5

Хайнц Доллбаум с отёчным лицом и слезящимися глазами сидел в своем полутемном кабинете, как паук в засаде, закутавшись в меха, хотя погода была жарковатой для этих мест. Он не сильно удивился, узнав, что нападение на хольки организовали английские купцы. Сообщению о пленном рыцаре, который за спасение своей шкуры сдаст их с потрохами, очень обрадовался.

— Нам давно нужен был повод надавать на короля Генриха. Одиннадцать лет назад нам сильно сократили привилегии в Англии, хотелось бы вернуть их, — сказал глава купеческой гильдии и пообещал: — Получишь, как договаривались, по сто марок серебра за каждое разбойничье судно и еще сто за пленника.

Его щедрость мне понравилась, поэтому решил помочь:

— Мне кажется, ты болеешь из-за плесени, которая завелась в этом кабинете. Прикажи вымыть его основательно водой с уксусом: не только пол, но и стены, потолок, всю мебель, а потом хорошенько просушить. Пусть несколько дней потопят камин. Плесень не любит, когда сухо и жарко.

— А ведь точно: зимой, когда топят камин, я чувствую себя намного лучше! — радостно припомнил Хайнц Доллбаум. — Сегодня же прикажу сделать это!

Пятьсот марок (сто семнадцать килограмм) серебра доставили на шхуну на следующее утро под охраной десяти стражников. Металл был взвешен дважды, на их и моих весах. Какие-то врали, но, поскольку разница была в мою пользу, я не стал возникать. Металл был положен в сундук с круглым замком, стоявший в моей каюте. На покупку товаров на Новгород я потратил деньги, оставшиеся от продажи привезенного оттуда и рыбы из Бергена. Купил соль, железо в полосах, бронзу и свинец в слитках и немного олова из Швеции. Добавил к ним вино и пшеничную муку в бочках, а пустоты забил мешками из дерюги с шерстяными тканями, самыми дешевыми и самыми дорогими. Такого понятия, как средний класс, пока что нет, хотя сам он существует. Ты или богач, или бедняк, поэтому и одеваешься соответственно.

В последний день погрузки меня пригласил в гости Хайнц Доллбаум. Он перебрался в другой кабинет на втором этаже, где было светлее и теплее. По крайней мере, глава купеческой гильдии Любека больше не кутался в меха, припухлость лица исчезла и перестал постоянно шмыгать носом и вытирать слезящиеся глаза.

— Вильям Бактон под гарантию сохранения жизни дал показания в присутствии двух английских купцов, кто и зачем нанял его нападать на наши суда, и потребовал от них заплатить выкуп за его освобождение. Одновременно мы послали через Гамбург, так быстрее, делегацию к королю Генриху с требованием наказать этих людей и возместить ущерб за украденные товары, суда и выплатить компенсацию за погибших членов экипажа и пассажиров, — сообщил он.

— Вы будете очень долго ждать ее и так и не получите, — напророчил я. — Англичане никогда не возвращают украденное, потому что уверены, что всё принадлежит им, но временно оказалось у других.

— Скорее всего, ты прав, — согласился он, — но и мы своего не упустим, вернем как-нибудь иначе. Ему предложат снять некоторые запреты, которые мешают нам торговать в королевстве.

— Желаю, чтобы у вас все получилось! — произнес я, прекрасно зная, что Ганзейский союз скоро по историческим меркам прикажет долго жить, а английские купцы станут бичом не только Северного и Балтийского морей, но и всего Мирового океана.

— Мой старый кабинет отмыли. Сейчас в нем топят камин, чтобы высушить, но я передумал возвращаться туда. Останусь в этом. Здесь я чувствую себя так же хорошо, как дома, — поменяв тему разговора, уведомил Хайнц Доллбаум.

— Значит, я был прав насчет плесени. Рад, что мои скромные познания в медицине помогли тебе, — сказал я.

— Я твой должник! — радостно выдал он и добавил якобы шутливо: — Если поможешь справиться с чумой, которая навещает нас постоянно, весь Любек будет на тебя молиться!

— Могу дать дельный совет, но сомневаюсь, что к нему отнесутся серьезно, — так же якобы шутливо предложил я. — Разносчиками чумы являются блохи, которые живут на крысах, мышах. Заведите больше кошек.

— Ты это серьезно⁈ — недоверчиво произнес он.

— Ты и к моему совету очистить кабинет сперва отнесся с сильным сомнением, — напомнил я.

— Да, было дело, — согласился он и произнес с сомнением: — Люди мрут из-за маленьких блох⁈ В это трудно поверить!

— Они кусают больное животное, заражаются сами и, укусив человека, передают заразу ему, — поделился я действительно скромными знаниями в лечебном деле.

Попав в двадцатый век и выше, я думал, не получить ли медицинское образование? По возвращению в прошлое стал бы знаменитым врачом. Потом вспоминал, сколько проклятий говорят врачу благодарные за помощь родственники, если больной умирает, и срочно передумывал. Я, конечно, толстокожий, но не настолько.

На прощанье глава купеческой гильдии вручил мне грамоту, подписанную городским ратманом, как сейчас называют мэра. В благодарность за помощь Любеку меня освобождали пожизненно от всех налогов и пошлин. Суммы, конечно, были маленькие, поскольку я, как купец из Новгорода, члена Ганзейского союза, и так не платил многие, но дарёному коню зубы не смотрят.

6

Новгород жил спокойной, размеренной жизнью. Враждебным соседям было не до него. Московское княжество зализывало раны после нападения ордынцев под командованием Едигея. Тот в свою очередь был занят войной с Джелалом ад-Дином, сыном Тохтамыша, заявившим претензии на престол. Литовское княжество, организовав, поддерживало восстание против тевтонцев в Жмуди, районе между нижним течением Немана и Виндавы, коренных литовских землях, отданных пять лет назад по договору немчуре. Великий магистр Ульрих фон Юнгинген обвинял его в этом и грозил войной. Польский король Ягайло пообещал, что введет войска на земли Тевтонского ордена, если тот вторгнется в Жмудь. В Новгород прибыли послы от князя Витовта с предложением присоединиться к войне с общим врагом. Поскольку таковыми для нас являлись обе стороны конфликта, Госпо́да решила не участвовать напрямую, но разрешила всем желающим присоединиться к литовцам, близким по крови, благодаря перекрестным бракам. Гомосексуальные рыцарские ордена данной опции не имели.

