26

Когда все идет очень хорошо, обязательно случается что-нибудь плохое, чтобы не зазнавался, наверное. Через два дня после возвращения из Сарая приплыл Архип Безрукий из Ладоги. Сообщил, что торчит он там уже третью неделю, потому что на невских порогах наскочил на подводные камни, проломил борт. Пришлось возвращаться и становиться на ремонт. Шхуну частично разгрузили и вытащили на берег, установив на кильблоки. Оказалось, что пробоин две: одна в носовой части, вторая в районе первого трюма. Пришлось выгружать из него всё. Хорошо, что товар, которому не рекомендуется мокнуть, был в просмоленных бочках. После выгрузки обнаружили, что сломаны не только доски обшивки, но и четыре шпангоута. Пришлось заказывать новые и менять. Через день должны просмолить — и можно в рейс. Только вот Архип Безрукий начал бояться Невских порогов. Бывает такое. У меня после первого навала на причал тоже была боязнь повторить подвиг, пока не врезался еще сильнее — и сразу вылечился. Напрямую шкипер не говорил это, но несколько раз повторил, что было бы неплохо, если бы через пороги провел шхуну я и вернулся в Ладогу и дальше в Новгород на лодке, если не хочу смотаться в Любек. Таки не хотел, наплавался в этом году, но пришлось. Все равно из дома уеду на неделю или дольше. Лучше уж повидаться с деловыми партнерами, узнать, какие там сейчас цены. Наверняка изменились в худшую для меня сторону. Если бы в лучшую, уже бы сообщили и потребовали пересмотра. Поскольку меня, такого бесценного, надо охранять хорошо, взял с собой пушки, артиллеристов и собак, кобеля и суку. В паре они ведут себя агрессивнее по отношению к незнакомцам и чаще лают.

Невские пороги проскочили влёгкую. Архипу Безрукому даже стало стыдно, что боялся их. Его сразу попустило. Дальше было легче. Ветер дул попутный, не слишком свежий, но со скоростью узлов семь-восемь двигались к Любеку днем и немного медленнее ночью. В итоге к концу восьмого дня добрались до устья реки Траве, где и встали на якорь до рассвета. Можно было бы подняться по реке до города и в сумерках, но к тому времени ветер сменился на северо-западный и полил дождь, а мне влом торчать на палубе в такую мерзкую погоду. Намного приятнее сделать жим двумя глазами в положении лежа на кровати в теплой сухой каюте. Я приказал не будить меня, если дождь не закончится. Когда проснусь, тогда и пойдем.

Видимо, наверху услышали мое предупреждение и вчинили подляну — к рассвету прекратили поливать. Меня разбудил Афанасий, «случайно» запустивший в каюту собак, которые сразу запрыгнули на кровать, чтобы составить мне компанию, а сука, выражая безмерную любовь и преданность, даже лизнула мои губы и нос влажным горячим шершавым языком. От такой нежности я спросонья вскочил, чуть не свалившись с кровати. Высокий бортик помешал.

— А ну, пошли отсюда! — начал выгонять собак из каюты слуга, якобы непричастный к моей побудке, после чего сообщил: — Дождя нет.

— Скажи, пусть выбирают якорь, — попросил я, поняв, что уже не засну.

На главной палубе было сыро и зябко. Дул холодный, хлесткий ветер. Хорошо, что хоть попутный. Мы подняли главные паруса и потихоньку двинулись к реке Траве. Навстречу нам сплавлялись рыбачьи лодки. Экипажи, два-три человека в каждой, одетые в кожаные плащи, приветствовали нас, как старых знакомых. Я отвечал им на немецком языке, желал хорошего улова. Вот уж кому не позавидуешь. Самое большее через пару часов я вернусь в теплую сухую каюту, а они будут долго выбирать голыми руками из холодной воды тяжелые, мокрые сети, выковыривать из ячеек пойманную рыбу с острыми плавниками и тихо материться после каждого болючего укола. Разве что большой улов будет греть их души.

На половине пути до пристани нас встретила лодка с Микаэлем Мочениго. Такого раньше не случалось. Обычно ждал нас на суше. Я заподозрил неладное. Наверное, не хочет, чтобы нас перехватил другой какой-нибудь купец и сообщил, что мне слишком мало платят, он даст больше.

Поднявшись на борт шхуны по штормтрапу, Микаэль Мочениго радостно произнес:

— Мне рыбаки вечером сказали, что видели тебя, и я решил встретить! Твоего судна так долго не было, и тут ты! Значит, везешь что-то очень ценное!

