платит вовремя оброк — и пусть себе. Юз-баши Джамал уже знал, кто и зачем плывет вниз по Волге, поэтому лично встретил на берегу. На новом месте он отъелся, лицо округлилось, и нахватался замашек большого босса. В маленьких городках, где начальников раз-два и обчелся, быстрее зализывают до беспамятства. Впрочем, Джамал не забыл, благодаря кому получил свой пост. Дань на город Булгар я наложил небольшую — по гривне на ушкуй и продукты на три дня. Все было собрано и привезено на следующий день. Вечером мы попировали с Джамалом, надувшись непрозрачной, бежевой бузы — бражки из проса. Опьянев, юз-баши с грустью вспоминал, как воевали под знаменами великого эмира Тимура ибн Тарагая, и сожалел, что в молодость возврата нет, не подозревая, что для некоторых есть. Утром мы расстались, как лучшие друзья, и моя флотилия отправилась дальше.

Я предполагал, что так и будем сплавляться неторопливо по Волге, собирая дань с поселений, до Сарая или даже до Хаджи-Тархана. Сперва все так и шло, пока в паре переходов от города Укек не остановились на ночь на излучине. Мои воины пошли за дровами в лесок, росший по верху высокого берега реки. Вернулись оттуда бегом и сообщили, что ниже по течению, на противоположной стороне излучины, заметили ордынцев, которые привели на водопой табун лошадей.

— Они вас видели? — спросил я.

— Нет. Мы за деревьями спрятались, — ответили мне.

Я приказал никому не подниматься на высокий берег реки, оставаться у воды и поменьше шуметь. Ордынцы не должны узнать, что мы рядом. Когда стемнело, сам отправился в ту сторону, где видели их. Искать пришлось недолго. За излучиной, верстах в трех от Волги, горело множество костров. Судя по их количеству, на ночь остановилась большая армия, не меньше пяти-семи тысяч воинов. Непонятно было, куда идут — на север или юг.

Я решил понадеяться на удачу, что ордынцы возвращаются из набега. Если вышли по первой траве, то именно сейчас могли бы отправиться с награбленным восвояси. Скорее всего, следуют к Укеку, чтобы там переправиться через Волгу. Я приказал всем приготовиться к отплытию. Как только выйдет луна, двинемся дальше. Ниже по течению в Волгу справа впадает речушка без названия. Мы ночевали на ней в прошлый раз на обратном пути. Она неширокая, но глубокая. Примерно в версте от устья есть брод, через который проходит дорога вдоль Волги на разном удалении от нее, связывающая Укек с Рязанским княжеством. По ней кочевники гоняют стада скота на продажу северным соседям и совершают набеги. Возле брода дорога близко подходит к лесу, растущему по берегу Волги. Я еще подумал в прошлый раз, что лучшего места для засады не найти. Вот и проверим, так это или нет.

Первую часть пути двигались медленно самосплавом. Звуки над водой разносятся далеко. Приказал всем заткнуть рты, но болтунов хватало. Только когда удалились от излучины верст на пять, перешли на весла. На место прибыли незадолго до рассвета. Ушкуи и ладьи вытянули на берег. Пушки установили на колесные лафеты и доставили на выбранные мной позиции. Лес там был от дороги метрах в ста пятидесяти. Как раз хорошо рассеется картечь. Расставил их на расстоянии метров ста друг от друга, чтобы был шире фронт обстрела. Кое-где пришлось срубить деревья или наоборот замаскировать орудие воткнутыми в землю ветками. Пехоту, разделив на отряды, расставил на участке версты две в длину, чтобы ударила во фланг колонне. Если кочевники идут с большим обозом, то и этого будет мало. Строго-настрого приказал никому не приближаться к краю леса у дороги, ждать в глубине его. В дело вступить только после того, как выстрелят пушки. Побожились, но веры им нет. Любопытство — главный враг засад.