На третий день после возвращения из рейса меня навестил на дому новгородский князь Лугвений Ольгердович. Приехал без обычной охраны из сотни воинов, которая нужна была скорее для престижа, а только в сопровождении двух вооруженных слуг. На нем была роскошная свита из константинопольской парчи — бордовой шелковой ткани с маленькими розами, вышитыми нитями из золота или серебра. Такой прикид весит немало, зато стоит целое состояние, поэтому, наверное, носить его не в тягость. Впрочем, князь сложения крепкого. В будущем служил бы в спецназе или, если бы очень повезло, охранником в столичном стриптизном клубе.

Мы расположились в светелке с большими стеклянными окнами с двойными рамами. Гость подошел к одной, постучал осторожно пальцем и удивленно помотал головой. Я предлагал ему поставить такие же в своем тереме. Князь не беден, но почему-то отказался. Может быть, предполагал, что не задержится в Новгороде надолго.

Слуги по-быстрому — вино и легкие закуски — накрыли стол, мы выпили токайского вина из серебряных кубков, после чего Лугвений Ольгердович изложил цель своего визита:

— Грядет война с Тевтонским орденом. Я слышал, у тебя тоже были неприятности с крестоносцами.

— Нет, это у них были неприятности со мной, — шутливо возразил я.

Лугвений Ольгердович улыбнулся, показав просвет на месте одного из верхних резцов, и продолжил:

— Витовт зовет меня на войну. Предлагает набрать наемников за хорошую плату: пеший воин будет получать три пражских гроша, конный — пять, сотник — двадцать пять, командир хоругви (пяти сотен) — пятьдесят. Особенно ему нужны тюфяки. Твоим воинам будет платить, как конным, а тебе, как командиру двух хоругвей, и возместит расходы за израсходованные заряды. Или может поместье дать, но тогда будешь служить ему постоянно.

Один пражский серебряный грош сейчас весит две целых и семь десятых грамма и является основной монетой Центральной и Восточной Европы. Чехи нашли у себя месторождение серебра. Королем у них тогда был Владислав, человек практичный. Он запретил вывоз металла, только монеты, которые производились на государственном монетном дворе, получая с этого нехилую прибыль. В итоге королевство Богемия, в честь которого получит свое прозвище творческая тусня, начало стремительно богатеть и крепчать. На аверсе монет изображают корону и две круговые надписи: на внутренней имя действующего короля, на внешней «Милостью божьей король Богемии». На реверсе лев, шагающий в прошлое с открытой пастью и раскоряченными лапами, и надпись по кругу «Гроши пражские», из-за которой монета и получила название. В этом году в Новгородской земле на пять пражских грошей можно купить два окова (тридцать пудов или без малого полтонны) ржи. Мой артиллерист за пару месяцев сможет обеспечить свою семью хлебом на весь год. Это не считая трофеи. Да и у меня свои счеты с крестоносцами, особенно с тевтонами.

— Поместье мне не надо, потому что служить сразу двум сеньорам не хочу, но повоевать сходил бы. Как начнется, позови, — согласился я.

Пока доставляли привезенные грузы из Ладоги в Новгород, пока в обратную сторону отправлял то, что изготовили мои мастерские и купил на перепродажу, я поездил по своим деревням, проверил, как там идут дела. В Кунино достраивали каменно-кирпичный корпус ветряной мельницы. До зимы должны запустить в эксплуатацию. Крестьяне обеих деревень уже продали весенний сбор меда и скосили озимые зерновые. В этом году урожай очень хороший, из-за чего цены поползли вниз. Мало собрали зерна — плохо, много — тоже нехорошо. Я привез им сильвин, доломит и фосфориты, чтобы удобрили поля, рассказал, кому и что сеять на зиму.

Заодно поговорил с попом, предложил ему в холодное время года обучать детей письму и счету. Буду за это приплачивать зерном и медом. Пообещал, что весной проверю, чему он научил их. В Новгороде образование поставлено хорошо. Почти все дети, как мальчики, так и девочки, ходят в школы при церквах или монастырях. В первую очередь их там учат всякой религиозной ерунде, а между делом всему остальному. Благодаря этому, много грамотных, даже среди бедняков. Пишут на бересте, в том числе и любовные записки, которые через прислугу передают девицам. Последним, особенно богатым, выходить со двора одним запрещено. Такое впечатление, что местные девки только и думают, сидя в горнице за вышивкой, как бы незаметно выскользнуть со двора и прямо посреди улицы по-быстрому перепихнуться с первым встречным-поперечным.

7

Лето и теплый сухой юго-восточный ветер силой баллов пять — что еще надо для плавания по Балтийскому морю⁈ Мы идем примерно посередине его восточной части, вытянутой сильно с севера на юго-юго-запад. Ни одного встречного судна. Только серо-белые чайки, которых за каким-то чертом занесло так далеко от берега. На шхуне нет туристов, которые будут кидать им корки хлеба. Морская вода серого цвета и кажется непрозрачной. Если бы я давал названия морям, то Балтийское назвал бы Грустным. К счастью, мое мнение никого не интересует.

Я сижу в одних трусах в низком шезлонге на полуюте. Типа загораю. Солнце припекает слабенько. За два дня кожа даже не покраснела. Рядом на низком квадратном столике серебряный бокал с белым вином, разведенным водой. Напиток почему-то кажется солоноватым, будто черпали ее из-за борта. Другие варианты стесняюсь предположить.

— А что, Архип, сможешь сам довести шхуну до Любека и обратно? — спрашиваю я своего помощника, который стоит на главной палубе неподалеку от рулевого.