— Увы, груз обычный, как всегда, -разочаровал я. — Просто мой шкипер налетел на реке Неве на пороги, пришлось возвращаться, ремонтироваться. Я решил сам сделать рейс, чтобы такое не повторилось.

— Да, я слышал, что у вас на реке много опасных порогов, невозможно дойти до Новгорода! — все так же радостно выдал он.

Я не стал уточнять, что пороги были другие. У Микаэля Мочениго географический кретинизм, который не лечится. Да и зачем ему знание этого предмета⁈ Дальше предместий Любека все равно не бывает.

— Еще говорят, что в конце зимы вы захватили за день неприступную крепость Выборг, не потеряв ни одного человека, и там были большие запасы мехов, — продолжил мой деловой партнер делиться местными сплетнями.

— Всё верно, но крепость захватили всего за час, и погиб один наш воин, и мехов там не было вовсе, — шутливо согласился я.

Во многих германских городах, включая Любек, уже есть механические часы с циферблатом на двадцать четыре часа, обозначенных римскими цифрами, потому что завезены были из Италии, где вдруг вспомнили, что являются потомками римлян. В церкви Девы Марии, которая рядом с ратушей, имеются даже астрономические, показывающие в каком из тринадцати зодиакальных созвездий находится Солнце. К традиционным двенадцати добавили еще созвездие Змееносец, которое пересекает эклиптику. Позже его удалят из зодиакальных, хотя даже в двадцать первом веке Солнце будет находиться в нем с тридцатого ноября по семнадцатое декабря. Так что многие Стрельцы — те еще гады.

— Как не было⁈ — удивленно воскликнул Микаэль Мочениго. — Купец Одд Гунарсон заявил, что хранил там сто двадцать бочек с беличьими шкурками, и все их забрали новгородцы, поэтому он не может выплатить кредит.

— Он нагло соврал, чтобы не возвращать деньги. Передай Хайнцу Доллбауму, что я был там. Могу подтвердить под присягой, что, кроме запасов провианта, в крепости Выборг не было никаких товаров. Сто двадцать бочек уж точно не получилось бы утаить, — сказал я.

Мы приблизились к пристани, поэтому я оставил Микаэля Мочениго переваривать полученную информацию, а сам занялся швартовкой шхуны. Наверное, услышав мои мысли в начале рейса, она знатно так приложилась скулой к деревянной части пристани, выбив несколько щепок и громко повизжав, скользя по ней. Зато матросы быстро подали на берег швартовы и положили на кнехты, не пришлось поджимать судно вручную.

Я передал деловому партнеру список привезенных товаров, договорился, как будем производить выгрузку. Вместе с ним и пятью матросами прошелся до ближних лавок, где накупил свежего хлеба, молока, мяса, яблок и груш. Последние на Новгородчине пока не выращивают.

Три года назад я срезал во дворе яблоню, на которой плоды были похожи по вкусу на антоновку, но почти без сладости и мельче раза в два. Их ела только детвора, свиньи и лошади. Перечислил по количеству съедаемого. В высокий пень привил два черенка груши, привезенные из Любека, за кору и два в расщеп. Прижились все четыре, но один из первых кто-то обломал. Я приказал огородить дерево, чтобы больше такое не случилось. Уже подросли хорошо, но пока не цветут и не плодоносят. Самому интересно, вырастет ли на привоях хоть что-нибудь?

Отправив матросов с купленным на шхуну, я прошелся по оптовым торговцам нужных мне товаров. Архип Безрукий не обманывал меня: цены, действительно, подросли немного. Отобрал, что мне нужно, договорился о доставке товаров к борту шхуны и об оплате, как и ранее, векселями Джакомо Мочениго. Судя по реакции продавцов, дела и венецианца идут очень хорошо. Он стал эксклюзивным дилером уникального товара — очень прозрачного стекла — спрос на который постоянно растет. Чем больше появляется окон с такими стеклами, тем больше желающих обзавестись ими. Мы с ним, так сказать, нашли свои ниши: я, как производитель, он, как продавец.

На шхуне уже шла полным ходом выгрузка. На пристани стояли две длинные телеги, на которые перегружали двумя стрелами из двух трюмов ящики со стеклом и бочки с другими товарами. Рядом со сходней меня ждал посыльный от главы купеческой гильдии славного города Любека — юноша лет четырнадцати в оранжевых пуленах с длиннющими носами, загнутыми вверх и назад и подвязанными к щиколоткам. Была на нем и какая-то одежда, но терялась на фоне экстравагантной обуви. Видимо, это последний крик молодежной моды.

— Тебя вызывает господин Доллбаум, — с апломбом, соответствующим обуви, сообщил посыльный и шмыгнул носом, покрытым веснушками, хотя уже была осень.