Ордынцы появились около полудня. Они спускались к нам по длинному пологому склону, и с какого-то момента стала видна вся длиннющая колонна. Из-за жары двигались медленно. Как предполагаю, тянули до брода, чтобы сделать там привал, напоить лошадей, отдохнуть в тени деревьев, густо растущих по берегу речушки. Никаких дозоров. Уверены, что идут по своей, безопасной земле. Впереди скакал отряд с тысячу сабель. Воины в хороших, дорогих доспехах. У одного, скакавшего наособицу за первой группой примерно из сотни всадников, на шлеме был высокий хвост из красных конских волос. Сами по себе они так торчать не могли. Наверное, прикреплены к стержню. Скорее всего, это какой-то бек с личной гвардией. За ними тянулся обоз, который возглавляли навьюченные лошади, связанные по несколько штук, иногда десятков, веревкой на шее к хвосту передней. За ними медленно вышагивало стадо коров голов на триста, за которыми ехали нагруженные с верхом телеги и арбы. Дальше брели пленники: молодые мужчины и женщины, юноши и девушки. Их было много, навскидку около трех тысяч. Обоз охраняли несколько сотен всадников в доспехах попроще, по большей части стеганых. Скакали, за редким исключением, со стороны леса, чтобы никто не чухнул туда. Замыкал колонну второй конный отряд, который был больше первого и состоял из таких же бедняков, как присматривавшие за обозом.

Я стоял у пушки ближней от речушки. Ждал, когда передовой отряд кочевников войдет в зону максимального поражения. Оставалось метров сто, когда со стороны обоза донеслись крики. Что там произошло, мне было не видно. Предполагаю, что какой-то придурок из наших, а может, и не один, вылез посмотреть на кочевников, а глаз у них острый. Передовой отряд остановился, чтобы выяснить причину суеты.

— Быстро подверните пушку немного вправо на командира с красным хвостом на шлеме! — приказал я и, когда выполнили, громко крикнул всем артиллеристам: — Огонь!

Ордынцы из передового отряда услышали меня, повернули в мою сторону головы. В тот момент и громыхнули все четыре пушки. Следом случился взрыв эмоций: застонали раненые люди и заржали лошади. Убитые и тяжелораненые попадали за сухую светло-коричневую землю, покрытую сухой, светло-желтой травой, удобряя ее кровью. Предполагаю, что многим картечь попала в лицо. Среди погибших был и командир. По крайней мере, ни на ком из уцелевших я не увидел шлем с красным хвостом. Кочевники сперва не поняли, что произошло. Дали деру вслед за испугавшимися вьючными лошадьми только самые сообразительные, а остальные приготовили оружие, ожидая приказ своего командира. Повторные выстрелы пушек вразнобой, выкосившие значительную часть их, подтолкнули дважды удачливых к правильным выводам.

— Ифриты! — заорал кто-то из кочевников, после чего все уцелевшие рванули галопом подальше от леса, из которого начали выбегать наши пешие воины.

Охранники обоза и арьергард тоже решили не испытывать судьбу, но поскакали по дороге в обратную сторону, оставляя за собой облачка светло-коричневой пыли.

33

Добыча была большой по объему, но дешевой, если не считать доспехи, снятые с убитых воинов передового отряда, и лошадей, коров и волов. Ордынцы не сумели захватить и разграбить ни одного города. Собирали по деревням, а там что-нибудь ценное найти трудно. Даже если имеется, припрятано так, что сами хозяева порой не могут найти. Главной добычей для них были рабы, которые для нас таковыми не являлись. Зашли разговоры о том, чтобы бросить большую часть добычи и пойти дальше.

Решение принял я, уставший от этого малоинтересного путешествия:

— Не будем гневить бога, возьмем, что дал. Иначе в следующий раз не получим ничего.

