13

Третьего июля польская и литовская армии встретились возле города Червень. По численности обе были примерно равны и вместе насчитывали около двадцати тысяч, из которых больше половины составляли хоругви, набранные в бывших русских княжествах, но победу в войне припишут себе поляки. В литовской был еще отряд ордынцев, около тысячи сабель и длинный обоз с женами и детьми, под командованием Джелала ад-Дина, сына Тохтамыша, который нашел приют у князя Витовта. Пехота составляла процентов восемьдесят, если не больше. По донесениям наших осведомителей, Тевтонский орден смог собрать со всей Европы в полтора раза меньше воинов, зато примерно сорок процентов ее составляли рыцари и сержанты — тяжелая конница. У обеих сторон были кулеврины, причем у наших врагов нанятые у Сигизмунда, короля Венгрии. Дальше обе армии, растянувшись на несколько верст, побрели вместе в сторону Мариенбурга, бессмысленно и беспощадно удобряя на своем пути всё подряд.

Сперва мы шли по прямой, если таковой можно назвать лесную дорогу, петляющие между холмами. Эта местность сейчас покрыта густой, не тронутой растительностью, в которой редкие вкрапления деревень и городков с расчищенной под поля и луга территорией рядом. Дичи несчитано. Я пожалел, что не взял с собой собак. Впрочем, и без них каждый день добывал подсвинка, или оленя, или, на худой конец, несколько уток и гусей.

У реки Дрвенца случился первый контакт с врагом. Скакавшая впереди польская хоругвь налетела на слуг, которые привели с полсотни лошадей на водопой. Само собой, убили несколько безоружных, обозвав их рыцарями, и вернулись с победой и добычей. Многие сочли это хорошим предзнаменованием. Только не король Ягайло, которого подданные-католики называли христианским именем Владислав. Он отправил гонца к венграм, которые были в составе вражеской армии, попытался через них прозондировать возможность заключения мира. Те добросовестно выполнили свою миссию, вернувшись с уклончивым ответом, который был скорее «нет», чем «да». На следующее утро привезли и официальный отказ от переговоров о мире. Как заявил посол, у армии Тевтонского ордена с собой святые мощи, которые помогут победить. Самое забавное, что польские католики поверили в это и возроптали. Может быть, им просто нужен был повод уклониться от сражения, но стеснялись признаться в трусости и потерять имения, полученные от короля за службу.

Отцы-командиры посовещались и решили не сражаться на переправе через реку, где у врага, расположившегося на высоком берегу, было явное преимущество. Решили сделать крюк, пошли в сторону города Гильгенбург или по-польски Дзялдов, встав лагерем в версте от него. Насколько я знаю, штурмовать не собирались. День был очень жаркий, все устали. К тому же, город находился на берегу Домбровского озера, где в него впадала река. Подход только с одной стороны по узкой полосе суши, перерезанной глубоким оврагом.

Сразу по прибытию я отправился купаться в озере и пропустил начало штурма. Как предполагаю, гарнизон тоже поверил в силу мощей и за каким-то чертом сделал вылазку. Неподалеку тусовалась пара хоругвей, которая напала на них. На крики и звук боя начали прибегать другие воины. Когда я, наплававшись, вышел на берег, в сторону города уже бежала чуть ли не половина нашего войска, причем некоторые атаковали с тыла, обойдя город по мелководью. Попытки короля Ягайло остановить штурм ничего не дали. Его просто не услышали или тупо проигнорировали. На плечах отступающего гарнизона наша армия ворвалась в город и дальше началось то, что в таких случаях и бывает: резня, изнасилование всех подряд, невзирая на пол и возраст, грабежи… Мои подчиненные, получив разрешение, тоже побежали разговеться и прибарахлиться.

Я остался один. Загорал, улегшись на попоне, сильно воняющей конем, возле пушек. Типа военный турист. Если к войне относиться, как к путешествию, интереснее и дольше проживешь.

Мои подчиненные вернулись к вечеру, притащив узлы со всяким барахлом, мешки, корзины и деревянные ведра с продуктами и прикатив бочку пива. На толстой веревке привели свинью, которая громко визжала и норовила удрать, и пригнали двух коров. За пиво и коров я простил им всё. В походе я предпочитал пить только кипяченую воду, чтобы не подхватить дизентерию. Пиво и коровье молоко такие же безопасные, но вкуснее. Свинью прикабанили, напекли шашлыков, а остальное мясо, нарезав большими кусками, отварили в трех бронзовых котлах, захваченных в городе. Вечером устроили пирушку, затянувшуюся до полуночи, горланили песни, стараясь переорать гужбанивших по соседству. Война многолика. Есть в ней и довольно приятные моменты.

14

Ночью задул сильный ветер и полило, как из ведра. Порывы срывали шатры и высокие палатки, из-за чего в лагере было много шума и суеты. Я перебрался на попону под телегой, стоявшей под раскидистым дубом, и накрылся одеялом, хотя было тепло. Благодаря этому, отлично выспался. Предзнаменование было плохим, но по лагерю распустили слух, что тевтонские рыцари пострадали еще больше. Как об этом узнали, тайна сия велика есть, ведь мы даже понятия не имели, где находится вражеская армия.

Поскольку на берегу озера ветер задувал сильно, поутру переместились версты на три дальше от него, расположившись в рощах. Там первым делом начали устанавливать шатер, чтобы король Ягайло мог помолиться. Во время этого процесса и начали поступать сообщения от дозоров, что враг рядом. Это никого не насторожило. Если бы тевтонцы с ходу ударили по нашей армии, дезорганизованной, занятой установкой шатров и палаток и сооружением шалашей, запросто одержали бы победу. Вместо этого они принялись готовиться к битве, в том числе делать завалы из срубленных деревьев, чтобы мы не смогли ударить во фланг и тыл.

Наша армия начала выстраиваться к бою. В центре расположилась пехота из русских княжеств, на левом фланге польско-русская конница, на правом — литовско-русская. Моя батарея заняла место перед крайними справа пехотными хоругвями, состоявшими из новгородских добровольцев и воинов бывшего Смоленского княжества.

Услышав еще вчера вечером, что рядом находится деревня Грюнвальд, я понял, что нас ждет в ближайшее время. Даты я запоминаю плохо, поэтому в начале похода сомневался, что во время него поучаствую в грандиозном мероприятии, которое остановит продвижение крестоносцев на восток. Зато ход сражения примерно знал. В библиотеке моих родителей была книга «Грюнвальдская битва» нетипичного, большего формата. Она не влезала на полку книжного шкафа по высоте, поэтому, положенная на бок, стояла у задней стенки, во втором ряду. Как оказалась у нас, понятия не имею. Отца абсолютно не интересовала, а про мать и говорить нечего. Наверное, кто-то подарил ненужную вещь. В то время в СССР книга была лучшим подарком. Все равно больше нечего было дарить. Это была не художественная литература, а монография, но читалась не хуже приключенческого романа. Я проглотил ее взахлеб, а потом перечитывал несколько раз, не предполагая, что стану участником этого события и узнаю, что автор был предвзят и, очень мягко выражаясь, не слишком точен.

Пользуясь тем, что запомнил из прочитанного в этой книге, я сказал двоюродным братьям, князю Литовскому и Новгородскому:

— Крестоносцы собрались биться от обороны. Они попробуют выманить нашу конницу на арбалетчиков и тюфяки, расстрелять ее, а потом вдогонку ударят рыцари. Не надо спешить, поддаваться искушению. Начну я. Буду бить, пока тюфяки не нагреются слишком сильно или рыцари сами не пойдут в атаку. Ордынцы помогут выманить их за собой ложным отступлением. Я поговорю с Джелалом ад-Дином, объясню, что надо делать. Да он и сам знает. Это их любимый прием, — и подковырнул Витовта, пойманного в ловушку Едигеем одиннадцать лет назад: — Ты не забыл их урок, князь⁈

— На всю жизнь запомнил! — криво усмехнувшись, признался он.

— Я встречу немецких рыцарей, выкошу, сколько успею, а дальше придется пехоте сдерживать их. Когда выдохнутся, вводи конницу, — закончил я инструктаж и попросил: — Предупредите короля Ягайло, чтобы не вздумал вмешаться.

— Это ни к чему, — спокойно произнес Витовт. — Командовать армией буду я.

А победителем назовут его кузена.

— Ягайло будет сидеть в лагере, потому что выкуп за него стоит столько же, сколько за десять тысяч рыцарей! О том, что можно погибнуть в бою и оставить врагов без выкупа, ему и в голову не приходит! Уже приготовился удирать, расставил шестьдесят лошадей отсюда до Кракова! — презрительно добавил Лугвений Ольгердович о родном трусливом братце.

Краков сейчас столица королевства Польша.