— Именно так и сказал, что вызывает? — шутливо поинтересовался я.

— Почти, — еще раз шмыгнув носом, ответил он.

Глава купеческой гильдии города Любек выглядел прекрасно. На щеках румянец, словно только что вернулся с пробежки. Не удивлюсь, если сообщит, что женился на молодухе.

— Это правда, что ты участвовал в захвате Выборга? — после обмена приветствиями спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Шведы первыми начали, напав на наши территории, а мы им вломили с другой стороны, где нас не ждали.

— Меня не интересует, из-за чего вы там воюете, — отмахнулся он. — Ты сказал, что в замке не было бочек с мехами.

— Да, и могу повторить под присягой, — заявил я. — Сто двадцать бочек не утаишь. Если бы они там были, это стало бы известно всей нашей армии, и добычу поделили бы.

— Одд Гунарсон поклялся, что шкурки белки свезли туда зимой. Он должен был забрать их весной. Я знаю его много лет. Это очень надежный деловой партнер, — рассказал Хайнц Доллбаум.

— Значит, их не привозили или вывезли из крепости до ее захвата, а потом свалили на нас, — предположил я и посоветовал: — Мы там оставили шведского воина, раненого в ногу, то ли Хенрика Улафсона, то ли Улафа Хендриксона, точно не помню. Пусть купец найдет его и расспросит.

— Так ему и скажу, — произнес глава купеческой гильдии и полюбопытствовал: — Это правда, что вы захватили крепость всего час, потеряв лишь одного человека?

— Даже быстрее. Потребовалось всего два залпа из моих кулеврин. Первым согнали защитников со стен и башен, а вторым выбили ворота. Еще немного повозились с внутренними воротами, открыв изнутри. За это время уцелевшие осажденные удрали из крепости, — подтвердил я. — Убегали налегке. Так что меха из крепости увез кто-то другой. Не знаю, когда, куда и зачем.

— Выясним, — уверенно произнес он. — Это не две бочки. Где-нибудь да всплывут. Я напишу во все конторы нашего союза, чтобы сообщили, не появлялась ли где-нибудь большая партия беличьих шкурок сверх обычных поставок.

Шведы во все времена будут слыть очень честными людьми. Без ответа остается вопрос, почему в шведских тюрьмах большинство составляют аборигены? Видимо, некоторые меняют национальность, когда можно украсть легко и много.

27

Путь домой был не слишком тяжелым. До Финского залива добежали с северо-западным ветром в полборта. Затем два дня выписывали галсы против северо-восточного, который на день сменился на восточный, остановив нас, а потом и вовсе на теплый юго-восточный, из-за которого почти неделю проторчали на реке Неве ниже порогов, дожидаясь попутного. Можно было бы запилить еще один рейс, но с небольшим шансом застрять где-нибудь во льдах. Я решил не рисковать, приказал после выгрузки вытянуть шхуну на берег, законсервировать на зиму.

В Новгороде сходил на Немецкий двор, передал Якобу Врезе письмо от Хайнца Доллбаума и попросил:

— Напиши ему, что после возвращения нашей рати весной из Выборга никто из воинов не продавал беличьи шкурки.

— Обязательно сделаю. Мимо меня такая крупная партия не прошла бы, — пообещал он.

— Так и не решился перебраться в Любек? — поинтересовался я.

— Компаньон против, — смутившись от необходимости врать, произнес купец.

Видимо, успехи Тевтонского ордена внушили им мысль, что все будет по-старому. Большая часть людей не любит перемен, тяжела на подъем. Шевелиться начинает, когда жареный петух клюнет в задницу, причем не менее трех раз.

Хотел сообщить о пропаже мехов Лугвению Ольгердовичу, князю Новгородскому, но тот убыл к своему кузену Витовту, великому князю Литовскому, которому не понравились действия Ягайло, короля Польши. Собираются вломить Ливонскому подразделению Тевтонского ордена. Это мне рассказал заступивший на пост степенной посадник Иван Александрович, старый, под шестьдесят, и чахоточный. Удивительно, почему до сих пор жив. Я поделился с ним рассказом о пропаже ста двадцати бочек беличьих шкурок, а он поведал о предложении великого князя Витовта ударить с двух сторон по ливонцам.

— Что посоветуешь, князь? Принять их предложение или нет? — покашляв, спросил он.

— Ни в коем случае! — заявил я без раздумий. — Как только литвины справятся с ливонцами, сразу нападут на Псков, а потом и на нас. Так что пусть воюют между собой, как можно дольше. Пожелаем успеха обеим сторонам!