Мы съели убитых и раненых лошадей. Не пропадать же мясу! Пока его готовили, в том числе и для бывших пленников, в котлах, захваченных у кочевников, перегрузили самое тяжелое из добычи на ушкуи и ладьи. Часть отбитых у врага мужчин и юношей посадили на весла. Освободившиеся воины теперь охраняли отбитое у врага. Кто-то ехал на трофейной лошади, кто-то на телеге, кто-то шагал на своих двоих. Точнее, чередовали по очереди эти три способа передвижения. Две пушки с расчетами прицепленные к телегам, катили сперва по дороге, а когда она отошла от реки, по краю высокому правого берега, две плыли на ушкуях по Волге. Оба каравана, речной и сухопутный, двигались синхронно. Пару дней за нами следили издали ордынцы, но напасть так и не решились.

Главная проблема была прокормить эту ораву. Ордынцы захватили много зерна нового урожая, собранного перед самым их налетом. Это были рожь и немного ячменя. Из них варили каши. Хватило зерна недели на две. После чего зарезали волов, которые ранее тащили арбы с ним. Дальше выручала рыбалка. Останавливались на привал засветло и ловили неводами, благо рыбы в Волге пока что уйма. Еще коров доили. Никто не роптал. Более того, женщины расплачивались с воинами, как умели. Многие стали вдовами и потеряли детей. Глядишь, какая-нибудь из них устроит личную жизнь или хотя бы потомством обзаведется. Всё не одной жизнь коротать.

Напротив устья Камы от нас отделились вятичи, забрав причитавшуюся им часть добычи. Увезли с собой и сотни четыре освобожденных пленников, прельстив рассказами, что на них ордынцы не нападают. Местность у них суровая, леса густые, непроходимые, поэтому кочевники не суются туда. Сразу стало легче с питанием.

Через две с половиной недели добрались до Новгорода Низового. К тому времени нас уже покинуло много освобожденных пленников. Для кого-то из них начались знакомые места, поэтому уходили группами на запад, в сторону Рязани, чтобы быстрее добраться в родные края. В Новгороде Низовом мы распрощались с остальными и поделили добычу. Часть упряжных и вьючных лошадей и телеги взяли в счет своей доли выходцы из Тверского княжества. Оставив в ладьях только гребцов, поехали домой по суше, чтобы не делать крюк по Волге. Остальных животных, в том числе всех коров, продали. Из-за этого застряли в городе на неделю, потому что совсем за гроши отдавать было жалко, а покупателей было мало. Подходили из ближних деревень, когда разнеслась весть, что можно недорого купить коня, корову, телегу…

К моему удивлению, на этот раз горожане отнеслись к нам радушно, не сравнить с прошлым разом. Может быть, повлияли рассказы освобожденных пленников. На Руси народ жалостливый и любит тех, кто выручает из беды. Правда, недолго, потому что несчастья случаются чаще.

Дальше поплыли, так сказать, без обузы, намного быстрее. Старались ночевать возле городов, чтобы продать часть добычи и купить съестное. После Торжка остались только новгородцы. За день до прибытия разделили оставшуюся добычу. Артиллеристы получили неплохо, а вот все остальные намного меньше, чем мечтали, хотя расходы отбили, и что-то еще осталось, не зря сплавали. Зато благое дело совершили — освободили из полона несколько тысяч христиан. Так что попы не зря призывали присоединиться к походу, говорили, что на святое дело поплывем.

Дома у меня было без больших изменений, если не считать беременность невестки. Старший сын порывался сходить в поход со мной, но я сказал, что не возьму, пока у них не родится наследник. Иван постарался, чтобы в следующий раз не пролететь.

В Мшаге заканчивали строительство каменной княжеской усадьбы с большими светлыми комнатами с окнами из прозрачного стекла. Его много скопилось на складе мастерской. Архип Безрукий сделал всего два рейса. У немцев опять началась чума, пришлось вытащить шхуну на берег. Новгородские купцы тоже не спешили, ждали, когда цена упадет. Покупали только литовские, точнее, смоленские, и перепродавали полякам, у которых большие окна с прозрачными стеклами начали входить в моду. Я вернулся как раз вовремя, проследил, как делали внутреннюю облицовку помещений, показал, как расставить мебель, незнакомую и непонятную аборигенам. Они, особенно крестьяне, знают только три предмета: лавку, стол и ларь, который заодно может служить и первыми двумя. В общем, относятся к жизни по-философски — не создают сущности без необходимости.