Я отправился пешком — конь на пастбище, удирать не собираюсь — на правый фланг. По пути увидел, как король Польши производит в рыцари целую толпу молодых шляхтичей. Обычно это делают после победы. Значит, сомневается, что такое случится.

Ордынцы ждали начала сражения, не слезая с лошадей. Их русские и литовские коллеги стояли или сидели на земле немного в стороне. Раньше им приходилось биться между собой, и взаимная неприязнь чувствовалась. При этом кочевники поглядывали на нынешних соратников сверху вниз во всех смыслах слова.

Хану Джелалу ад-Дину около тридцати. Лицо узкое, вытянутое, а глаза нет, на монгола совсем не похож. Разве что кожа смугловата. Под носом жиденькие усики. Облачен в островерхий шлем с плюмажем из трех обрезанных, белых, страусовых перьев, длинным, почти до подбородка, наносником и кольчужной бармицей и хауберк из маленьких колец, усиленный овальными стальными пластинками, надраенными до блеска: на груди два крайних ряда были из приваренных горизонтально, а посередине вертикальные, на ключицах и локтях горизонтальные, а на плечах и предплечье вертикальные. На левом боку сабля с рукояткой из слоновой кости и в ножнах, обтянутых сафьяном и с золотой бутеролью и кольцами. Черные высокие сапоги с острыми носаками, короткими и всего лишь немного загнутыми вверх. Копье с красным пучком конских волос сразу за наконечником, воткнутым в землю, что у русских и литовцев считается дурной приметой и тоном одновременно. Сидел на коне породы кохейлан редкой для нее масти, которую русские называют гречка — серой с мелкими темными пятнышками. Злые языки утверждают, что доспехи, оружие и конь — это всё, что досталось Джелалу ад-Дину в наследство от отца Тохтамыша.

Поздоровавшись на арабском языке, я продолжил на тюркском:

— Начну сражение стрельбой из модф, так что слезайте с лошадей и покрепче держите их, иначе не догоните.

— Не беспокойся о нас и наших лошадях! Как-нибудь усидим на них! — насмешливо произнес предводитель ордынцев.

— Воюя в армии великого эмира Тимура ибн Тарагая, я много раз видел, как отважные всадники типа тебя вылетали из седел при выстреле модф. Так что делай, что говорю, — спокойным тоном сбил я спесь, упомянув того, кто гонял его отца по Сибири, как щенка по двору, и добавил, подсластив пилюлю: — Воины беклярбека Едигея тоже вылетали, столкнувшись со мной под Торжком.

— Извини, уважаемый! Я не знал, что ты тот самый… — он запнулся, подбирая правильное выражение.

— Ифрит? — улыбнувшись, подсказал я.

Джелал ад-Дин улыбнулся в ответ и произнес:

— Ты сам себя так назвал!

— Я привык к этому прозвищу, не обижаюсь. Можешь называть и ты, — разрешил я, после чего перешел к делу: — Я буду стрелять долго, чтобы заставить рыцарей атаковать нас. Если не получится, в дело вступишь ты. Атакуешь их, а потом изобразишь ложное бегство. Не мне вас учить, как это делается.

— Да, это мы умеем! — растянув в ухмылке тонкие темно-коричневые губы, признался он.

— Потом возвращайтесь. Битва будет долгой и кровавой, но мы победим. Когда рыцари побегут, догоняйте и берите их в плен. За каждого дадут три-четыре десятка серебряных гривен выкупа, — сообщил я напоследок.

К словам ифрита отнеслись со всей серьезностью. Не удивлюсь, если считают меня еще и провидцем. Поскольку я предсказал победу и богатую добычу, загомонили радостно. Как предполагаю, князь Витовт не баловал их.

Я пошел к своей артиллерийской батарее, расположенной перед новгородскими добровольцами, которые считаются смоленскими хоругвями. Лугвений Ольгердович поставил их на самом краю правого фланга, как самых надежных. Рядом хоругвь из его удельного княжества Мстиславского, которой командует пятнадцатилетний сын Юрий Лугвеньевич, такой же недипломатичный в выражениях, как отец. Надеюсь, и в бою будет не хуже.

15

Тевтонская армия стояла, готовая к бою. В центре пехота, копейщики, а за ними арбалетчики, всего тысяч пять-шесть. На флангах конница из рыцарей, оруженосцев и сержантов, на каждом тысячи по три-четыре. Судя по знаменам, собрались со всей Центральной Европы. Перед пехотой стоят немецкие и венгерские кулеврины. Почти все на неподвижных деревянных станинах. Стволы короткие, с полметра. Большие калибры — три-пять дюймов — пока не научились делать длиннее. Их сваривают из полос бронзы или железа и обтягивают для большей надежности кольцами, из-за чего похожи на змей. Стреляют каменными ядрами, чаще из мягкого известняка, который легче обрабатывать. На перезарядку уходит много времени, потому что ждут, когда ствол остынет. У поляков тоже есть несколько штук таких же убогих.

Обе стороны не спешили, поэтому на поле между армиями начался рыцарский турнир. Разбившись на пары, неслись навстречу друг другу с боевыми копьями. Сшибались иногда по несколько раз, пока кто-то не вылетит из седла по любой причине. Удача сопутствовала то одной стороне, то другой. Победитель забирал коня, доспехи и оружие побежденного. Последний, если оставался жив, получал уважительную причину не участвовать в сражении. Так что в любом случае не проиграл. Может быть, поэтому желающих сойтись в поединке было много.

Из вражеской армии выехал конный гонец с герольдами. Его встретила сотня польских рыцарей, сопроводила к королю Ягайло, который закончил молиться в шатре на холме и собрался было отправиться в тыл. Гонец проехал мимо нас, поэтому я увидел, что везет два обнаженных меча, причем очень дешевых. Это такая сейчас оскорбуха. Мол, нате вам хоть какое-то оружие, а то нам западло избивать крестьян с деревянными дубинами и вилами. Не знаю, что сказал гонцу польский король, приняв мечи, но болтал долго. В итоге гонец поскакал в одну сторону, а Ягайло в другую, надев зачем-то перед этим шлем.

К артиллерийской батарее прискакал посыльный, юноша лет четырнадцати, и передал приказ великого князя Витовта:

— Начинайте.

Пушки уже были наведены на конницу на левом фланге крестоносцев. Как нам стало известно, им командует великий маршал Фридрих фон Валленрод. Мой старый знакомый великий комтур Конрад фон Лихтенштейн заправляет на правом. Наводчиком я оказался толковым: первое пристрелочное ядро попало точно в цель — в находившихся в первой шеренге конных рыцарей. Там занимают места самые пассионарные. Два или больше отвоевались. Остальные три пушки выстрелили по очереди и с той же точностью. После чего начали шмалять по готовности, медленно и уверенно выкашивая вражеские ряды под радостные крики наших соратников-пехотинцев, а может, и конников, но последних мы не слышали. Выбиваем нынешние танки: тяжелые, средние, легкие. Даже черный дым ветер нес в сторону вражеской армии, правда, облачка быстро рассеивались. Немчура несла потери, но пока крепилась.

В ответ по нам пальнули вражеские кулеврины. Их десятка три, и около половины венгерские. Почти все целили в нас, видимо, как в наибольшую опасность. И напрасно. Порох у них паршивый, так что уверенное поражение метров на двести-триста, то есть мы запредельная цель. Предполагаю, что и сами это понимали, но получили приказ от великого магистра. В итоге наша батарея оказалась самым безопасным местом. Всего пара ядер не долетела, а доскакала по земле почти до первой шеренги копейщиков левее нас, сильно их рассмешив. Они видели, что вытворяют наши пушки, и теперь похохотали над вражескими.

Я не знал, что будем участвовать в Грюнвальдской битве, поэтому взял мало ядер, по полсотни на каждое орудие. Предполагал, что придется всего лишь выбить несколько крепостных ворот. В итоге отгрузили в адрес тевтонских рыцарей все две сотни. По примерным данным конницы у врага около пяти тысяч, из которых рыцарей десятая часть. Если половина их стояла на левом фланге в первых шеренгах, то теоретически мы перебили всех, потому что уничтожили не менее пятисот всадников. На практике, как я знаю, результат бывает не так внушителен. Как бы там ни было, а значительный урон врагу нанесли. Не думаю, что на всю нашу армию найдется три десятка человек, которые все вместе уничтожат столько врагов.

— Маши стягом, — приказал я подносчику.

У нас с собой было знамя Новгородской земли — алое прямоугольное полотнище с ликом Христа в центре в золотой круглой рамке. Я договорился с князем Витовтом и ханом Джелалом ад-Дином, что это будет сигнал об окончании стрельбы. Дальше пусть в дело вступает наша конница. Мы подождем, когда за ней погонится вражеская, и встретим последнюю картечью, которой тоже по пятьдесят зарядов на ствол. Предполагаю, что результативность будет интереснее. К тому времени и пушки остынут. Сейчас от них жар идет такой, что не прикоснешься.