Степенный посадник ухмыльнулся и сообщил:

— Вот мы тоже так решили.

— Вдобавок издайте указ, запрещающий моим тюфякам участвовать в войнах за пределами Новгородской земли без разрешения Госпо́ды. Мол, должна быть всегда наготове, под рукой, если вдруг на нас нападут шведы в отместку за Выборг, чтобы у меня была причина отказать князю Лугвению, — попросил я.

— Думаешь, нападут? — спросил Иван Александрович и зашелся в приступе надрывного кашля.

Я подождал, когда он закончит, и уверенно произнес:

— Нет. У них для этого маловато силенок в наших краях, а везти в Выборг и содержать там большую армию слишком накладно. Но вдруг смогут⁈ Вы, как люди ответственные, обязаны иметь это в виду.

— Вот мы и имеем! — улыбнувшись, согласился степенный посадник.

Думаю, радовался он еще и тому, что очухался после кашля. Во время приступов у него такой вид, будто прямо сейчас загнется.

Порешав политические и торговые вопросы, я занялся своими деревнями. В Лешино как раз закончили возводить ветряную поворотную мельницу. Я съездил на запуск ее. Аборигенов ветряной мельницей не удивишь, но то, что верхняя часть поворачивалась сама в нужную сторону, произвело впечатление. Да и качество муки тоже. Теперь к ним будут привозить зерно на помол из Новгорода, где богачи и следом средний класс постепенно привыкают кушать хлеб без песочка. В Мшаге уже приноровились молоть на моей мельнице свою и покупную рожь и продавать в городе муку, зарабатывая на этом больше, чем на зерне.

Последний сбор меда уже сделали. Пока этим занимались только новоселы. Местные не сразу просекли, насколько выгодно иметь собственную пасеку, потому что больше на борти ориентировались. Осенью подсчитали и не прослезились, конечно, но позавидовали. Мед из ульев продавался дешевле, зато было его намного больше. Новоселы быстро гасили долги передо мной и при этом жили лучше. У каждого лошадь и корова, а то и две. По нынешним меркам это крепкий хозяин. Еще одна лошадь — и богач.

Поля во всех четырех деревнях были удобрены, вспаханы и засеяны озимыми, в том числе овсом, как сидератом. Крестьян все еще корежит, когда приходится запахивать его, но приказ князя выполняют. После моего убытия из этой эпохи сразу перестанут. До некоторых полезных новшеств надо дорасти интеллектуально и духовно, иначе будут отторгнуты.

28

После бурного года наступили два спокойных. Литвины и поляки звали нас повоевать с Тевтонским орденом, если не всех, то хотя бы артиллерийскую батарею, но им отказывали, ссылаясь на шведов. Мол, собираются напасть на нас, подвозят войска в отстроенный Выборг. Это была правда, но не вся. Шведы просто увеличили гарнизон крепости, чтобы в следующий раз ее не захватили так же быстро. Официальных сообщений от них не поступало, но через купцов передали, что предыдущий комендант Ларс Густавсон, который напал на наши поселения и спровоцировал конфликт, был отправлен следующей весной в отставку, что больше такое не повторится. Уверен, что не врут. Их королеве Маргрете не до далеких русских земель, усидеть бы на троне. Вот когда шведы получат независимость и соберутся с силами, тогда и попрут на восток по старинной западноевропейской традиции.

После замены коменданта крепости Выборг и всплыли пропавшие сто двадцать бочек с беличьими шкурками. Ларс Густавсон привез их в шведский порт Висбю, что на острове Готланд. Точнее, привез он сто сорок шесть бочек мехов, заявив, что наменял их у корелов. Только вот к тому времени его соплеменник-купец Одд Гунарсон провел розыск и еще зимой узнал, что меха опять в крепости Выборг, что комендант выдает их за свои. В общем, в Висбю вора приняли под белы ручки и отвезли на королевский суд в Копенгаген. Что с ним было дальше, не знаю, но купец Одд Гунарсон передал мне благодарность через своего коллегу, который возил товары в Новгород.

Следующей зимой я прикупил еще одну деревню Ляпино, которая была верстах в шести от Лешино и на берегу той же речушки Веряжки, только на левом. В момент покупки в ней было семь дворов. Через полтора года — восемнадцать. Приобрел ее в приданое дочери Миле, которой тогда было всего семь лет, но жена уже заранее подыскивала ей мужа, перебирая сыновей князей и бояр или, на худой конец, посадников. Мнение девочки никого не интересовало, кроме отца. Я пообещал Миле, что выдам замуж за того, кто ей понравится, о чем примерная дочка тут же сообщила матери, сделав мою жизнь интереснее.