— Смогу, наверное, — отвечает он без твердости в голосе.

Несмотря на привлекательную внешность, у него очень низкая самооценка. Дело не только в изуродованной руке. Он младший брат. Видать, в детстве старшие частенько чморили.

— Сможешь! Куда ты денешься⁈ — шутливо произношу я и объясняю: — Может война начаться. Я заберу тюфяки и отправлюсь в поход. Так что у тебя выбор будет небольшой: сидеть дома без денег или самому водить шхуну. Надо будет тебе помощника подыскать.

На самом деле мне становится скучно мотаться в Любек. Не княжеское это дело. Буду, как обычно, делать рейс в начале навигации, договариваться о ценах, а дальше пусть холопы работают, возят мне деньги. Часть их, конечно, потеряю, но это будет плата за лень.

— Есть у меня на примете толковый кормчий. Он и на немецких коггах поработал, и в Студеном море зверя бил, — сообщил Архип Безрукий.

— Это хорошо. Надо будет еще экипаж увеличить за счет лучников и копейщиков, — продолжил я. — Хотя все заинтересованные лица уже знают, что на шхуну лучше не нападать.

— Наберу запросто в Ладоге, — твердо заверил Архип Безрукий, стремительно входящий в роль капитана шхуны. — Таких доходов, как у нас, даже в Студеном море не бывает у охотников на морского зверя.

Я отпиваю из серебряного кубка солоноватое вино и пытаюсь подсчитать, скольким морякам я дал путевку в капитаны? Получалось, что многим, счет на сотни. Они в свою очередь учили других и так далее. Можно считать, что я был, есть и буду основным поставщиком командных кадров на морской флот.

Утром мы подошли к устью реки Траве. Словно по заказу, ветер зашел против часовой стрелки, сменившись на северо-восточный и помог нам подняться к Любеку. Наше «штатное» место у пристани было свободно. Может быть, благодаря Микаэлю Мочениго, который встречал нас.

Я пообещал привезти его жене отменных соболей на шубу. Не бесплатно, конечно. Главное, чтобы товар был действительно стоящий, потому что никто из венецианских немцев не разбирался в мехах. Я тоже не большой специалист, но заплатил такому за консультацию, сказав, что покупаю для своей жены. Лейле достался второй комплект. Верх сделала алый. Зимой не пропустишь ее на улице.

— Давно ждешь? — шутливо спросил я Микаэля Мочениго.

— Не очень! — улыбаясь, ответил он. — Как только сказали, что вы зашли в реку, сразу поспешил сюда!

Солнечный человек: никогда не унывает и не умеет расстраиваться подолгу.

— Привез соболиные меха твоей жене, — сразу сообщил я и подколол: — Сегодняшнюю ночь ты надолго запомнишь!

— Жена узнает о подарке, когда будет готова шуба, не раньше! — весело отмахнулся он. — Пока спрячу меха у отца.

Я вручил ему еще и список привезенных товаров с указанием желаемых цен. Если они не понравятся, найду других покупателей. Джакомо Мочениго знает об этом, поэтому не быкует и не торгуется. После проверки товара, а иногда бывают проколы по неосторожности или небрежности, уточняем общую сумму. Часть ее отдает своими товарами, которых с каждым разом все больше, потому что я оставляю список, чего и сколько мне нужно, часть — векселями, которыми платит вместо меня за товары других купцов, часть — серебряными монетами. В Новгород я возвращаюсь с полными трюмами и наваром в звонкой монете. Обе стороны довольны. Я богатею с помощью семейства Мочениго, а оно — с моей. Микаэль проболтался, что начали строить на противоположном берегу новый большой кирпичный склад, показал его, точнее, фундамент и красновато-коричневую стену с метр высотой. Пока мы стояли в порту, она немного подросла.

Джакомо Мочениго поведал мне, что Любек достучался до английского короля, и тот принял меры против купцов, организовавших нападение на суда. Оба холька и деньги за грузы были возвращены, правда, не в полной мере и без компенсаций родственникам. Пленный рыцарь Вильям Бактон выкуплен за пятьдесят марок серебра и отпущен. Купца, виновного в организации нападений, всего одного и, наверное, наименее вовлеченного, публично казнили в Лондоне. Его имущество, конфискованное и проданное на торгах, как раз и пошло на возмещение убытков. В виде дополнительной компенсации пара из многочисленных судебных разбирательств в отношении любекских купцов, истинных ангелов, честных и законопослушных, было закрыто. Английский король прогнулся потому, что не хотел открытой схватки с сильным Ганзейским союзом, не имея благовидного предлога. В данном случае общественное мнение было не на его стороне, и с этим пришлось считаться. Через полтора века Англия окрепнет и начнет посвящать своих морских разбойников в рыцари.

8

На обратном пути на траверзе Ревеля, будущего Таллина, повстречали большую флотилию маломерных суденышек, которая двигалась на восток. Завидев шхуну, они все вдруг устремились к берегу, где и проторчали, дожидаясь, когда мы пройдем мимо. Значит, ливонцы усвоили урок. Можно не опасаться, что нападут на шхуну, когда будет идти без пушек.

Мы прибыли в порт Ладога вечером четырнадцатого августа. Через три дня в Новгород прискакал гонец от Витовта, князя Литовского, к кузену Лугвению, князю Новгородскому, с сообщением, что именно в тот день Ягайло, королю Польши, доставили грамоту от Ульриха фон Юнгингена с объявлением войны. На следующий день, когда я сойду на городскую пристань, только и разговоров будет, что о походе на тевтонских рыцарей. Охотников набралось много. Немцы слывут в Новгородчине богачами, потому что их нищеброды до наших краев не добираются, а ограбить или хотя бы обжулить иностранца — это сейчас святая обязанность каждого русского. Ворота в Немецкий двор закрыты наглухо, хотя Тевтонский орден с нами не воюет. Даже отказались позвать Якоба Врезе, через которого я раньше сбывал часть тканей, привезенных из Любека. Русские купцы покупали у него дороже, чем у меня. Видимо, стеснялись платить соплеменнику много. Остался данцигский купец без навара.