— Перерыв, отдыхаем! — объявил я своим подчиненным.

Постоянно хочется сказать: «Перекур!». К счастью для нынешних людей, Колумб еще не открыл Америку со всеми ее прелестями в виде табака, кокаина, колорадских жуков и необеспеченного ничем доллара.

Вслед за татарами поскакали и литовские всадники. Понятия не имею, знают они, что атака должна быть ложной? Скорее, нет, чем да. Что ж, их поведение придаст уловке правдоподобность. Немцы сами никогда не положат свою жизнь, чтобы заманить врагов в ловушку, и не захотят поверить, что кто-то способен на такое. Их встретили градом стрел и арбалетных болтов. Было видно, как конная лава шуганулась вправо, подальше от них. Там завязалась сеча. Орали громко обе стороны. Крики, стоны, ржание лошадей и звон оружия слились в жуткую симфонию войны. В это трудно поверить, но в ней была своя ритмичность. Музыка на грани боли.

Я увидел первых ордынцев, вырвавшихся из сутолоки боя, поскакавших в нашу сторону, приказал артиллеристам, сидевшим на земле и увлеченно наблюдавшим за боем всадников:

— Подъем! Заряжаем картечью и наводим вон туда! — и показал рукой направление. — Стрелять будем по очереди двумя пушками: первая и третья, вторая и четвертая.

Мои подчиненные развернули орудия, навели, затолкали в стволы навощенные, тканевые картузы с порохом, войлочные пыжи, обычные картузы со свинцовой картечью и еще раз пыжи. Затем продырявили через запальное отверстие первый картуз и вставили в него обрезанное, гусиное перо, начиненное порохом. К бою готовы.

Прошло еще минут двадцать, пока количество удирающих легкой рысью кочевников не увеличилось до нескольких сотен. За ними сначала поодиночке, а потом маленькими группами, начали удирать и литвины. Эти точно струсили, потому что неслись, сломя голову, свою и лошадиную. Остановятся в Вильне, нынешней столице княжества Литовского, не раньше.

За ними потянулись и немецкие рыцари. Спина удирающего врага — это настолько увлекательное зрелище, что хочется наблюдать его, как можно дольше, пока не догонишь и не убьешь или не пленишь. Поскакали в атаку всем левым флангом. Увидев это, двинулся и правый фланг вражеской армии. Нам до него дела нет. Пусть с ним поляки разбираются.

Я попустил первых немецких рыцарей, скакавших сразу следом за литовскими, чтобы не зацепить последних, и приказал:

— Первое-третье, огонь!

Две пушки, подпрыгнув, словно их, дремавших, разбудили, испугав, и выплюнули заряды картечи. Дико заржали раненые кони. Одни шарахнулись от нас, другие встали на дыбы, не желая подчиняться наезднику. Немецкие рыцари, оруженосцы и сержанты посыпались с лошадей на землю, как переспелые яблоки с дерева. С полсотни завалили двумя зарядами. Может, чуть меньше.

— Второе-четвертое, огонь! — скомандовал я.

В той стороне, куда они выстрелили, образовалась пустота. Успевшие проскочить враги продолжили преследовать удирающих ордынцев и литвинов, а остальные начали огибать нас по дуге слева.

— Заряжаем и поворачиваем пушки! — приказал я.

Мы успели сделать и то, и другое, и выстрелить залпом всей батареей, расчистив пространство перед ней от вражеских всадников. Уцелевших сбесившиеся лошади уносили подальше от нас. Времени еще раз повернуть пушки не оставалось. Немецкие рыцари не испытывали мистического ужаса перед пушками и знали, как не попасть под раздачу, уносились из зоны поражения, заходя сбоку

— Уходим! — громко крикнул я и остановил подносчиков, которые несли картузы с порохом из стоявших позади зарядных повозок. — Бросайте их и убегайте!

Копейщики-новгородцы расступились, образовав несколько проходов. Я последним протиснулся в ближний, пошел, расталкивая локтями воинов с напряженными лицами.

— Помогли, чем смогли, братцы! Дальше ваш черед! Не подведите! — приговаривал я на ходу.

— Не боись, князь, сдюжим! — слишком высоким от напряжения голосом произнес кто-то из них.

В тот момент, когда я выскочил из плотного строя на волю, услышал за спиной, как в копейщиков врезались вражеские всадники. Сдерживая себя, чтобы не побежать, быстро пошел к роще, которая была метрах в двухстах. Туда же торопились и мои артиллеристы. Там нас должны ждать Афанасий и двое возничих с питьем и легкими закусками. После напряженного боя меня пробивает на жрачку. Левее рощи слышались звуки боя. Это, видимо, добивали прорвавшихся к лагерю тевтонов, гнавшихся за ордынцами.

Мы без проблем добрались до рощи. Афанасий и возничие были там. Первый спрыгнул с высокого толстого раскидистого дуба, росшего на опушке, с которого наблюдал за сражением. Типа зритель с галёрки. Он подал мне потертый кожаный бурдюк с вином, разбавленным водой. Я приложился на славу, передал стоявшим рядом артиллеристам, которые пустили его по кругу.

— Винтовки принес? — спросил я слугу.

— Вон стоят, — показал он на соседний дуб.

— Заряди обе, — приказал я Афанасию и напомнил артиллеристам: — Не расслабляемся и не уходим далеко. Сражение еще не закончилось.

Оно длилось несколько часов. На нашем правом фланге русские хоругви жестко рубились с тевтонскими рыцарями. На левом польская конница билась с немецкой. И там, и там враги продавливали. В настырности, сплоченности, дисциплинированности немчуре не откажешь. Русская пехота держалась, а вот польская конница на правом фланге начала удирать. Князь Витовт увидел это и послал туда подкрепления, которые затормозили отступление.

Великий магистр Ульрих фон Юнгинген тоже бросил в бой резервы. Большой отряд бронированной конницы навалился на наш правый фланг, охватив его. Среди проскочивших в тыл нашим был рыцарь в шикарном шлеме с опускающимся забралом и дорогих доспехах, почти пластинчатых, только в нескольких местах проглядывала кольчуга. Сверху белый плащ с черным крестом на левом плече. Скакал на мощном коне-дестриэ в кольчужном барде. Явно старший командир тамплиеров. Первой пулей я попал ему в грудь, сбив с коня. Он шмякнулся на бок, но быстро встал без посторонней помощи и снял шлем. То ли ударился сильно головой, то ли захотел увидеть, кто это так его уронил? Могу ошибиться, но мне показалось, что это Ульрих фон Юнгинген собственной персоной — бледная копия своего старшего брата, что по телосложению, что по уму, что по лидерским качествам. Вторая пуля попала ему в район переносицы. Он дернул головой и словно бы по инерции от этого движения завалился навзничь.

К великому магистру подскакали сразу несколько всадников. Двое спрыгнули с лошадей и начали грузить его на дестриэ. Ближний получил пулю в спину и рухнул утянув за собой почти погруженного руководителя. Второго закрыли от меня сразу три рыцаря. Пока расправился с ними, остальные ускакали, увозя тело Ульриха фон Юнгингена. Вслед за ними последовали и те, кто сражался с нашей пехотой, сперва поодиночке, а потом и большой группой.

Увидев это, князь Витовт бросил за ними в погоню отряд литовских всадников и уцелевших ордынцев. Это был переломный момент в сражении. Немецкие пехотинцы, бодро шагавшие в атаку, правильно поняли маневр рыцарей. У них нет лошадей, поэтому убегать надо заранее, иначе будут большие неприятности. Даже если уцелеют, выкупать из плена простолюдинов никто не станет. Сгниют где-нибудь в Средней Азии, проданные ордынцами в рабство. Это одна из нынешних страшилок. Вслед за ними драпанули и немецкие всадники на нашем левом фланге. Отступавшие поляки сразу раздухарились и начали разворачивать своих коней. Если враг не гонится за ними, а поскакал в обратную сторону, значит, они все-таки победили вопреки своему трусливому бегству.

Наши пушки оказались целехонькими. Заклепывать запальное отверстие еще не додумались. Да и времени у тевтонов не было, сражались с нашей пехотой. Ездовые привели лошадей, после чего присоединились к остальным воинам батареи, которые собирали трофеи. Я несколько раз перечислял, что именно надо брать в первую очередь: драгоценные украшения, кольчуги, шлемы, наручи, поножи, мечи, булавы, кинжалы и, главное, породистых лошадей, чтобы было, на чем увезти собранное. Это не мешало моим подчиненным притаскивать всякую ерунду дешевую, будто заберем столько груза, сколько захотим, а не сколько потянут наши лошади. Даже если увезем половину собранного, каждому достанется целое состояние. Не знаю, как все остальные новгородские добровольцы, значительная часть которых полегла в бою с тевтонами, а мои подчиненные вернутся домой живыми, здоровыми и богатыми. На то мы и боги войны.