За неделю до Рождественского поста женили сына Ивана, которому уже пошел шестнадцатый год. По церковным правилам, пришедшим из Константинополя, священники венчали парней с пятнадцати лет, а девушек с двенадцати. Лейла подыскала сыну несколько достойных кандидатур, которые, видите ли, не понравились сыну. Смотрины проходили в церквах, куда девушка приходила с родителями на службу. Лейле сообщали, где и когда, и она приводила туда сына. Видел я одну из них, поэтому разрешил Ивану не слушать мать и не торопиться. Оказался прав.

Как-то осенью мы с сыном поехали с ревизией в Кунино и Мшагу. Обучал сына премудростям управления и агрономии. Насколько хорошо заходило первое, настолько же плохо второе. По пути встретили обоз из нескольких телег, нагруженных всяким барахлом. Это возвращался на зиму в свой дом в городе Константин Иванович, бывший князь Белозерский. Он побыл недолго князем в Пскове, не прижился там и вернулся в Новгород. Место было занято Константином Дмитриевичем, самым младшим из сыновей Дмитрия Донского, родившимся за пять дней до смерти отца. До этого он рулил в Пскове, хорошо зарекомендовав себя и как управленец, и как полководец. Вот его и пригласили в Новгород, надеясь таким способом обезопасить себя от его ненасытного старшего брата. Предусмотрительные новгородцы не стали прогонять и Константина Белозерского. Мало ли, вдруг пригодится⁈ Предоставили ему дом в городе и дали на кормление деревню Шатёрно, расположенную на правом берегу Волхова рядом с городом. Ее называли сельцом, потому что вместо церкви была господская усадьба, в которой князь с семьей проводил лето. Жена и дети умерли от чумы много лет назад. Выжила только младшая дочка Мария, с кормилицей которой, по слухам, сожительствовал князь. Девица сидела на передней телеге на горке из подушек и свернутых перин, накрытых толстым шерстяным полосатым рядном. На голове тонкий серебряный обруч, удерживающий темно-русые волосы. Одета в белую рубаху с длинными рукавами с красной вышивкой, что-то типа сарафана желтого цвета и красную шерстяную душегрею с рукавами до локтя. Ступни накрыты. Наверное, босая. Мордашка красивая и наполненная светом, поэтому смерть и обошла ее. На момент встречи Марии только пошел четырнадцатый год. Обычно княжеских дочерей к такому возрасту уже выдают замуж. Видимо, достойную пару не могли найти. За безродного не хотели, а для остальных была, по большому счету, бесприданницей. Мне она понравилась. Сыну тоже: аж заалел щеками, встретившись с ней взглядом.

— Я с отцом поговорю, а ты с дочкой, — шепотом подсказал я.

Бывший князь Белозерский относился ко мне приветливо. По статусу мы ровня — оба изгои. Я был невысокого мнения о его воинских талантах, но и не подсиживал. Раньше мы шли, так сказать, параллельными курсами, а в тот день пересеклись. Константин Иванович остановил коня, чтобы перекинуться со мной парой слов. Сразу замер и обоз, дожидаясь. Возницам и домочадцам интересно послушать, о чем будут говорить два бывших князя.

После обмена приветствиями, Константин Иванович попросил:

— Не пришлешь ли ко мне весной своего человека, чтобы моих холопов научил, что и как сеять? Об урожаях и твоих деревнях невероятные слухи ходят. Мне тут донесли, что мои холопы ропщут, что не тому князю достались.

— Могу прислать, но будут ли его слушать⁈ — произнес я. — Привыкли по старинке делать. Своих первое время силой заставлял, пока урожаи хорошие не пошли, в два-три раза больше, чем раньше.

— Теперь-то все будут делать, как скажешь. Кто откажется собрать урожай в два раза больше⁈ — заверил он.

— Кто-нибудь из твоих посеял озимый овес? — поинтересовался я, краем глаза наблюдая, как сын болтает с девушкой.

— Есть такие, — подтвердил он.

— Прикажу запахать, как войдет в трубочку. Переживешь такое? — иронично спросил я.

— Что, правда⁈ — удивился он.

— Вот видишь, даже ты не поверил, что такое надо будет сделать, — подковырнул я.

— Раз надо, значит, сделаем, — смиренно произнес Константин Иванович.

— Сейчас еду в свои деревни. Как вернусь, загляну к тебе, поговорим, — предложил я.

— Заходи, буду ждать, — сказал он, обернулся, чтобы дать команду обозу, увидел, что мой сын разговаривает с его дочерью, и добавил, усмехнувшись: — Обязательно заходи!