Утром я навестил Лугвения Ольгердовича, который расхаживал по княжескому двору с видом человека, ожидающего противника на октагоне, чтобы схлестнуться с ним в поединке без правил. Увидев меня, улыбнулся и кинулся обниматься, хотя друзьями мы не были. Впрочем, разок выпили вдвоем, что по нынешним меркам считается даже выше, чем просто дружба.

— Ты вовремя! Я боялся, что не успеешь вернуться, уйдем без тебя! — признался он, похлопав меня тяжеловатой ладонью по спине.

— Нельзя вам без меня, не справитесь! — как бы шутливо произнес я.

— Справились бы, но потерь было бы больше! — самоуверенно возразил он. — С твоими тюфяками будет легче бить немчуру поганую!

От русской матери он получил врожденную неприязнь к этой национальности.

— Мне нужны два десятка упряжных лошадей, обычных, груз не очень тяжелый. Будут тянуть тюфяки на колесах и повозки с инструментами и припасами к ним, — потребовал я. — Сам быстро достать не успею, все в поход собираются.

— Приходи во второй половине дня, заберешь, — тут же пообещал князь Новгородский.

— Пришлю своих воинов. Мне надо отправить гонца в Ладогу, чтобы привезли оттуда тюфяки и припасы, и продать привезенные товары. Если выйдете раньше, я вас догоню. Мы будем ехать быстрее, — сказал я.

— Лады! Так и сделаем! — произнес он, еще раз хлопнув меня ладонью по спине.

Условия службы моей батареи литовскому князю я обговорил на предыдущей встрече с Лугвением Ольгердовичем и сообщил артиллеристам. Им всё понравилось. Даже если не будет трофеев, неплохо по местным меркам заработают. Не столько, конечно, как служа на шхуне, но в следующем рейсе, а то и двух, их услуги не потребуются. Так что, когда я сказал, что отправимся в поход, все уже были внутренне готовы. Во второй половине дня они сходили на княжеский двор и забрали упряжных лошадей, отвели к себе домой. Попасут дня три-четыре до прихода ушкуев с пушками и боеприпасами из Ладоги. Утром наведались ко мне, нагрузили зарядные и хозяйственные повозки, чтобы сразу впрячь лошадей и отправиться в путь.

Я съездил в свои деревни. В Кунино заканчивали строительство мельницы. Через неделю прибудет местный самоделкин Семен Варламович с разобранной деревянной верхней частью, крыльями, механизмом, жерновами с бронзовыми насадками, соберёт всё, проверит и запустит. Мы с ним договорились о, так сказать, гарантийном обслуживании в первый год. При любой неисправности обязан будет приехать и исправить или оплатить работу других мастеров.

В Мшаге удобрили поля навезенными мной минералами и приготовились вспахать и посеять озимые культуры: кто рожь, кто овес, кто репу, кто чеснок. Последний здесь растет очень плохо. Не любит кислые и тяжелые глинистые почвы. Чеснок привозят из южных регионов, что сильно сказывается на цене. Предыдущая обработка полей под моим чутким руководством сделала их нейтральными или слабокислыми, так что можно сажать и это луковичное растение, которое одни называют овощем, другие специей. Видимо, название зависит от количества съедаемого чеснока: если много, то овощ, а если мало — специя. Он сильно истощает почву, поэтому на следующую зиму посадим на этих полях овес на сидерат, а по весне — гречиху, морковь или капусту.

Ушкуи с пушками прибыли через день после отправления в поход рати под командованием Лугвения Ольгердовича. Он набрал около восьмисот добровольцев, почти две хоругви, что по местным меркам большой отряд или маленькая армия. Мне сообщил, какой дорогой пойдет. Если вдруг поменяет маршрут, пришлет гонца.

— Не надо. По кучам говна на обочинах найду, куда вы пошли, — пошутил я.

— Да, удобрим землю на славу! — гыгыкнув, согласился он.

У меня сложилось мнение, что войны нужны для того, чтобы насытить почву органическими удобрениями, в том числе кровью и трупами, в самых неожиданных местах.

9

Литовская армия осадила город Быдгощ, расположенный на излучине реки Брда возле впадения ее слева в Вислу. Немцы называют его Бромберг. По нынешним меркам средний город. Поднялся на торговле зерном и каменной солью, которую привозят из города Бохня, что южнее Кракова. Стены каменно-кирпичные высотой метров шесть, местами серые, местами красновато-коричневые. Эти цвета чередуются то закономерно, то как бог на душу положил. Башни прямоугольные с деревянными крышами темно-зеленого цвета. Может быть, специально так прокрасили, чтобы походили на бронзовые. В сторону суши трое арочных ворот высотой метра три с половиной, крепких, дубовых, оббитых железными полосами и покрашенных в темно-зеленый цвет. Там, где железо поржавело, образовались коричневые пятна. По слухам, внутри крепкий гарнизон из тевтонов и местных немцев, которые после захвата города выдавили из него польских купцов. Ночью по реке постоянное движение. Лодки подвозят провизию и подкрепления и вывозят женщин, детей и предусмотрительных богачей.

Отряд под командованием Лугвения Ольгердовича подошел через девять дней после начала осады. Встали лагерем наособицу позади главных сил, хотя бо́льшую часть их составляли хоругви, набранные в бывших русских княжествах: Смоленском, Брянском, Полоцком, Вяземском, Киевском, Черниговском… Воины быстро проведали это, начали интенсивное общение. В будущем им придется воевать друг против друга, а пока что, благодаря одному языку, установили дружеские отношения.