16

Польско-литовская армия осаждает Мариенбург, столицу Тевтонского ордена, расположенный на правом берегу одного из рукавов Вислы. Точнее, сам город взяли с ходу, вытеснив крестоносцев в замок. Могли бы и туда ворваться на плечах отступающих врагов, но польский король Ягайло приказал остановиться. В итоге наша армия обложила с трех сторон (с четвертой река) замок, где спрятались те, кто вовремя удрал с поля боя и здесь подсуетился. По нашим подсчетам внутри примерно треть армии, участвовавшей в сражении. Две трети полегли в бою или попали в плен.

Замок представляет собой красивый комплекс в готическом стиле, полностью сложенный из красновато-коричневых кирпичей. Прямо таки жалко будет разрушать его. Впрочем, пока что команда на штурм не поступала. Наши лучники и арбалетчики обменивались с вражескими коллегами стрелами и болтами — и всё. Ягайло, король Польши, тянул время. Я сперва предположил, что договаривается о почетной сдаче, чтобы сберечь своих воинов, но тогда бы делегации сновали туда-сюда. Этого не было совсем. Только в первый день рыцарям предложили сдаться, получили грубый ответ и больше не совались. В замок прибывали и убывали из него люди на лодках по ночам, но это, как я сперва думал, были не королевские парламентеры. Потом до меня дошло, чего мы торчим здесь без толку. Я вспомнил, что Тевтонский орден не будет разгромлен окончательно, просуществует еще какое-то время, пока не превратится в герцогство Пруссия, а позже сольется с графством Бранденбург и станет королевством.

Шатер у Витовта, великого князя Литовского, сшит из воловьих шкур. Красивым не назовешь, зато надежно защищает от дождя и ветра и почти хорошо от солнца. Внутри было душновато, несмотря на то, что полог входной поднят. Хозяин, одетый, как и в прошлую нашу встречу, в черно-красный пурпуэн, полулежал в низком кресле, положив ноги на подставку с черной кожаной подушкой. Может быть, у него несколько таких пурпуэнов, меняет их каждый день. Рядом с ним на низком столике у правой руки находился серебряный кубок с коричневатой жидкостью.

— Садись, — предложил он после обмена приветствиями и приказал старому худющему слуге: — Налей ему венгерского вина.

— И принеси фиников, — нагло потребовал я, вспомнив, что недавно Витовт ел их, сидя под дубом неподалеку от шатра.

Князь еле заметно скривил губы в улыбке и сделал вывод:

— Ты принес хорошую весть.

— Не сказал бы, что хорошую, но нужную, — сообщил я. — Штурма Мариенбурга не будет. Твоему двоюродному брату не нужен полный разгром Тевтонского ордена, иначе придется воевать с тобой в одиночку.

— Я не собираюсь с ним воевать, — возразил Витовт.

— Это сейчас не собираешься, но планы могут измениться. По крайней мере, так думает он, — сказал я.

— Откуда ты знаешь, что он думает⁈ — насмешливо поинтересовался хозяин шатра.

— Представил, что думает смелый человек, а трус — противоположное, — ответил я.

— С тобой трудно не согласиться! — ухмыльнувшись, произнес он. — Только предположений в таких вопросах мало.

Я выпил вина из серебряного кубка наполненного слугой, закусил парой фиников, сладких, но суховатых, наверное, года два или три назад собраны, и посоветовал:

— Добудь доказательства. Думаю, для тебя не секрет, что к осажденным по ночам приплывают на лодках разные люди. Если это немцы, то на обратном пути высадятся на левом берегу, а если поляки, то на правом ниже или выше нашего лагеря, где их ждут с лошадьми. Выставь ночью караулы из толковых и надежных людей, пусть последят за рекой в темное время суток. Заодно разошли осведомителей в прибережные деревни. Где-то переговорщики должны нанимать лодку с гребцами и оставлять лошадей. За скромную плату кто-нибудь расскажет, где именно. Когда захватят людей твоего братца, допроси их, а лучше пусть сразу убьют и ограбят, как разбойники. Уже то, что без твоего ведома общаются с осажденными, будет доказательством. Подробности ничего не изменят. Ты и так невысокого мнения о своем родственнике. Он не должен знать, что ты проведал о тайных переговорах с крестоносцами. Кто осведомлен, тот вооружен, и наоборот.

— Черт возьми, да ты настоящий князь! Не чета многим! — похвалил он. — Жаль, что не хочешь перейти ко мне на службу. У меня много тех, кто умеет махать мечом, но сильно не хватает способных думать.

— Я лишен главного качества князя — жажды власти, не хочу быть ее рабом, а без этой черты характера на троне не усидишь, — возразил я.

— Так оно и есть, — печально согласился Витовт. — Кажется, что надо всего лишь захватить власть, а потом выясняется, что удержать ее намного труднее.

Князь отпил из своего кубка, малость сморщившись. Видимо, пойло горьковато, как и его слова о сути власти.

— Сделаю, как ты советуешь, хотя даже без доказательств знаю, что ты прав, — произнес он. — В последние дни Ягайло присылает мне дорогие подарки. Значит, задумал какую-то подлость.

— Вино не он прислал? — с шутливым испугом спросил я.

Хозяин шатра улыбнулся широко, искренне, показав сильно сточенные зубы, и ответил:

— Он знает, что я все напитки и еду раздаю другим, только свое употребляю после проверки.

То-то я думаю, почему слуга у него такой худющий! Попробуй потолстей, если постоянно думаешь, что пьешь или ешь в последний раз в жизни!

Через шесть дней Витовт, великий князь Литовский, объявил, что его армия на следующее утро отправляется домой. Мол, пришло сообщение, что великий князь Московский собирает войска возле границы его владений, возможно нападение. По странному стечению обстоятельств эту новость привезли гонцы не с востока, а с юга, следуя по правому берегу рукава реки Висла. Со мной на эту тему Витовт не разговаривал, но прислал десять кожаных кошелей, в каждом из которых было сто пражских серебряных грошей.

Литовская армия растянулась на несколько километров из-за большого обоза. Почти все воины обзавелись после сражения лошадьми. Кто-то захватил на поле боя ставших бесхозными, кто-то отнял вместе с телегами у немецких крестьян во время перехода к Мариенбургу и осады. Спешили, одолевая верст тридцать-сорок в день. Можно было подумать, что нападение, действительно, вот-вот случится.

Однажды ко мне подъехал хан Джелал ад-Дин и начал с комплимента:

— Сражение выиграли твои модфы! Теперь я знаю, почему великий эмир Тимур ибн Тарагай побеждал всех своих врагов!

— Он и до появления моих модф побеждал, — скромно ответил я.

— Зато с ними получается быстрее и красивее. Никогда раньше не видел, чтобы уничтожали так много врагов с безопасного расстояния, — продолжил он.

Мы поехали рядом, обменявшись традиционными восточными вопросами «Как здоровье! Все ли нормально в семье? Как растут дети?». Я понял, зачем он подъехал. У него жажда власти в крови, но нет сил захватить ее. Пусть сам скажет, иначе собью себе цену.

— Следующим летом я собираюсь напасть на Сарай, — сообщил он и перешел к делу: — Князь Витовт обещал дать воинов, но немного. Поэтому мне нужна будет помощь твоих модф. С ними я одолею Тимура. Мне сообщили, что он сейчас воюет с Едигеем. Лучшего времени для нападения не придумаешь. Когда захватим Сарай, я щедро награжу всех, кто мне помогал. Тебя и твоих воинов осыплю золотом.

Насчет осыплю золотом он, конечно, загнул. Хорошо, если серебро получим. Его в Сарае должно быть много. Туда стекается дань с многих соседних территорий.

— Могу помочь. Только вот не знаю, что буду делать следующим летом. Может быть, на нас нападут москвичи или ливонцы. Тогда не до тебя будет. Давай свяжемся ближе к лету. Если буду свободен, помогу тебе. Даже попробую пехоту набрать из охочих людей, но немного, сотни две-три, — сказал я.

Помочь ордынцам уничтожать друг друга — это чуть ли не главная мечта каждого нынешнего русского человека. Жители Рязанского княжества не дадут соврать.

— Так и сделаем. Я зимой буду жить в Гродно, где меня приютил князь Витовт. Оттуда недалеко до Новгорода. Я пришлю к тебе гонца, когда снег сойдет, — пообещал он.

На семнадцатый день добрались до Вильно, где Витовт распустил армию по домам. Мол, пришла весть, что зять передумал нападать. Москвичи такие непоследовательные!

17

Весть о победе над Тевтонским орденом добралась до Новгорода за много дней или даже недель до нашего прибытия. Подобная информация сейчас летают на крыльях. Героев встречал весь город. Кто-то с радостью, а кто-то с тревогой, потому что знали, что много земляков полегло во время сражения. Бабы ревели и в первом, и во втором случае.