34

Зимой я закрыл мастерскую. Вывоз в Северную Европу невозможен из-за чумы, а в русских княжествах спрос был ничтожным. Сперва переключился на изготовление свечей, благо воска было много дешевого по той же причине. Первое время их брали хорошо, а потом спрос упал почти до нуля. После того, как были забиты готовым товаром трюма шхуны и оба склада, в мастерской и у меня во дворе, я рассчитал рабочих.

— Как только появятся покупатели, сразу возобновлю производство, вызову вас, — пообещал я и посоветовал: — Не думаю, что это случится скоро. Так что устройтесь в какую-нибудь другую мастерскую.

Видимо, в моих делах наступил очередной отлив. Попав в эту эпоху, я несколько лет богател, а потом уплыл на север, где начал новую жизнь. Не с нуля, конечно, но с более низкой позиции, чем раньше. Опять поднялся — и опять пошел вниз. Надо сгруппироваться и переждать черную полосу, Была надежда, что в следующем году чума уйдет из немецких земель, и в моей жизни начнется прилив.

В конце зимы до нас добралось известие, что все ганзейские порты Балтики закрываются для иноземных торговых судов, а свои будут впускать только после месячного карантина на дальнем рейде без возможности прямого контакта с местными жителями. Как обычно, в появлении чумы были виноваты чужаки, а не свои грязнули, благодаря которым расплодились крысы. Королевство Польша, Литовское княжество и Ливонский орден приняли такие же законы. Следующими стали Псков и Новгород, запретившие въезд на свои территории жителям западных территорий. На всех дорогах выставили заградительные отряды, которые не церемонились с нарушителями. С востока пока впускали.

Весной я объехал свои деревни, проинструктировал крестьян, кому и что сеять. Когда потеплело, перевез на лето семью в новую усадьбу в Мшаге. Лейла долго упиралась, пока я не пригрозил, что оставлю ее в городе одну. Не мог понять, какая ей разница, где сидеть дома, не выходя за пределы двора⁈ Тем более, что деревенский больше по размеру и лучше обставлен мебелью. Да и воздух там чище. Через пару недель обжилась на новом месте и перестала ныть. Наверное, потому, что в Новгороде много богатых людей, а здесь она одна такая цаца. Крестьяне кланяются ей даже ниже, чем мне, и в подружки набилась попадья, умеющая лизнуть тонко, изящно

Поняв, что Лейле уже не скучно, я отправился в Торжок. Посадник Ефим Пименович пообещал зимой подвезти по санному пути недоимку за прошлый год, но, видимо, запамятовал или решил, что я запамятую. Сплавал на одном из своих четырех ушкуев, стоявших без дела, потому что возить в Ладогу нечего, а в поход на Волгу я не собирался, несмотря на намеки гундосого Репки. Мизерная добыча мне интересна только в начале эпохи, когда карабкаюсь наверх.

Там меня и застала страшная весть. Я был уверен, что чума придет с запада, скорее всего, с территории Ливонского ордена, в порты которого часто заходили немецкие торговые суда. Оттуда попадет в Псков, а потом уже в Новгород.

Разобравшись с делами, мы сидели в светелке посадника, пили вареный мед, изготовленный в его медоварне, говорили о том о сём, когда вбежал один из его помощников, хилый мужичок с редкой, растрепанной, светло-русой бороденкой, и с порога проорал дурным голосом:

— Пименыч, в Твери чума!

— Господи, спаси и сохрани! — испуганно воскликнул Квашня и принялся неистово креститься без остановки.

Я заметил, что однообразные, монотонные движения помогают ему справиться со страхом.

— Это, видать, наказание идет за грехи ваши, за попытку обмануть своего князя, — напомнил ему позапрошлогодний разговор.

— Нечистый попутал! Вот тебе крест, больше никогда такого не будет! — заверил он.