Для его дочери-бесприданницы мой сын был желанной парой: родовит, богат, не урод, не калека, что телом, что умом. Тем более, что понравились друг другу. По возвращению в Новгород я навестил бывшего князя Белозерского, договорился о свадьбе.

— Ее приданое меня не интересует, — сразу сообщил я.

Будущий сват расслабился, произнес облегченно:

— Быть по сему!

Откладывать свадьбу в долгий ящик не стали, потому что впереди был сорокадневный Рождественский пост, в который венчаться запрещала церковь. Невесту, облаченную в алое длинное платье и накинутую на плечи беличью шубу, забрали из ее дома, отвезли в Софийский собор, где от порога до амвона была расстелена ковровая дорожка. Венчал викарий, потому что архиепископ болел. Обряд уже принял ту форму, что доживет до двадцать первого века. Когда молодые вышли на паперть, я сделал то, что пока не принято — обсыпал молодых вместо зерна горстями мелких серебряных и медных монет разных королевств, княжеств, вольных городов. После прохода жениха, невесты и старших гостей давка случилась неимоверная. Слепые нищие вдруг прозрели, глухие заорали, парализованные забегали. Презренный металл излечивает от всех недугов.

Свадебный кортеж отправился в мой дом, где все было готово к пиру. Гости — вся городская верхушка — дули медовуху кубками и ели от пуза мясо и рыбу, приготовленные по-разному. Молодые, как сейчас заведено, почти не ели и не пили. Брачным ложем стал сеновал. В доме нельзя. Нечистая сила напустит порчу. На сене расстелили широкую перину, принесли целую гору подушек и с пяток одеял. Уверен, что и без них не замерзли бы.

На второй день пили в доме отца молодой жены — большом деревянном тереме на подклетях. Гридница во дворе отсутствовала, потому что жилье не княжеское и даже не боярское. Там было тесно и темно, потому что в узком окне кусочки слюды. Следующие пять дней опять у меня. Богатым принято гулять не меньше недели. Если бы не пост, пришлось бы и дольше.

После чего молодые пожили еще неделю у нас. За это время закончили доводить и обставлять небольшой каменный дом, построенный мной на соседней улице. Начал его за год до свадьбы, когда сыну пошел пятнадцатый. После моего убытия Иван переселится в отцовский дом, а Лейла — в его, чтобы не издевалась над невесткой. Как положено, невзлюбила ее с первого взгляда. Может быть, потому, что не сама выбрала или отсутствие приданого не смогла простить. После смерти матери второй дом вернется к старшему сыну. Среднему и дочери построю сразу большие. Порадую археологов будущего. Пусть ломают голову, откуда в «деревянном» Новгороде появились жилые каменные дома? Уверен, что свалят на немцев. Тем более, что Немецкий двор рядом.

29

Лето тысяча четыреста четырнадцатого года выдалось жарким во всех смыслах слова. Весна малость запоздала, зато уже в мае начало здорово припекать. Засухи в Новгородской земле не было, с северо-запада время от времени приплывали по небу брюхатые дождевые тучи и опорожнялись бурно, однако такой жары не помнили даже старики.

Поляки и литвины опять схватились с Тевтонским орденом. Обе стороны применяли тактику выжженной земли: дома и посевы сжигались, сады вырубались. В июле до нас донеслась тревожная весть, что на землях Тевтонского ордена появилась чума. Болезнь начала быстро расползаться в разные стороны. Новгородцы выставили кордоны на западной границе, не пропуская к себе никого оттуда. Я приказал вытащить шхуну на берег, распустить экипаж и домашним рекомендовал пореже выходить со двора и не посещать людные места, в том числе и церкви. Нынешние люди уверены, что в храмах никакая зараза не страшна, и переубедить их невозможно.

Зато урожай зерновых был на удивление, даже у крестьян других деревень, не познавших агрономию из будущего. Много сена накосили и меда собрали. Сочетание высокой температуры и редких и обильных дождей способствовало хорошему росту растений, и пчелы трудились, не покладая крыльев. За сезон четырежды качали мед, причем два раза брали гречишный, что для этих мест большая редкость. Крестьяне всех пяти моих деревень хорошо приподнялись. В первых двух почти все рассчитались со мной. Дальше будут только оброк платить.

Приличный урожай был и в сельце Шатёрно после глубокой вспашки полей плугом с железным лемехом и внесения в почву удобрений. Вдобавок мои люди обучили сельчан пчеловодству в ульях. Лес там вырубили основательно, потому что расположенному рядом Новгороду постоянно требовались бревна, доски, дрова… Как следствие, мало кто имел борти, и от ульев нос не воротили. Доходы тестя сразу подросли.