За день до прибытия мы вечером на стоянке поделили трофеи. Я забрал половину. Остальное разложили на кучки по количеству артиллеристов. Один из них встал с завязанными глазами и спиной к трофеям. Я показывал на какую-нибудь кучку и спрашивал, кому ее отдать. В каждой было целое состояние, по мнению моих подчиненных, если считать в ценах на момент нашего убытия из Новгорода. Сейчас они рухнут на доспехи и оружие, потому что предложение будет очень большим. Я посоветовал собраться по несколько человек в купеческий караван и отвезти добычу в Тверь, Москву и другие большие города по соседству, где всегда есть спрос на такие товары. До снега должны обернуться, если сопли жевать не будут. Мне спешить некуда, особой нужды в деньгах нет, поэтому небольшую часть товара отвезу в Любек последним рейсом в этом году, а остальное придержу на своем складе до следующего года, когда цены подрастут.

Через два дня после нашего прибытия из Ладоги пришло известие, что прибыла шхуна, начала перегружаться на ушкуи. Скоро привезенный груз будет в Новгороде. Я передал Архипу Безрукому, чтобы оставался там, что заморские товары продам и нагружу ушкуи изготовленными в мастерской и купленными у новгородских купцов. Обломал ему личную жизнь. Наверное, хотел к жене наведаться, разгрузиться, а придется потерпеть еще с месяц или дольше. Покупателей, как и продавцов, я нашел быстро. Приказчики купца Якоба Врезе помогли мне отобрать хорошие меха. У него подавленное настроение. Разгром Тевтонского ордена означает, что на Данциг, где живет его семья, в любое время могут напасть. Купец решил с последним коггом, который сейчас грузился в Ладоге, отправиться на родину. Мало ли что там может случиться⁈

— Зимой перебирайся в Любек, — посоветовал я. — Там такие же немцы, как и в Данциге. Они с удовольствием покупают русские меха. Порекомендую тебя своим деловым партнерам, будешь через них продавать.

Он был одним из первых, с кем я здесь завел дела. Отблагодарю, как сумею.

— Мне надо посовещаться с компаньонами, — уклончиво произнес Якоб Врезе.

В день нашего выхода из Ладоги дул холодный и сильный норд-ост. Речное течение с трудом осиливало его, вынося шхуну в Ладожское озеро. Зато там и на Неве здорово помог нам. Я опасался, что из-за встречного ветра застрянем на порогах, а сейчас каждый день дорог. Зима в этих краях непредсказуемо близко.

Норд-ост не стихал все четверо суток, которые нам потребовались, чтобы добраться от устья Невы до Любека. Летели под всеми парусами со скоростью узлов девять-двенадцать. Вытянули на личный рекорд. Предыдущий был шесть с половиной суток. По нынешним временам и он был невероятным, а нынешний и вовсе фантастический. Я не стал говорить Микаэлю Мочениго, который встретил нас на пристани, как быстро мы добрались. Сочтет беспардонным трепачом.

Впрочем, его больше занимала новость, которую радостно сообщил мне сразу же:

— Вильгельм Крюгер в Любеке! Удрал из Данцига — и попался здесь! Его товары арестованы и опечатаны! Ждали тебя!

— Отлично! — обрадовался и я. — Что мне надо будет сделать?

— Я передам господину Доллбауму, что ты прибыл, и он назначит дату гильдейского суда. Обычно на следующий день. Тянуть у нас не принято, — сказал Микаэль Мочениго.

— Мне нужна будет помощь профессионального юриста? — поинтересовался я.

— Можешь, конечно, нанять, но лучше не надо. Судьи гильдии не любят их. Обязательно захвати список товаров, за которые тебе не заплатили. Тот, что ты раньше отдал, могли потерять. Такое часто случается, — посоветовал он.

Суд, действительно, был назначен на следующее утро. Проходил он в здании гильдии рядом с тем помещением, в котором раньше был кабинет Хайнца Доллбаума. Это была длинная комната с помостом у дальней стены. Видимо, раньше в ней пировали. По центру проход, по обе стороны которого стояло по пять дубовых лавок для членов гильдии, решивших поприсутствовать. Таких нашлось всего девять человек, шестеро из которых имели фамилию Мочениго. Перед помостом еще две лавки, поставленные у противоположных стен перпендикулярно к остальным, на которых расположились обвинитель и обвиняемый. На помосте за столом сидел в центре глава купеческой гильдии Хайнц Доллбаум, выступающий в роли председателя суда, и по бокам от него еще два пожилых судьи, избранные на год из членов ее.

Мы с Вильгельмом Крюгером по очереди подошли к столу и, положив правую руку на Библию в кожаном потертом переплете и с деревянным корешком, на который приклеили полосу красной ткани, поклялись говорить правду. То, что я как бы православный, роли не играло. Библия одна на всех христиан. Первым выступил я, изложив, как было дело, и передал судьям список товаров, за которые мне не заплатили. Он оказался ненужным, потому что предыдущий умудрились не потерять.

Вильгельм Крюгер сообразил, что совсем уж врать опасно, может еще больше огрести, и заявил очень эмоционально, я бы сказал театрально, что получил от меня эти товары и собрался рассчитаться, но тевтоны пригрозили ему смертью, если не сделает всё, как они велят, и даже назвал имена мерзавцев. Уверен, что названные им рыцари погибли под Грюнвальдом. Мол, он сам собирался при встрече рассчитаться со мной, но раньше не пересекались. В итоге судьи переглянулись молча, и председатель объявил решение: возместить мне убытки и заплатить по десять процентов за каждый год, пока мои деньги работали на обвиняемого. Вильгельму Крюгеру разрешили самому продать свои товары до отхода шхуны, но расплачиваться с ним будут векселями, которые передадут мне, пока не покроют всю сумму убытков. После чего оставшимися товарами может распоряжаться, как захочет. Если денег не хватит, обвиняемому придется взять кредит и погасить долг.

— Могу я сразу взять кредит и расплатиться, а товары продавать постепенно, иначе много потеряю? — задал вопрос Вильгельм Крюгер.

— Так даже лучше будет, — согласился Хайнц Доллбаум.

Через полчаса у меня был вексель на всю сумму понесенных убытков, выданный любекским ростовщиком Францем Вулленвевером, который, как заявил Джакомо Мочениго, самый богатый человек в Любеке, несмотря на то, что сам не торгует, только вкладывает деньги в чужие сделки. Контора его располагалась напротив здания купеческой гильдии. У входа дежурили две держиморды в шлемах и кольчугах, вооруженными короткими копьями и мечами. Видимо, слишком многие завидовали самому богатому человеку. Я с ним так и не увиделся. Меня принял сухощавый длинноносый клерк, все время покашливающий. Наверное, туберкулезник.

— Господин Вуллервевер занят, — сообщил он и спросил: — Ты, видимо, тот самый купец, на которого выписан вексель для господина Крюгера?

— Да, — подтвердил я. — Хочу обналичить его, получив пражскими серебряными грошами.

— В данный момент у нас здесь нет такой большой суммы. Может доставить завтра утром в любое место в городе, куда скажешь, — покашляв, предложил клерк.

Это мне не понравилось, но рассказал, где стоит шхуна.

— Утром доставят всю сумму и заберут вексель, — еще раз повторил он и опять закашлял.

Я вернулся в здание гильдии, где меня ждала взрослая мужская часть семейства Мочениго, и рассказал о задержке с оплатой.

— Это обычная практика, не беспокойся, — сказал Джакомо и сообщил: — Я передал твое приглашение на пир господину Доллбауму. Он милостиво согласился.

Мы договорились, что в доме моих деловых партнеров отпразднуем победу в суде. Они сами закупят всё, что надо, и их повар приготовит, а потом вычтут из своего долга мне за привезенные товары. Кстати, доспехи и оружие забрали с удовольствием и по очень хорошей цене. В Западной и Центральной Европе постоянно кто-нибудь с кем-нибудь воюет, так что спрос на эти товары всегда высокий, тем более, такого хорошего качества, как предложенные мной. Я даже пожалел, что не скупил трофеи у своих подчиненных и не перепродал здесь. Если успею, сделаю это по возвращению.

На пиру меня посадили по правую руку от Хайнца Доллбаума, председателя купеческой гильдии города Любека и, можно сказать, всего ганзейского союза. С тех пор, как я его не видел, он стал выглядеть намного лучше. Сказал бы, что помолодевшим, но слишком много седых волос на голове и в бороде, морщин на лбу и лице и шея дряблая. — С тех пор, как перебрался в новый кабинет, чувствую себя намного лучше! — похвастался он с таким видом, будто сам додумался сделать это.