Если охарактеризовать одним предложением начавшуюся войну в целом и осаду Быдгоща в частности, то можно смело сказать, что никто никуда не спешил. Как предполагаю, к большой войне не были готовы обе стороны, и ставить на карту всё — устраивать генеральное сражение — побаивались. Дошло это до меня через неделю, когда понаблюдал неторопливые действия литовских саперов. Они безуспешно пытались засыпать ров, в котором была проточная вода, подвозя землю и мелкие камни. По моим подсчетам к зиме должен появиться какой–то результат, а пока что река за ночь уносила почти всё, что они насыпали за день. Напротив главных ворот собрали два требушета, которые отправляли в город камни разной величины. Наверное, какой-то урон наносили, но нам это не было видно. С одной стороны, солдат спит, а служба идет, а с другой, нам пока ничего не заплатили, и неизвестно, заплатят ли вообще, если не будет зримого результата, так что вся надежда на трофеи.

Самыми скромными из трех ворот были западные. Ими, видимо, пользовались реже всего, потому что находились на невысоком холме с крутым спуском ко рву. Телеги и арбы, скорее всего, заезжали через центральные ворота и оттуда двигались в западную часть города. Так путь длиннее, но легче. Судя по количеству воинов на крепостных стенах, там меньше всего ждали нападения. Предполагаю, что и тоннель не засыпали, чтобы делать вылазки. Осталось выяснить, нужен ли литовской армии захват Быдгоща?

Я как бы случайно перехватил князя Новгородского, когда он шел в гости к князю Литовскому. У них довольно теплые отношения, хотя, как я знаю, Витовт недолюбливает своих кузенов, считает, что королем Польши должен быть он. Дважды пытался захватить королевский трон. По приказу Ягайло Ольгердовича посидел в темнице, из которой сбежал, переодевшись в платье служанки жены. Не забыл, и этим летом посадил под замок Свидригайло Ольгердовича, который, не найдя помощи в Золотой орде, вернулся в Литву, решив, что за предыдущие пакости ему ничего не будет, старший брат заступится. Теперь познает на собственной шкуре, как сильно ошибался. Если бы не родство, уже давно бы остался без головы. Князь Витовт расформировал большую часть удельных княжеств, правильно считая, что их князья — главная причина внутренних смут. Как и во всей Европе, здесь идет формирование централизованных государств Руси и Польши, способных противостоять сильным и агрессивным соседям. Первая решит эту задачу успешнее.

— К Витовту идешь? — обратился я к Лугвению Ольгердовичу.

— Да, — подтвердил он.

— Спроси у него, надо нам захватить Быдгощ или нет? — попросил я. — А то есть у меня одна идея, как это сделать, но вдруг нарушу тайный план⁈

— Конечно, надо! За каким мы чертом здесь торчим! — воскликнул князь Новгородский.

— Да что-то осада идет ни шатко, ни валко, — возразил я.

— Мне самому не нравится! — искренне пожаловался он и предложил: — Пойдем со мной. Расскажешь Витовту, что ты надумал.

Великий князь Литовский жил в большом черном шатре, который охраняли три кольца воинов в длинных хауберках с разрезами внизу спереди и сзади, вооруженные короткими копьями и мечами. Все ростом с меня, а я считаюсь здесь очень высоким. Нас пропустили без вопросов и досмотра, только воин у входа засунул голову внутрь и доложил, что идет Лугвений. Имя редкое даже у литвинов, так что дополнений в виде отчества, титула или родства не требует.

Витовт сидел в низком кресле у низкого столика, положив ноги на более высокую подставку с черной толстой подушкой сверху, чем напомнил мне Тимура ибн Тарагая, который так же пристраивал свою искалеченную. У великого князя Литовского отекают ноги. Не знаю, помогает ли сидение в такой позе, но ему виднее. Витовту или по-христиански Александру почти шестьдесят. Голова вытянута в длину. Волосы каштановые с проседью. Не знаю, сами немного вьются или парикмахер помогает. Лоб высокий. Темно-карие глаза умные, впалые и окружены темно-коричневыми тенями. Наверное, проблемы с почками. Лицо выбрито, что сейчас редкость. Нос длинноватый. У тонких губ презрительный изгиб. Кисти рук непропорционально малы. Одет в черный пурпуэн с темно-красными вставками и темно-коричневые кожаные штаны и обут в черные сапоги до колена, словно только что вернулся с верховой поездки, хотя выходит из шатра очень редко, а ездит на коне еще реже. Я не видел ни разу, но и не следил за ним.

Лугвений Ольгердович, поздоровавшись на литовском языке, чисто по-братски облапил его, сидящего, и похлопал по спине. Судя по тому, как сморщился Витовт, кому-то другому за такое снес бы голову. Я не сумел скрыть улыбку.

Великий князь Литовский заметил ее и спросил раздраженно на русском языке с сильным акцентом, правильно угадав мою национальность:

— Что смешного⁈

— Рука у него тяжеловата, по себе знаю! — весело ответил я.

Витовт молча кивнул, согласившись.

— Это княжич Путивльский, — представил меня князь Новгородский, сев по-хозяйски на табурет с мягким темно-коричневым сиденьем, стоявшим по другую сторону стола и показав мне на соседний: падай!

Я без стеснения, как равный, занял второй табурет.

— Ты сын князя Василия? — спросил меня Витовт, проницательно глядя в глаза.

— Так сказала перед смертью моя мамка. Она вскоре после моей матери умерла от чумы в Италии, — ответил я, выдержав его взгляд, и добавил шутливо: — Поручиться головой не готов!

— Ты похож на него, — сообщил хозяин шатра и сделал жест старому худющему слуге, стоявшему слева в углу шатра с отсутствующим видом и похожему на деревянную вешалку на подставке.

Старик принес гостям по серебряному кубку, как у хозяина, и налил обоим белого вина из серебряного кувшина емкостью литра полтора. Такие редко сейчас делают. Обычно начинают литров с трех. У князя Литовского кубок был наполнен наполовину темной жидкостью, явно не вином, наверное, настоем трав. Скорее всего, мое предположение о больных почках верно.

Пока слуга наливал нам, его господин полюбопытствовал:

— Ты католик?

— Бог один. Разные только обряды, — дал я уклончивый ответ.