Рядом с сельцом был старый, запущенный, яблоневый сад. Видимо, кто-то из князей любил эти фрукты, а его сменщики нет. Константин Иванович тоже не жаловал кислые мелкие яблоки. Я договорился с Господо́й, выкупил сад по дешевке. Грушевые привои на яблоне в моем дворе прижились хорошо и в прошлом году дали первые плоды, всего два. Груши были неказистые с виду и твердые, как камень, но, полежав пару недель, становились мягкими и сочными. Вот я и решил расширить выращивание их. По моему приказу еще осенью вспахали и подкормили землю возле деревьев, огородили сад забором из брусьев, чтобы скотина, как раньше, не шлялась по нему. Этой весной Архип Безрукий первым рейсом привез из Любека много новых черенков груши. Они были привиты в расщеп и под кору в пни спиленных, старых яблонь. Прижилось примерно процентов сорок. На следующий год добавим еще.

В начале сентября я сплавал на ушкуе с одной пушкой на носу в Торжок. Отвез туда на продажу мёд и немного соли, которую успел привезти до начала чумы Архип Безрукий. Заодно проверил, что там с оброком. Само собой, собирались недодать много. Когда я проверил и указал на недоимку, нимало не огорчившись и не смутившись, добавили.

— Когда собираешься в Орду за добычей? — поинтересовался посадник Ефим Пименович, когда мы разобрались с финансовыми делами.

Видимо, известия о замятне в Сарае, как русские называли дворцовые перевороты в Золотой орде, навели его на мысль, что лучшего времени для похода туда не подберешь. Хан Джелал ад-Дин повластвовал немногим более года. Приплыл к нему Василий Дмитриевич, великий князь Московский, с данью, которую решил выплатить после многолетнего перерыва. Пока он там гостил, власть поменялась. Хан Керимберды грохнул своего старшего брата Джелала ад-Дина. Василий Дмитриевич пообещал и ему платить дань и умотал в Москву. Слово сдерживать не пришлось, потому что менее, чем через год, братоубийцу постигла та же судьба — пал от руки младшего брата Келека. Тот просидел на троне несколько месяцев и был зарезан своим четвероюродным дядей Чокре, которому помог неугомонный Едигей.

Я как-то не задумывался о повторном визите на ордынские территории. Посидев дома три года, заскучал. Посадник подсказал мне интересную мысль, как провести следующее лето.

— Не знаю. Может, в следующем году, — туманно ответил я. — Надо сперва чуму пережить, которая идет к нам из немецких земель.

— Это бог покарал их за неправильную веру! — сделал глубокомысленный вывод Квашня и трижды перекрестился.

Других причин для эпидемии не может быть в принципе.

— А если чума придет к вам, значит, и вы неправильную веру исповедуете? — задал я каверзный вопрос.

Ефим Пименович почесал затылок и выдал:

— Нет, нас накажет за другие грехи.

— За то, что своего князя пытались обмануть, — насмешливо подсказал я.

Он заржал радостно, будто я обвинил кого-то другого. Хоть плюй в глаза — всё божья роса.

30

Теплолюбивая чума в этом году не успела добраться до нас до холодов, застряла на землях Ливонского ордена, сильно подсократив там количество рыцарей и прочей братии. Значит, в следующем году уж точно не сунуться ни к нам, ни к скобарям, как называют новгородцы жителей соседнего Пскова. Я поговорил с заступившим на пост степенным посадником Григорием Богдановичем насчет похода на Орду в следующем году, попросил согласовать наш проход по рекам Тверского и Московского княжеств. Мы и без разрешения проскочим, пусть только попробуют остановить, но лучше не усложнять себе жизнь.

— Дело святое, пособлю, чем смогу, — пообещал он.

До нас дошли вести, что в конце лета и начале осени Едигей пронесся по землям Елецкого княжества, добив его окончательно. Кто уцелел, ушел в Рязанское княжество.

После этого я позвал Ивана Репку и приказал ему связаться с вятскими ушкуйниками, договориться о совместном походе на конец весны. Встретимся, как и в предыдущий раз, в месте впадения реки Камы в Волгу. В ответ мне прогундосили, что в ближайшее время с попутным караваном отправится в Новгород Низовой и оттуда с вятскими купцами в Хлынов.