Я не стал напоминать, благодаря кому он проживет лишнюю пару лет, а может и больше. Люди хорошо запоминают только, когда помогли сами. Я вот тоже быстро забуду, как Хайнц Доллбаум придавил своего нечистоплотного соплеменника по просьбе иноземца. Мог бы замотать дело, как частенько поступают новгородцы, когда виноват перед немцами кто-то из них.

Когда все разогрелись основательно, я рассказал о Грюнвальдской битве. Слушали с открытыми ртами. Одно дело пересказ из третьих уст, а другое — воспоминания участника. К поражению соплеменников отнеслись с нескрываемым удовольствием. Немцы сейчас тоже делятся на своих и чужих. К тому же, у Любека раньше постоянно были стычки с Тевтонским орденом по самым разным причинам.

— Надеюсь, король Владислав добьет их, — высказал общее мнение глава купеческой гильдии.

— Это вряд ли, — возразил я.

С территории Тевтонского ордена начали приходить сообщения, что снята осада с Мариенбурга, что поляки отступают, без боя сдавая захваченные города. Оправдалось мое предположение, что королю Владиславу нужен союзник, как он считает, в будущих войнах с князем Витовтом. О чем я и рассказал присутствующим на пиру.

— В любом случае прежней силы Тевтонский орден больше никогда не наберет и будет вести себя намного скромнее, — подытожил я.

Тоже хорошая новость, за которую мы и выпили итальянского молодого красного вина, привезенного якобы из Венеции. Судя по тому, что малость вяжет, оно из Пьемонта, соседнего региона на северо-западе Апеннинского полуострова, возле Альп, о чем я и сообщил присутствующим, сильно удивив их, даже Джакомо Мочениго, который считается первым дегустатором Люблина. Поскольку немцы, как и русские, за редчайшим исключением в винах не разбираются, любой итальянец может запросто претендовать на эту роль. Поскольку я вырос в Италии, мне тоже позволительно.

18

Обратный путь был более интересным, потому что все еще дул сильный норд-ост, так что приходилось нарезать галсы. Только когда вошли в Финский залив, решил, видимо, что хватит с нас, и зашел против часовой стрелки, сменившись на попутный норд-вест. В Ладогу мы пришли с первым снегом, словно притащив его за собой. Снежинки были крупные, лохматые. Они быстро покрыли землю тонким белым слоем и на следующий день растаяли. Хозяева ушкуев, ждавшие нашего возвращения, чтобы заработать в последний раз в эту навигацию, пришли на шхуну, ошвартовавшуюся к пристани, и, отталкивая друг друга, начали предлагать свои услуги по завышенной вдвое цене. Я послал их всех вместе далеко и надолго, заявив, что дешевле будет перегнать шхуну на зиму в Новгород. Они дружно ушли, а потом вернулись незаметно по одному, сбавив цену вдвое и даже больше.

— Только всем говори, что скинул я всего десятую часть, — просил каждый.

Говорить это было некому, потому что никто не спрашивал. Все хозяева нанятых мной ушкуев делали вид, что продавили свою цену. Я подыгрывал им в меру своих не шибко ярких артистических способностей. Уплыл с первым караваном, поручив Архипу Безрукому закончить выгрузку, вытащить шхуну на берег и законсервировать на зиму. С собой вез два тяжеленных кожаных мешка с серебряными пражскими грошами, которые остались после покупки товаров на Новгород. Я теперь очень богатенькая буратина.

По приезду смотался в свои деревни, раздал набранные на обратном пути на острове фосфориты и узнал, что урожай собрали хороший, меда накачали больше, чем в прошлом году, скота вырастили много и озимые посадили вовремя. В итоге два человека –старосты деревень и по совместительству мельники — полностью рассчитались со мной за помощь при переселении.

— Теперь после Юрьева дня можешь перейти к другому боярину, — шутливо сказал я Федору Кривому.

Он посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость, но промолчал.

Вскоре выпал серьезный снег, и ритм жизни на Новгородской земле резко замедлился. Работали, конечно, каждый день, но неторопливо. Зима длинная, всё успеют переделать. Даже в моей мастерской, где не холодно в любые морозы, словно бы разлили клей. Как бы там ни было, товар изготавливали и небольшими партиями отправляли на санях по речному льду в Ладогу, где грузили в трюма шхуны, стоявшей на кильблоках.

Пока морозы были слабые, я ездил на охоту почти каждый день, выгуливал свою разросшуюся свору, застоявшуюся без дела за лето. Травил зайца, лису. Изредка брали волка. В Любеке высокий спрос на его мех. У волчьих шкур прочная мездра, поэтому тяжело выделывать и потом кроить, да и гнутся плохо. Зато держат тепло лучше бобровых, не впитывают влагу и даже инеем не покрываются, долговечные и более дешевые. Рачительные немцы шьют из них шубы для моряков. Да и сухопутные, кому надо часто ездить в холода, непогоду, тоже с удовольствием покупают волчьи.

Когда снега навалило много, не пройдешь, не проедешь, сидел дома, подбивал дебет-кре́дит или ходил в библиотеку — Юрьев монастырь. Туда летом привезли много рукописей из Константинополя, который тюрки осадили в очередной раз, но выстоял. По приказу предусмотрительного патриарха Матфея, скончавшегося летом от чумы, с многих рукописей были сделаны списки и разосланы в православные страны, чтобы сохранились после захвата Константинополя тюрками. Поскольку я владел греческим, латынью, арамейским и древнееврейским (об остальных помалкивал), помогал классифицировать и переводить рукописи. За это мне разрешали читать их и даже брать домой на день-два. Среди них попадались древние научные труды, опережавшие, в том числе, и Аристотеля с Пифагором.

Когда погода была «нелетной», сидел дома, принимал гостей. Кто-то из моих артиллеристов, выучивший в неволе тюркский язык, подслушал мой разговор с Джелалом ад-Дином и, когда я предупредил, что следующим летом могут понадобиться мне, чтобы далеко не уезжали, рассказал всем, для чего именно. Те поделились новостью с друзьями, приятелями, соседями… В итоге весь город вскоре знал, что князь Путивльский поплывет летом бить ордынцев.

Подобные походы для новгородцев не в диковинку. Одно время они каждый год наведывались на ушкуях в ордынские города на берегах Волги и Камы, грабили или брали выкуп, нападали на купеческие суда, в том числе и русские, которые считались чужими, потому что не новгородские. В народе речных пиратов называли ушкуйниками. На реке Вятке они образовали независимую Вятскую землю, устроенную наподобие Новгородской. Девятнадцать лет назад с речными пиратами жестоко расправились, казнив почти полторы сотни. Кто успел, убежал на Вятку. Говорят, что и сейчас грабят, но без новгородской подпитки размах не тот.

Однажды ко мне пришел крепкий мужик лет сорока семи по имени Иван и кличке Репка. Его круглое лицо было рассечено саблей наискось слева направо сверху вниз через нос, который теперь был проваленным, как у сифилитика. Дышать через него было трудно, поэтому гость сильно гундосил. Я сперва плохо понимал его. Из-за этого шрама голова стала похожа на треснувшую репу. Так и появилась кличка. Оказалось, что в молодости он был ушкуйником.

— Я в Хлынове (будущая Вятка) в тот год остался зимовать, вот и уцелел. Одиннадцать лет не появлялся в Новгороде, пока о нас не забыли, — рассказал Иван Репка и перешел к делу: — Я прослышал, ты собираешься в поход на Орду. У нас тут большая ватага бывших ушкуйников. Готовы присоединиться к тебе. Еще могу связаться с Хлыновом и тамошних позвать. Оттуда тысячи две-три охотников приплывет.

— Я отправляюсь не просто грабить, а помочь хану Джелалу ад-Дину занять ордынский стол. Он обещает заплатить всем, кто поможет ему, но, сам знаешь, обещанного три года ждут, — проинформировал его.

— Так одно другому не помешает. Заплатит басурманин — хорошо, не заплатит — мы свое на обратном пути возьмем, — сказал бывший ушкуйник.

Впрочем, бывших пиратов не бывает. Это пожизненное амплуа.

Мы обговорили детали сотрудничества. Я выдал Ивану Репке доспехи и оружие, захваченные в Грюнвальдской битве, под залог его дома в Новгороде, чтобы с этим товаром отправился по санному пути в Хлынов, продал там и заодно договорился о совместном походе на Сарай. Если всё получится, будет ждать меня в Новгороде Низовом, а вятские ушкуйники присоединятся в месте впадения Камы в Волгу или приплывут, куда прикажу.

19

Я был уверен, что зиму и, как минимум, первую половину весны проведу дома, занимаясь мирными делами. Не тут-то было. Во второй половине февраля в Новгород пришло известие, что свеи, как сейчас русские называют шведов, решили захватить всю северную часть Карельского перешейка, где по реке Узерве или по-шведски Воуксе и маленьким озерам пролегал торговый путь между Финским заливом и Ладожским озером. Сейчас им принадлежит небольшая западная часть с городом Выборг. Все остальное — часть новгородской Водской пятины с центром в городе Корела, будущем Приозерске.