Хозяин шатра скривил тонкие губы в подобие улыбки. Он, сын жрицы, до тридцати двух лет был язычником и, уверен, оставался им до сих пор. В силу политической необходимости крестился по католическому обряду, став Вигандом, через два года по православному, превратившись в Александра, и еще через два опять по католическому, сохранив предыдущее имя, но всегда называл себя Витовтом и требовал именно так обращаться к нему.

Вино оказалось токайским, о чем я, отпив пару глотков, и объявил восторженно:

— О-о, венгерское!

Витовт, улыбнувшись снисходительно, произнес иронично:

— Я был уверен, что, кроме меня, никто в этих краях не разбирается в хороших винах! — и спросил: — Пил в Италии?

— Мама говорила, что это вино князей и князь среди вин, — якобы припомнил я.

— Она была умной женщиной, — похвалил хозяин шатра и посмотрел неодобрительно на своего кузена, который осушил бокал залпом и показал жестом слуге, чтобы наполнил заново.

— По мне, любое вино хорошее! — беззаботно молвил Лугвений Ольгердович и сообщил, с какой целью привел меня: — Он знает, как захватить город, но не знает, нужно ли это тебе. Ответь ему.

— Нужно, — подтвердил Витовт и спросил меня: — Как ты собираешься это сделать?

— Вышибу тюфяками ворота, — коротко ответил я.

— А сумеешь? — последовал второй вопрос.

— Делал неоднократно, когда воевал в армии Тамерлана, — сообщил я.

— Тогда приступай, — разрешил он. — Помощь какая-нибудь нужна?

— Только мостки, чтобы через ров перекинуть, когда пешие воины пойдут на штурм города, — ответил я.

— К утру будут готовы, — твердо пообещал великий князь Литовский.

Я сразу поверил, что даже с запасом сделают.

До вечера слух о том, что будем штурмовать город с помощью тюфяков, разлетелся по всему нашему лагерю. Кое-кто уже видел, как стреляют из нынешних кулеврин, которые не сильно отличались от азиатских модф, как по изготовлению, так и по скорости и точности стрельбы, и к предстоящему мероприятию относился с юмором. Остальные приставали к моим артиллеристам с расспросами. Те отвечали в меру своей фантазии, порой приукрашивая настолько, что у меня уши заворачивались. В принципе они просто предсказывали будущее артиллерии.

Утром батарея выдвинулась на позицию напротив западных ворот. Пушки разместили метрах в трехстах от них, чтобы стрелы и болты не долетели и не требовались защитные сооружения. Позади и с боков разместились зеваки. Можно сказать, что вся наша армия за исключением караульных подразделений. Прибыл и Витовт, великий князь Литовский, расположившись в своем кресле с подставкой для ног на холмике метрах в двухстах от батареи. Рядом с ним на другое кресло сел кузен Лугвений. На крепостных стенах тоже было людно. Не удивлюсь, если их ночью проинформировали о предстоящем мероприятии. У нас есть в городе, так сказать, предусмотрительные люди, у тевтонов — предприимчивые в нашем лагере. Все, включая врагов, ожидали, что мы будем долго и нудно заряжать кулеврины, а потом как бабахнем, выхлопнув клубы черного дыма и выпустив округлую каменюку, которая полетит, никто не знает куда, после чего на пару часов наступит антракт с перезарядкой.

Реальность оказалась неожиданной для них. Зарядились мы за пару минут картечью. Я сам навел пушки на верхние части надвратной башни и крепостных стен по обе стороны от нее, где желающих зрелища было больше всего. Они пришли без билетов, поэтому будут оштрафованы.

— Батарея, залпом пли! — скомандовал я.

Пушки выстрелили разом, что бывает очень редко. Дыма выбросили немного. Когда делал эти заряды, у меня было мало селитры и хороший запас хлопка. Получились компактнее за счет большего количества бездымного пороха. Само собой, зевак на башне и стенах, как ветром сдуло. Те, кто находился рядом с батареей, стояли с открытыми ртами. Князья Витовт и Лугвений встали то ли с перепугу, то ли от удивления, то ли из желания получше увидеть, хотя смотреть, в общем-то, не на что, потому что раненые и убитые скрыты от нас. Тишина длилась пару минут, после чего загомонили не столько радостно, сколько испуганно. Те, кто умел думать, делать выводы, поняли, что в военном деле наступил перелом. Теперь горстка людей с безопасного расстояния сможет убивать десятки, сотни и даже тысячи врагов, и никакие доспехи не защитят от них.

Перезарядка ядрами, наводка на ворота — и второй залп немного вразнобой. В обеих створках, темно-зеленых с коричневатыми пятнами ржавчины, появились пробоины, но в левой две, а в правой одна, зато шире. Как я и предполагал, тоннель не был засыпан. По крайней мере, до уровня нижнего отверстия, которое было на высоте метра полтора от земли. После второго залпа в левой створке появились еще две дыры, а у правой отвалилась в тоннель верхняя треть. Следующий стал роковым для внешних ворот — их обломки разлетелись в разные стороны, подняв облако коричневато-серой пыли. Пострадали и внутренние, но еще стояли. Четвертой залп подписал приговор и им, завалив внутрь города.

Это оказалось настолько неожиданным для всех, что мне пришлось несколько раз крикнуть пехотинцам, отобранным в штурмовой отряд, чтобы хватали мостки и бежали в атаку, пока враги не очухались и не организовали оборону. До них таки дошло. Побежали по дуге, чтобы не оказаться на одной линии между пушками и воротами. За ними рванули и остальные зрители. Кто первым ворвется в город, тот нахапает больше. В тоннеле даже образовалась куча мала. Наверное, кто-то споткнулся об обломки, упал — и пошла цепная реакция. Хотя могли и защитники дать отпор, но надолго их не хватило.

Артиллеристы к тому времени закончили очистку стволов. Заряжать еще раз не собирались. К ездовым побежал посыльный, чтобы вели лошадей. Запряжемся и поедем в свой лагерь. Мы свое дело сделали. Дальше сами.