— Хватит креститься! — прикрикнул я. — Объяви новость по городу. Прикажи разъехаться по деревням, у кого есть возможность, а остальным не выходить за пределы крепостных стен и с чужими не общаться. Выставь посты на дорогах и запрети ладьям и ушкуям останавливаться у вас. Путь плывут дальше, куда хотят.

— Всё сделаю, князь-батюшка! — залепетал он, хотя я как бы намного моложе него.

— Я тоже поплыву домой, пока пути не перекрыли, а то придется куковать у вас, а у меня семья там, — сказал я, сильно огорчив посадника, который, как догадываюсь, с удовольствием переложил бы на меня управление городом во время эпидемии.

На обратном пути из реки Мсты сразу повернули в правый ее приток Мшашку — то ли маленькую речушку, то ли большой ручей, на берегу которого была деревня Мшага. До нее не догребли, осадка не позволила. Там и вытянули ушкуй на берег, а весла отнесли в мою усадьбу, где уже знали о чуме в Твери. Весть раньше нас добралась до Новгорода и из него в деревню.

— Все равно пришлось бы тебе перебираться сюда на лето, — сказал я Лейле.

— Из-за болезни — это другое дело, — возразила она.

Не стал спорить, потому что слово жены всегда должно быть последним, даже если это «Ой!».

35

Несмотря на кордоны на всех дорогах, чума добралась до Новгорода осенью. Как ни странно, начала с Софийской стороны, более богатой. Мост перегородили, чтобы никто не смог пройти на Торговую сторону. Не помогло. Горожане считают, что болезнь разносят люди, а не крысиные блохи, поэтому на грызунов не обращают внимания. Мои предупреждения не принимали всерьез. Разве может какое-то мелкое насекомое заразить человека, огромного в сравнении с ним⁈ Я даже не пытался рассказывать им про бактерии, вирусы. Проще блондинке объяснить, что направо — это туда, а налево — это тоже туда, но в другую сторону.

Умерло всего несколько десятков человек. Больше беды было от пожара, который устроили по приказу Григория Богдановича, ставшего в новом году степенным посадником, который приказал в самом начале эпидемии сжечь два двора в Людином конце. Это были не первые жертвы чумы, но в этих дворах умерли все до одного. Мол, отсюда и пошла зараза. Ветер был юго-восточный. В итоге выгорела примерно половина Людиного конца и треть соседнего Загородского, миновав церковь Михаила Архангела, что сочли благой вестью. У всех появилась уверенность, что на этом болезнь и закончится. Признаюсь честно, я тоже так подумал. Когда настали холода, я со своей семьей и челядью вернулся в Новгород.

Весной опять перебрался с семьей и слугами в деревню с уверенностью, что буду часто наезжать в город по делам, что скоро приедут купцы, продам часть товара, а то и весь. В мае чума начала второй сезон апокалиптического сериала. Как позже выяснилось, не последний. На этот раз все было, так сказать, по-взрослому. Смертность почти стопроцентная. Вымирали целые улицы. Зараженный человек мучился от одного дня до недели или немного дольше. Может быть, умирали и по другим причинам, но, как говорил еще древний грек Фукидид, во время чумы все другие болезни исчезают, и собирает жатву только она. По Новгороду разъезжали телеги и арбы, в которые складывали потемневшие трупы. Из-за этого болезнь получила название Черной смерти. Хоронили в братских могилах, укладывая в несколько ярусов.

Занимались этим добровольцы из переболевших ранее или прельстившихся хорошим заработком и добычей в опустевших домах, монахи и заключенные в поруб — местный вариант тюрьмы. Это была деревянная клеть в яме, в которую через закрываемое отверстие вверху опускали человека. Там он и сидел в темноте и смраде. К моему удивлению, по большей части там отбывали наказание не за уголовные, а за политические преступления. Туда бросали тех, кто по каким-то причинам был неугоден нынешнему степенному посаднику или сразу нескольким. При смене власти преступник и судья могли поменяться местами. Уголовников, за редчайшим исключением, не лишали свободы, а наказывали штрафом, поркой кнутами на торговой площади, отрезанием носа и/или ушей, а злостным рецидивистам отрубали голову. Заключенным в поруб пообещали свободу после окончания мора. Никто из них так и не дожил до этого, как и большая часть жадных добровольцев и монахов.