Однажды в советское время я побывал там. В то время работал на жабодаве Беломоро-Онежского пароходства, возил лес из Архангельска в Калининград. Однажды нас почему-то отправили выгружаться в Приозерском целлюлозно-бумажном комбинате. Я бы подумал, что закончились запасы древесины, но ее там было так много, что хватило бы, наверное, на всю зиму. Бревна выкидывали мощным плавкраном прямо в воду. Из-за этого в заливчике стоял кислый бражный дух. Я попробовал порыбачить с борта судна. Ни разу не клюнуло. Видимо, вся рыба передохла или уплыла подальше. На следующий год комбинат по экологическим причинам перепрофилировали на изготовление мебели. Изредка у коммунистических функционеров случались припадки совести, во время которых выполнение любой ценой плана очередной пятилетки уходило на второй план, и принимались разумные решения.

Территория эта отдавалась на кормление князю Новгородскому. Нынешний, Лугвений Ольгердович, отреагировал на сообщение быстро. Тут же была собрана рать из части городского гарнизона, включая мою артиллерийскую батарею, и охочих людей. Желающих захватить трофеи нашлось много. Все равно до посевной будут сидеть дома без дела. Город выделил провиант и сани.

После обязательного молебна в Софийском соборе отправились в путь по речному и озерному льду. Я предполагал, что пойдем защищать Корелу. Недооценил Лугвения Ольгердовича. Он направил армию сразу на Выборг. Решил не гоняться по лесам за небольшими отрядами свеев, а ударить, так сказать, сразу по центру принятия решений. Мы добрались до Финского залива и пошли по морскому льду вдоль берега. Переход был тяжелым. Деревень в тех краях мало. На ночь выходили на берег и ночевали в лесу, греясь у костров. Подножного корма лошадям тоже никакого, а соломы с собой много не повезешь. Цель увидели на четырнадцатый день пути. Само собой, заметили и нас и разожгли сигнальные костры, сзывая жителей деревень по соседству под защиту крепостных стен.

Каменная крепость Выборг построена на острове в устье реки Узерва, отделенном от материка проливом шириной метров двадцать пять и от соседнего острова Твердыш вторым шириной метров сто двадцать. Через оба сооружены подъемные мосты. Сейчас подъемные части отсутствовали за ненадобностью, перемещались по льду. К первому мосту выходили ворота с небольшой надвратной башней. За ними была нижняя часть крепости, огражденная каменной стеной высотой метра четыре и толщиной около двух. Поверху зубцы. Снаружи деревянный навесной сторожевой ход. На углах пять прямоугольных башен высотой метров семь, считая с деревянными четырехскатными крышами, покрытыми толстым слоем снега. Дальше был верхний двор на возвышающемся скалистом плато. Там стоял полностью каменный, квадратный донжон, к которому примыкали с боков два прямоугольных здания, более низкие, каменные в нижней трети и деревянные в верхних, служившие одновременно и крепостными стенами. Новгородцы в прошлом веке дважды безуспешно осаждали замок. Лугвения Ольгердовича это не остановило. После Грюнвальдской битвы он верил в мою артиллерийскую батарею даже больше, чем я.

Мы подошли к крепости двадцать шестого марта. День был солнечный и морозный. Судя по хрусту снега, температура была около минус десяти. При минус пятнадцати он начинает скрипеть, а ниже минус двадцати потрескивать. Прямо, так сказать, с полозьев выгрузили колесные лафеты и закрепили на них стволы, расположив пушки напротив нижних ворот. По традиции первый залп картечью сделали по зевакам, глазевшим на нас со сторожевого хода. Если они и видели раньше работу кулеврин, то были уверены, что выстрелы прозвучат не скоро. Многие поплатились за эту ошибку. Вторым залпом ядрами вынесли небольшие двустворчатые дубовые ворота. Тоннель не был заложен. Видимо, враги не ожидали от нас такой резвости. Впрочем, наши тоже. Прекрасно видя, что ворота открыты, что можно врываться в замок, новгородские воины стояли и чего-то ждали, а некоторые и вовсе продолжали обустраивать лагерь.

— Вам что, отдельное приглашение надо⁈ — насмешливо крикнул я. — Заходите, гости дорогие!

Меня поддержал Лугвений Ольгердович, князь Новгородский, прогорланив:

— На штурм, ребятушки! Убьем их всех! — и сам побежал трусцой к вышибленным воротам.

Я приказал своим расчетам катить пушки во внутренний двор замка вслед за нашей пехотой. Предполагал, что и там придется выбивать ворота. Оказалось, что они заперты, но не охраняются. Наши воины залезли по стене и открыли ворота изнутри. К тому времени в верхнем дворе было пусто, осталась только прислуга из корелов, сотни три. Большая часть защитников замка полегла после картечного залпа, а уцелевшие покинули его вместе с семьями через запасной выход, который с внешней стороны был на высоте метров восемь. Спускались по четырем канатам. Когда наши воины нашли этот выход, вдали по речному льду уходило на восток около полутора сотен человек, по большей части женщины и дети. Гнаться за ними не стали.

Ко мне привели на допрос раненого в ногу шведа. Наши воины уверены, что я говорю на всех языках, какие только существуют. Я и сам уже начинаю так думать. Пленник был белобрысым, длинным и худым. Лицо скуластое со впалыми щеками, глаза серо-голубые без малейшей искорки. Наверное, уже похоронил себя.

— Это что, весь гарнизон крепости? — показав рукой в сторону внешнего двора, спросил я, медленно произнося слова, на немецком языке, который ближе к шведскому, чем датский.

— Нет. Здесь мало осталось, Не ожидали нападения. Остальные ушли в поход. Скоро вернутся, — рублеными фразами, делая паузы между ними, чтобы подобрать немецкие слова, ответил пленный.

Я перевел его ответ князю Новгородскому и поинтересовался:

— Подождем или пойдем навстречу?

— Отдохнем пару дней, отогреемся и поскачем домой. Старый я уже по такому холоду шляться, — ответил он и добавил, как бы оправдываясь: — После такого урока они больше к нам не сунутся.

С этим не поспоришь. Проведя в замке две ночи, разрушили все, что успели. Пленные корелы помогали нам. Князь пообещал им, что отведет в Новгород, чтобы выдать за пленных воинов, после чего отпустит. Хвастлив он, что поделаешь! Забрали столько трофеев, сколько смогли увезти и унести. В основном это были запасы продуктов: зерно, мука, горох, соленая и вяленая рыба… Из оставшегося подожгли то, что могло гореть. Дым долго поднимался над замком. Я оглянулся, отъехав километров на пять, а всё ещё что-то горело, хотя, казалось бы, там одни камни.

20

Весна выдалась ранняя. Обычно ориентируются по Пасхе: если выпадает на начало апреля, то потеплеет рано, если на начало мая, то поздно. В этом году выпала на двадцать пятое апреля, но снег растаял раньше, чем в предыдущие годы. Я предположил, что в мае или даже в начале июня зима решит наверстать упущенное и выкатит заморозки, поэтому посоветовал своим крестьянам не сажать огурцы. Бахчевые не любят холода. Впрочем, кроме огурцов, другие овощи этого семейства здесь не растут. Даже тыкву еще не завезли не только сюда, но и в более южные княжества. В Центральной Европе ее тоже не выращивают. Видел в продаже на рынке в Любеке только семечки тыквенные, которые считаются лакомством. Как они добрались туда, через Константинополь или Венецию, не знаю.

Я собрался было сделать первый рейс сразу после ледохода, но за несколько дней до него, когда еще не было известно, что весна будет ранняя, на меня вышел Кирилл Иванович по кличке Овин, довольно оборотистый новгородский купец, быстро наживающий капитал, и предложил купить у него две деревни, расположенные западнее города. Первая, Лешино, на шестнадцать дворов, была верстах в четырех с половиной на правом берегу реки Веряжка, впадающей в озеро Ильмень, вторая, Плетниха на девять дворов — на пару верст дальше и немного южнее. К тому времени набралось много желающих поселиться в моих деревнях, но в Кунино и Мшаге не осталось земли, пригодной под пашню, даже луга распахали. Теперь косят траву на сено на лесных полянах или на островах на болоте и зимой перевозят. Рядом с Кунино находится огромное болото Примша, которое тянется до озера Ильмень. Кирилл Иванович предлагал деревни вместе с лесными бортями, чтобы взять бо́льшую цену. Взамен хотел каменную соль, привезенную последним рейсом из Любека. Собирался обменять ее на меха, как он говорил, у нехристей, то есть язычников, но умалчивал, где именно, только направление сообщал — северо-восток и очень далеко, чуть ли не у Большого камня, как новгородцы называют Уральские горы. Может, лукавил, указывая ложное направление. В любом случае соль сейчас в большом дефиците, везде востребована. Мне ни деревни, ни, тем более, лесные борти, не были нужны, однако соли оставалось много, а вскоре еще привезу из Любека. Да и деньги должны работать, а не томиться в сундуке, так что я согласился.