К нам подошли оба князя со свитами. С удивлением и страхом они уже справились, а вот любопытство пока беспредельничало. Витовт и Лугвений подошли к пушкам, поморщили носы, вдыхая незнакомый, резкий запах сгоревшего пороха, потрогали стволы, еще теплые, оценили дистанцию до ворот.

— Можем стрелять и с большего раза в три расстояния, но точность будет хуже, — проинформировал я.

Князь Новгородский восторженно выругался и добавил:

— Теперь понятно, почему Тамерлан побеждал всех!

Его двоюродный брат оказался практичнее, предложил:

— Переходите ко мне на службу. Тебе верну княжество Путивльское, а твоим людям дам поместья в нем.

— Очень щедрое предложение! — оценил я. — Только вот все мы смертны, а твой преемник может оказаться не так умен, как ты. Тогда мне опять придется начинать снизу, если вообще останусь жив. Давай лучше мы будем служить тебе за денежное вознаграждение. Когда потребуемся, позовешь, и мы приедем, подсобим в меру сил и способностей.

— Да, если Свидригайло станет великим князем Литовским, он всех твоих наместников повыгоняет, а с многих еще и шкуру сдерет! — поддакнул князь Новгородский, как всегда эмоционально и как почти всегда не в масть.

Видимо, он наступил на больную мозоль, потому что Витовт покривил тонкие губы. Наследников мужского пола у него нет, только дочь Софья, жена великого князя Московского. Один из внуков теоретически мог бы стать великим князем Литовским, но это стало бы фактическим поглощением, чего не допустит король Польши.

10

Взятие Быдгоща стало единственным существенным событием этого этапа войны, если не считать захват тевтонами в самом начале ее трех маленьких приграничных замков с деревянными стенами и взаимные рейды по вражеским деревням, с разграблением и сожжением их. Восьмого октября было подписано перемирие до двадцать четвертого июня. Все понимали, что это всего лишь перерыв, что остаться должен кто-то один. Просто сеньорам тяжко воевать в холодное время года. Да и вассалам тоже. К тому же, истекли два месяца, которые рыцарь обязан прослужить каждый год. Дальше за плату немалую, а денег и на наемников не хватает, причем обеим сторонам. Новгородские добровольцы ушли домой, не получив ни гроша пражского. Судя по довольным лицам, не шибко-то и рассчитывали. Они взяли свое, первыми ворвавшись в Быдгощ. Перед штурмом я проинформировал их, благодаря кому разбогатеют, и порекомендовал сделать нам взнос из добычи. Предполагал, что и нам не заплатят, а так хотя бы что-то привезем. Кое-что из трофеев мы получили. Великий князь Литовский тоже заплатил артиллеристам, как обещал, и добавил сверху тысячу пражских грошей за израсходованные боеприпасы. Порох нынче дорог. Да и свинец тоже.

Обратный путь занял дольше месяца, хотя в день делали не меньше тридцати верст, а порой и все сорок. Спешили, потому что с каждым днем становилось все холоднее, а последнюю неделю ехали по снегу, пока что легшему тонким слоем. Добравшись до границы Новгородской земли, конные, включая мою батарею, оторвались, преодолевая за день верст пятьдесят. Хотелось до большого снега добраться домой. Успели. Через день после нашего возвращения с небес повалило знатно. Такое впечатление, что туда подгоняли колонны самосвалов, нагруженные в Арктике. Представляю, как наша пехота, обремененная трофеями, корячилась по лесным дорогам, по очереди протаптывая снег.

В Новгороде уже знали, что мы победили крестоносцев, захватили город без потерь. Точнее, из добровольцев погиб всего один в пьяной драке после захвата Быдгоща. Так хорошо получилось, только благодаря тюфякам князя Путивльского. Я и мой отряд опять самые популярные люди в городе. Нас постоянно приглашают в гости, кормят-поят, чтобы послушать, как было дело, только меня к знатным и богатым, а моих подчиненных ко всем остальным. Они и раньше рассказывали, как доблестно сражались в армии Тимура ибн Тарагая, но словам веры нет, а теперь появились показания очевидцев.

Мне постоянно намекают, что, если захочу, место посадника у меня в кармане. Артиллеристы проболтались, что Витовт предлагал вернуть княжество Путивльское за переход к нему на службу. Теперь новгородцы опасаются, как бы я не променял их на княжеский стол. Выход нашел посадник Александр Фоминич по кличке Царько, заступивший на пост первого сентября, когда по церковному календарю начинался новый год. Меня пригласили на совет Госпо́ды. На этот раз прислали не стражников, а разбитного пацаненка, младшего писаря, который с важным видом объявил, что мне следует прийти на следующее утро в кремль.

С момента моего предыдущего посещения совета в нем произошли изменения. Двое посадников, Есиф Захарьевич и Тимофей Юрьевич, приказали долго жить. Последний должен был в этом году занять пост степенного. Получил Царько на год раньше. Освободившиеся места достались Фоме Есифовичу, сыну первого из почивших, и Григорию Богдановичу, сыну ныне действующего Богдана Абакумовича, который был степенным в прошлом церковном году. Так сказать, производственные династии. Представляю, сколько врагов я нажил бы, если бы протиснулся в этот террариум.

— Садись, князь, — сразу предложил Александр Фоминич, добавив шутливо: — В ногах правды нет!

Но нет ее и выше, продолжил я про себя.

Лугвений Ольгердович, занимавший верхнее место на лавке слева от степенного посадника, толкнул соседа справа локтем в бок и приказал:

— Подвинься! — а потом позвал меня на освободившееся место: — Садись рядом!

Посадники принимают, как должное, скажем так, нестандартное поведение князя Новгородского. Все-таки он родной брат короля Польши и двоюродный князя Литовского. Считают, что, пока он служит в Новгороде, не нападет ни первый, ни второй. Может быть, они правы.