Второй сезон чумы закончился в конце декабря. Все это время моя семья сидела в усадьбе в Мшаге, почти не покидая ее. Лейла даже не заикалась о возвращении в Новгород. Оттуда каким-то образом добирались жуткие слухи. Вместе с нами был и будущий хозяин усадьбы — старший сын Иван с женой и моим внуком Александром, названным якобы в честь деда, а не потому, что в святцах на семнадцатое января, дату его рождения, указано именно это имя. Впрочем, оно широко распространено в Новгороде со времен Александра Невского, которого пока что только здесь почитают, как святого. Усадьба была наводнена кошками, которых я привез из города. Ни крыс, ни мышей в ней не стало. Заразу переносить некому. Кстати, если видишь одну крысу, значит, рядом еще с полсотни. Коты, за редким исключением, только давят их, а вот кошки сжирают полностью.

Я изредка ездил на охоту вместе с сыновьями и общался с крестьянами, не слезая с коня и на безопасной дистанции. Вроде бы у меня уже есть иммунитет на чуму и точно выберусь из этой эпохи, но проверять не хотелось. Они относились с пониманием и без принуждения с моей стороны не общались с жителями соседних деревень и никого не впускали в свою. Мшага превратилась в автономное поселение, добровольно отрезанное от всего остального мира. Из-за этого в ней накопилось много зерна, овощей, меда, которые приходилось есть самим, чтобы не пропали. Я переориентировал поля с учетом этих реалий на продукты долгого хранения.

В январе съездил в Новгород на разведку. Город вымер. На улицах редко встретишь прохожих, которые сразу прятались. Может быть, это были мародеры. В моем городском доме жили две пары старых слуг. У них были запасы продовольствия на несколько лет, свой колодец во дворе, так что с внешним миром тоже не пересекались, поэтому пока живы. Зато оба сторожа мастерской приказали долго жить. В ней побывали мародеры, утащили почти все восковые свечи, но стекло не тронули, только зачем-то разбили во дворе содержимое одного ящика. Наверное, звон понравился. Оставшееся я приказал перевезти и сложить в моем дворе крестьянам из Мшаги и Кунино, приехавшим вместе со мной, чтобы продать зерно и мед. Покупателей нашли быстро. Уцелевшие горожане запасались впрок, небезосновательно предполагая, что мор возобновится весной.

Затем я съездил в Лешино, где осталось в живых всего два человека: мельник и его маленькая дочь. Мельница работала. Возле нее стояли сани, на которых крестьянин из Плетнихи привез рожь на помол. По его словам, зараза не пробралась в их деревню и в Ляпино тоже. Я не стал проверять, поехал в Мшагу, не заезжая в город. Решил, что пока рано возвращаться в него. Посидим в деревне, где скучно, но безопаснее.

36

Эпидемия продолжалась и на следующий год, затихнув к осени. В последнее лето умерло всего десятков пять человек. Наверное, расслабились, решив, что беда миновала. На всякий случай моя семья просидела в Мшаге до следующей весны, когда стало ясно, что беда насытилась и ушла, чтобы вернуться через несколько лет. Помню, что в Западной Европе цикличность была три года, но там чума не задерживалась так долго, как здесь.

В середине мая мы перебрались в Новгород. Я отправил Архипа Безрукого в Ладогу проверить, что там со шхуной. Если в порядке и товар из трюмов не разворовали, просмолить ее и спустить на воду. Поплывем в Любек, посмотрим, как там пережили чуму.

Новгород казался покинутым жителями. Много дворов было без хозяев, с распахнутыми воротами. Кто хотел, тот и селился в них. Новгородские власти не возражали, если дело было на Торговой стороне или подальше от кремля на Софийской. Все, что рядом с ним, было под строгим надзором. Городская стража убивала мародеров на месте. Те в ответ поджигали опустевшие дома, как утверждала народная молва. Так это или нет, но выгоревших мест по городу много.