Видимо, перед отъездом Иван Репка рассказал корешам о готовящемся походе. Несколько дней ко мне на улице подходили самые разные люди и спрашивали, правда ли это? Я отвечал, что станет ясно весной. Если к тому времени не будет угрозы нападения на Новгородскую землю, то сами отправимся бить басурман, как здесь сейчас коверкают слово «мусульман». За две-три недели до похода я извещу об этом всех горожан. Кто захочет и кому найдется место на ушкуях, пусть присоединяется. В итоге многие занялись изготовлением плавсредств. Зимой Новгород стал похож на кораблестроительный завод. Где только ни делали ушкуи самого разного размера. Всем хотелось разбогатеть быстро.

Зиму я провел скучно. Когда морозы были слабые, ездил на охоту со сворой в дюжину собак. Каждый год продаю и раздариваю всех щенков, но собак у меня становится все больше и больше. Гоняли зайца, лису и изредка волка. Шкуры выделывали. Лучшие откладывали на продажу немцам, а из тех, что похуже, шили шубы моим слугам. В остальные дни наведывался в мастерскую, проверял, как там идут дела. С середины лета продаю товар русским купцам, которые пользуются моментом, сбивают цену. Склады мастерской и трюма шхуны уже забиты под завязку, так что приходится уступать, чтобы мастера не остались без работы. Если остановить производство на несколько месяцев, разбегутся по другим мастерским, и потом не воротишь.

Иногда ездил в библиотеку — Юрьев монастырь, общался с нынешними образованными людьми. Объем знаний у них, конечно, на уровне первого-второго класса царской гимназии, если не хуже, особенно по точным наукам, зато хорошо оперируют теми, что имеют, делают интересные выводы, порой парадоксальные и намного опережающие свое время. Я делюсь с ними тем, что смогут переварить. Почти круглая Земля, которая вертится вокруг своей оси и Солнца, для них немного чересчур.

Умы монахов были заняты Вселенским собором католической церкви, который с середины ноября проходил в городе Констанце. Правда, вселенная пока что ограничивалась Западной и Центральной Европой. Тамошним ребятам не привыкать считать себя пупом земли. На соборе предложили всем трем Папам отречься, чтобы выбрать нового. Римский и пьемонтский согласились, а авиньонский нет, поэтому был низложен и отлучен и в ответ тоже низложил и отлучил. Как по мне, правы были обе стороны. Сейчас пытаются выбрать нового и ограничить власть Папы. Русские монахи спорили, будет вновь избранный легитимным или самозванцем? Мнения разделились. Я поддерживал второй вариант.

На Масленицу народ развлекался кулачными боями: сам на сам, стенка на стенку и слобода на слободу. Проводились они в разных местах, но главным был мост, соединяющий две стороны города, Софийскую и Торговую. Поскольку был он узок, а желающих поучаствовать много, бились на льду рядом. Если было не очень холодно, раздевались до рубах. Разрешалось наносить удары только руками и не ниже пояса. Лежачего не бить. На обоих берегах, как на галерках, собирались зрители и криками поддерживали свою команду. Зрелище было впечатляющее. Сколько было сломано челюстей, выбито зубов и глаз — не сосчитать. Лед от берега до берега покрывался коричневатыми пятнами крови. Когда какая-то сторона начинала проигрывать, некоторые зрители не выдерживали и бросались на помощь. Я не вмешивался. Во-первых, по статусу не положено, а во-вторых, в горячке боя могу забыться и врезать ногой, что запрещено строго-настрого. Так что приходил поорать и выгулять жену и детей. В их жизни так мало зрелищ!

После ледохода, который ничего важного не поломал, я отправил Архипа Безрукого в рейс на Любек. Пока чума не вернулась, надо продать запасы товаров, накопленные за зиму, и привезти заморские, цены на которые сильно выросли. К тому же, у меня закончились пшеничная мука и хорошего вина. Надо было заготовить и то, и другое на следующую зиму.

Сам занялся строительством каменной усадьбы в Мшаге, чтобы, как сват, иметь дачу на лето, и подготовкой к походу на Золотую орду. К тому времени уже были получены разрешения на следование по водным путям Тверского и Московского великих княжеств и, кто хотел, обзавелся ушкуями. Одни построили судно сами, другие вскладчину, третьи взяли в аренду чужое в обмен на долю от добычи. Никто не сомневался, что захватим не меньше, чем в прошлый раз. На рыночной площади глашатай за небольшую плату трижды прокричал горожанам, что князь Путивльский сзывает охочих людей в поход на басурман. Такие же объявления были сделаны попами в церквах, причем без моей просьбы и оплаты. Отправляемся ведь послужить вере христианской и вызволить из рабства соплеменников, а ни в коем случае ради грабежа. Такие вот мы праведные — клейма негде ставить.