В обеих деревнях, узнав, кто стал новым владельцем земель, которые они арендовали, сильно обрадовались, даже несмотря на то, что привез им старост из Мшаги и других новоселов. Еще я доставил плуги с железными лемехами и минеральные удобрения: доломит, сильвин и фосфориты. Да и знания научные, как получить хороший урожай на убогих почвах и завести пасеку у дома, что, наверное, намного важнее. Кстати, ульи пока что не котируются у новгородцев, мало кто занимается. В народе распространилось верное мнение, что из бортей мед вкуснее, пахучее и полезнее, а из ульев хорош только на медовуху. С этим не поспоришь. Зато выход продукта больше, не надо лазить по деревьям и постоянно наведываться в лес, чтобы борти не разграбили медведи или люди, что время от времени случается. Пасека же рядом с домом, всегда под присмотром.

Суета с новыми деревнями настолько затянула меня, что в первый рейс на Любек шхуна ушла под командованием Архипа Безрукого. Привезенные мною старосты проконтролировали вспашку земли, как поднятой ранее, так и целины для новоселов, удобрение той, что была не под озимыми, и посев на ней овса на сидерат. На остальной посадят под зиму. Мое новшество уже никого не удивляет, но и не перенимают опыт. Крестьянская жадность не позволяет. Овес выращивают до спелости и скашивают, что тоже улучшает почву, пусть и не так хорошо, как сидерат. В Лешино и Плетнихе пришлось выполнять мои приказы. Жадности пришлось отдохнуть.

Разобравшись с полями, приступил к строительству ветряной поворотной мельницы в Лешино. У строителей уже был опыт возведения двух, так что постоянный контроль не требовался. Только деньги плати и подвози материалы. Всё, что требовалось, было куплено и доставлено сразу, а деньги будут получать частями по мере возведения мельницы, и полный расчет состоится после ее запуска в эксплуатацию, не раньше, чтобы не вздумали схалтурить. За этим, если я отъеду надолго, проследит мой дворовой человек Петр Сидорович, как его теперь уважительно называют.

Гонец от хана Джелала ад-Дина прискакал в Новгород, когда подросла трава. На ломаном русском он расспросил дорогу к моему дому. Я в это время был в Лешино, объяснял, где лучше поставить новые ульи, чтобы приманить пчелиные рои. Старые, перевезенные из Мшаги, уже функционировали. Гонца пригласили в дом, но он остался во дворе, рядом с конем, привязанным к коновязи у конюшни и не расседланным. Наверное, опасался нападения. Не знает, что новгородцы не страдали от набегов кочевников, поэтому не так ожесточены на них, как жители соседних, восточных и южных, княжеств, где даже гонца могут грохнуть, не задумываясь о последствиях. Когда я приехал, он передал на словах послание Джелала ад-Дина, выслушал ответное, и тут же умотал из города, хотя я предлагал переночевать. Только еду взял на обратную дорогу: хлеб, мясо и курут или по-арабски джамид — сухой творожный продукт в виде твердых шариков размером с грецкий орех, который служанки под руководством моей жены готовят для экипажа шхуны и для меня в поход. Здесь его делают из коровьего молока, а в Азии из любого, какое есть, включая кобылье и верблюжье. Впрочем, новгородцы предпочитают обычный творог, так что эта гастрономическая новинка дальше моего двора не распространилась.

В ответном послании я сообщил хану Джелалу ад-Дину, что выступлю в поход через месяц. Дал ему время предупредить, договориться с великими князьями тверским, московским и рязанским, что через их владения проплывет по рекам небольшая рать его союзников из Новгорода. Подразделения от пяти сотен воинов, а порой и меньшие, просто так пройти не могут. Мало ли, что у них на уме⁈ Поскольку все три княжества заинтересованы в том, чтобы в Золотой орде началась очередная замятня, проблем с пропуском не должно быть. В Новгороде Низовом остановлюсь на несколько дней, чтобы связаться с вятскими охочими людьми, после чего поплыву к месту впадения реки Кама в Волгу, где мы и встретимся.

Предполагал, что гибель большого количества новгородцев во время Грюнвальдской битвы отпугнет остальных от похода на кочевников. Не тут-то было! Набралось даже больше, чем в прошлом году, потому что те, кто выжил, привезли такие богатства, о каких здесь мечтают многие. В итоге набралось девяносто восемь ушкуев или более двух тысяч добровольцев. Точнее сказать не могу, потому что эти плавсредства имеют разные размеры, и вместимость колеблется от двадцати до тридцати человек. Желающих было больше, но плыть им было не на чем. Мы и так оставили местных купцов без дешевого транспорта для перевозки товаров в Ладогу и обратно. Наделают, конечно, новых ушкуев, но первое время будут сильно переплачивать хозяевам оставшихся.

За зиму мне изготовили четыре. От обычных отличались тем, что нос и корма были не там, где надо в данный момент, а имели, так сказать, стационарные позиции. Вдобавок палуба на баке была длиннее. Сделал так потому, что на носу поставил поворотный лафет для пушки, которая будет отклоняться влево-вправо градусов на пятнадцать. Маловато, конечно, лучше бы на все девяносто и даже больше, но тогда бы появились проблемы с креплением лафета. При стечении нескольких факторов пушка из-за сильной отдачи могла бы вылететь за борт. Будем поворачивать носы ушкуев на цель и стрелять. Пошили для пушек и чехлы брезентовые. Не столько для защиты от влаги, сколько чтобы спрятать от любопытных глаз. Типа товар там везем.

В путь выдвинулись во вторник после молебна в Софийском соборе. Благословил сам архиепископ Иоанн, несмотря на преклонный возраст. К походу относились не как к грабительскому, которым по сути являлся, а как к борьбе с язычниками за истинную веру и освобождение христиан из рабства. Кого-нибудь мы точно вызволим, так что нельзя сказать, что архиепископ был совсем уж неправ.

Маршрут был знакомый: реки Мста, Тверца, Волга. В Торжке сделали остановку на две ночи, отдохнули после тяжелого перехода на веслах против течения и волоков. Дальше будет легче, пойдем по течению. Я навестил посадника Ефима Пименовича, послушал доклад о городских доходах, часть которых передавали мне в Новгород. Само собой, обнаружил, что обворовывали, причем неслабо.

— Ты же знаешь, князь, что за всем свой глаз нужен. Я не услежу, других дел хватает, — нимало не смутившись, произнес в оправдание Квашня, как будто это не он воровал. — Перебирайся к нам, тогда будешь получать всё, что полагается.

В Торжке к нам присоединились еще шесть ушкуев с местными охочими людьми. Тоже захотели быстро разбогатеть. Уверены, что победить нас никто не сможет. Сюда уже дошли слухи, что Грюнвальдское сражение было выиграно, только благодаря охочим людям из Новгорода. С ордынцами уж точно справимся, так сказать, одной левой.

До Новгорода Низового добрались быстро. Заночевали верстах в двадцати выше по течению, чтобы не заявиться в сумерках, не испугать аборигенов. Все равно, завидев нашу флотилию, там на всякий случай приготовились к осаде. Когда я попробовал ошвартоваться к пристани, с крепостной стены прокричали, чтобы мы шли дальше, за пределы города и располагались там, иначе атакуют нас. Наверняка их предупредили из Москвы, но по каким-то причинам не захотели знаться. Мы спустились ниже, встали лагерем в паре верстах от города неподалеку от деревеньки, жители которой спрятались в лесу вместе со своим скотом. Пришел старик от них, спросил, кто мы такие и куда путь держим? Мои воины просветили его, пообещали, что грабить не будем и даже купим хлеб, молоко, яйца, кур, свиней. Крестьяне поверили не сразу, но к ночи почти все мужики вернулись в свои дома, а на следующий день пришли и женщины.

Примерно через час из города прибежал Иван Репка, босой и одетый в рваную свиту, будто нищего ограбил. Его спустили на веревке с крепостной стены.

— Уговор наш в силе? — первым делом спросил он, тяжело дыша и сильно гундося.

— Да, — подтвердил я. — Встречаемся у впадения Камы в Волгу. Там нас должен ждать хан Джелал ад-Дин.

— Тогда я дам сигнал нашим, — пообещал он и пошел к пристани, чтобы вскоре проплыть мимо нас на маленькой лодке.

Через пару часов мы увидели вдалеке ниже по течению на левом берегу густой дым. Вскоре появился второй намного восточнее и еле заметный: заработал нынешний телеграф, передавая срочное сообщение.