На третий день по возвращению меня вызвали в Госпо́ду. Во время эпидемии умерли четыре посадника, очередность на место степенного сдвинулась. Сейчас вместо Фомы Есифовича, приказавшего долго жить, эту должность занимал его младший брат Василий, не похожий ни на старшего, ни на отца, которые были круглолицыми с жидкими волосами, а у этого лицо узкое и растительность на голове густая. Злые языки утверждали, что пошел в их конюха. Как бы там ни было, человек он был неглупый, расчетливый и добрый. Среди посадников сочетание этих трех черт характера встречаю впервые.

— На Софийской стороне из-за пожаров появилось много пустырей. Надо бы их застроить. Я слышал, до чумы ты собираешься возвести каменный дом на Торговой стороне для младшего сына. Сделай это на Софийской в Загородском конце рядом с кремлем. И тебе почет, и нам спокойнее, что пожар не перекинется. За это мы не возьмем с тебя плату за землю, — предложил Василий Есифович.

Мне было без разницы, где жить, а вот потомкам, наверное, это будет важно. В любом случае участок земли рядом с кремлем — это выгодное вложение денег. Со временем он будет только дорожать. Младшему сыну уже семнадцатый год пошел, пора женить. Да и дочку уже можно выдавать замуж по церковным канонам. Ждали, когда чума уйдет.

— Могу построить для обоих сыновей, а тот, в котором сейчас живет старший, дочке отдать в приданое, — предложил я.

— Так еще лучше будет! — обрадовался степенный посадник. — Можем и для дочери участок выделить.

— Давай сперва для сыновей построю, а там посмотрим, — решил я. — Предполагаю, что со строителями будут проблемы. Слишком много люда перемерло, некому работать.

— Это да. В моей деревне все умерли. Поля остались непахаными, — пожаловался он и сразу закинул: — Не хочешь купить ее? Возьму недорого.

— Не сейчас, — отказался я. — Со своими надо разобраться.

Выделили мне два участка рядом, на которых ранее стояли терема посадников, умерших во время чумы. Видимо, в благодарность за их добрые дела сожгли оба. Или одному отомстили после смерти, а второй за компанию пострадал. Строителей осталось в городе раз-два и обчелся, даже повышенное жалованье не помогло набрать одну бригаду. Главное, что пережил эпидемию Степан Ипатьевич по кличке Каменщик, который руководил строительством моих домов в городе и деревне. Чернорабочих я набрал в Мшаге, Кунино, Плетнихе и Ляпино. Договорились, что будут трудиться на стройке по очереди в свободное время от сельскохозяйственных работ. За это зачту им жалованье в счет оплаты долгов передо мной. Так быстрее станут независимыми. С камнем и кирпичами проблем не было. Их наготовили перед чумой много, а потом никому не были нужны, только место занимали. Так что отдали мне оптом за гроши и даже сами привезли на место строительства.

Пока я возился со всем этим, из Ладоги пришел доклад от Архипа Безрукого. Шхуна в порядке, надо только просмолить заново. Сторожа умерли, поэтому ее малость обворовали, унесли ящики со свечами, которые лежали сверху. До тех, что в нижней части трюмов, не добрались. Оконные стекла не тронули. Может, и нужны были, но их не продашь и не используешь для своих домов, потому что, в отличие от свечей, товар уникальный, приметный. Я передал Архипу Безрукому через ушкуйников, что подвезу еще стекла, когда спустит шхуну на воду. Догрузимся и отправимся в рейс. Мне опять захотелось в море.

37

На Балтике ветра дули слабые. Такое впечатление, что и они переболели. До Любека мы добирались тринадцать дней. В море было пусто. Только у острова Борнхольм увидели пару рыбачьих суденышек. Может, нам просто не повезло, но мне показалось, что и Северная Европа еще не пришла в себя после эпидемии чумы.

Перед входом в реку Траве нас встретил, подойдя к подветренному борту, восемнадцативесельный катер со стражниками, вооруженными глефами — фальшионами на длинном древке. Хорошее оружие против конных рыцарей в доспехах. Командовал катером пожилой тип в шлеме-бацинете и хауберке, но явно не рыцарь. Наверное, выслужившийся простолюдин. Не помню, чтобы мы встречались ранее, но он знал меня, судя по мягкому приветствию на немецком языке.

— Откуда приплыли? — спросил командир стражников.

— Как обычно, из Новгорода, — ответил я и сам задал вопрос: — У вас что, чума?

— Нет, и не хотим, чтобы появилась, — ответил он и поинтересовался: — Давно вышли из Новгорода?

— Две недели назад, — сообщил я. — Больных нет.

— Пусть подойдут к борту, чтобы я проверил, — потребовал он.

Члены экипажа сделали это по моему приказу.

Убедившись, что все выглядят здоровыми, старый служака поделился, как он считает, приятной для меня новостью:

— Хайнца Доллбаума забрала Черная смерть в прошлом году. Теперь глава купеческой гильдии Джакомо Мочениго.

Нет худа без добра. Теперь у меня в Любеке протекция, о какой можно только позавидовать. С другой стороны и Джакомо Мочениго получил этот пост не без моей помощи. Уверен, что выбрали его, как самого богатого из купцов, а поднялся он на удивительно прозрачных оконных стеклах. Кроме него, больше никто во всей Западной Европе не торгует этим эксклюзивным товаром.

Сын последнего по старой традиции встречал нас на пристани.

— Я уж думал, зазнаешься и не придешь, — подковырнул его, когда швартовал шхуну.

— Ты уже знаешь⁈ — удивленно воскликнул Микаэль Мочениго. — Не думал, что новости так быстро добираются до твоего Новгорода!

Он никогда не отличался умом и сообразительностью. Зато исполнительный и старательный, надежный помощник отца.

Я сообщил ему, что на этот раз привез много оконного стекла и мало свечей. Мол, мастерская не работала из-за чумы.

— Это как раз и хорошо! — продолжил он радоваться. — У нас заметили, что в тех домах, где в окнах твои стекла, почти никто не заразился. Черная смерть не любит солнечный свет!

Научный вывод, ничего не скажешь. Я-то думал, что в таких домах живут богатые люди, которые могут себе позволить все лето не выходить на улицу, и уж точно там не водятся крысы. Не стал делиться своими соображениями, расстраивать делового партнера. Раз стекла так востребованы, значит, цена на них выше, чем раньше. Я предполагал, что спрос будет маленьким, придется делать большую скидку, чтобы побыстрее опустошить мои склады и возобновить работы в мастерской. Микаэль Мочениго покривился, но согласился добавить три процента к предыдущей цене и подтвердил, что расплачиваться, как и раньше, будет векселями за товары, которые я куплю у других купцов, а остаток отдадут серебром.

Любек не так сильно пострадал от чумы, как Новгород. Здесь эта болезнь не в новинку. Население приспособилось, выработало меры предосторожности. К тому же, у переболевших выросли дети, которым, наверное, передалась часть иммунитета. Микаэль Мочениго рассказал, что примерно каждый восьмой выживал. В Новгороде смертность была почти стопроцентная.

— Мы пересидели Черную смерть в своем имении в шести милях от города, как это делают в Венеции. Отец специально купил на случай Черной смерти. Там большой дом, всем хватило места. Мы опять, как в детстве, были одной семьей! — хвастливо поделился он.

У итальянцев на первом месте стоит семья, на втором — опять она и только на третьем — прекрасное вино, выпитое в кругу семьи.

В обратную сторону я набил оба трюма солью и сверху поставил бочки с вином. На все остальные товары из Любека, особенно на дорогие ткани, спрос в Новгороде стал катастрофически низким, а на эти два не исчезнет никогда. Солить еду и пьянствовать люди будут всем смертям назло.