— Ты хорошо послужил Новгородской земле в прошлом году и в этом проявил себя в войне с немцами, потратился сильно, поэтому мы решили дать тебе на кормление город Торжок. Их посадник хлопотал за тебя. Мы уважили, — торжественно объявил Царько.

Лугвений Ольгердович, подмигнув, легонько, по его мнению, толкнул меня локтем в бок: я посоветовал!

— Все время жить там тебе не обязательно. Будешь иногда наведываться, порядок наводить. Торжковцев совсем без присмотра оставлять нельзя. Обязательно измену скуют, а с тобой не забалуют, — продолжил степенной посадник.

Я встал, сделал, как здесь принято, поясной поклон в знак уважения к решению Госпо́ды, произнес:

— Благодарю за оказанную честь! Отслужу, не щадя живота своего!

Видимо, это было то, что от меня и желали услышать, потому что все присутствующие заулыбались. Как предполагаю, теперь, по их мнению, Торжок и весь юго-восток Новгородской земли будет надежно защищен от нападений Московского княжества, куда, уверен, быстро донесется слух, что у меня есть тюфяки, которые могут вмиг разметать тысячу ордынцев или вынести городские ворота. Кто не верит, пусть поспрашивает беклярбека Едигея, получившего зимой по соплям на пути в Новгородскую землю, или съездит в разграбленный Быдгощ и посмотрит. Мне тоже грех жаловаться. Говорят, что Торжок больше нынешнего Путивля, захиревшего под литвинами. Доход уж точно повыше, потому что через город пролегает торговый путь, связывающий Балтику с внутренними русскими княжествами. Да и у Лейлы будет еще один повод для гордости. Теперь никто не усомнится, что ее муж — настоящий князь. Безродному голодранцу город на кормление не дадут.

Пока я воевал, Архип Безрукий сделал два рейса на Любек с моими товарами, продал их там и накупил на обратную дорогу на все деньги соли, металлов, вина, дорогих тканей. С новгородскими купцами я договорился заранее, забрали всё и расплатились кто серебром, кто мехами, которые вместе с изделиями моей мастерской отправились к немцам. Оба рейса оказались очень прибыльными. Будь на моем месте не склонный к авантюрам человек, сидел бы он дома и подсчитывал барыши, какие не снились не только местным, но и немецким купцам, для которых две ходки судна в сезон за счастье. Шхуна была вытащена на берег в Ладоге. За зиму просохнет основательно. По весне подремонтируем, подконопатим и покроем новым толстым слоем смолы.

Из моих деревень приехали в Новгород оба старосты на обозе с натуральным оброком. Доложили, что урожай собрали хороший, на еду хватит, даже малость продали. На самом деле продали много, но я сделал вид, что не знаю, а они сделали вид, что поверили в это. Поля вовремя перепахали и засеяли озимыми, как я сказал. Меда и воска накачали на четверть больше, чем в прошлом году. Значительную часть первого и весь последний доставили мне в счет оплаты долгов, образовавшихся при переселении. Такими темпами многие расплатятся со мной в следующем году или через год. По мнению крестьян, им повезло с князем.

Воск сразу отвезли в мастерскую, где из него за зиму наделают свечей. Сильвин закончился, и освободившиеся работники теперь превратятся в свечных дел мастеров, а потом будут помогать стекольщикам. Песка за лето навезли много, работы всем хватит. С началом навигации эти товары отправим в Ладогу и оттуда в Любек. Будем поставлять немчуре не сырье, как большая часть новгородских купцов, а продукцию глубокой переработки, повышать производственный потенциал и благосостояние Новгородской земли, а заодно и всей Руси.

11

Зима прошла скучно. Выпало много снега, отвел душу мороз. Когда было не очень холодно, я ездил на охоту с собаками, травил зайцев-беляков и рыжих лис. И развлекался, и меха добывал. У Лейлы уже три лисьи шубы, которые ей нравятся больше, чем песцовая, но меньше, чем соболиная, которая стоит, как все вышеперечисленные вместе взятые.

С песцами у меня связано интересное воспоминание. Я был на последней плавательской практике в Северо-восточном управлении морского флота, контора которого находилась в Тикси. Первые шесть рейсов возили лес на рейд реки Яны, где перегружали на речные самоходные баржи, а последний планировался на Певек. По пути туда застряли во льдах возле Медвежьих островов вместе с еще парой десятков судов. Подошел ледокол и отвел четыре судна СВУМФ в ближайший порт Зеленый мыс, расположенный на реке Колыма, а остальных сопроводил в Тихий океан. Во время выгрузки я стоял на вахте по ночам. Неподалеку был большой мусорник, на который приходили подхарчиться песцы, грязные, не перелинявшие, хотя температура уже была около двадцати мороза и лежал снег толщиной сантиметров тридцать-сорок. От скуки я гонял их. Они отбегали на несколько метров и, сверкая красными глазами, тявкали, напоминая бродячих собак. Как рассказали аборигены, после линьки песцы уходят в тундру и возвращаются только весной, когда их шкура никому не нужна.

У моих слуг шубы попроще, заячьи. Не каждый новгородский домовладелец ходит в такой. В церкви их пропускали ближе к амвону, принимая за богачей. В советской школе мне рассказывали, как плохо жилось крепостным, особенно слугам. Мол, они изо всех сил пытались стать свободными. Наверное, встречались и такие, но мне попадались совершенно другие. Нынешние могут в любой момент уйти, но им даже в голову не приходит сделать это. На свободе надо пахать, как проклятый, и никаких гарантий, что будешь сыт. То ли дело служить у барина. Работал, не работал, а накормит от пуза и одежду купит, чтобы не позорил его, расхаживая в лохмотьях, как голодранец.

Мастерская работала весь световой день с одним выходным в неделю. Наделали свечей восковых, стекла оконного и посуды разноцветной. Особенно хорошо шли бокалы пивные пол-литровые. Я скопировал их с советских, из которых в молодости потягивал хмельной напиток в пивнушке, расположенной через дом от моего. Не знаю, как эти, не проверял, повода не было, а те выдерживали удар с размаху о человеческую голову. Впрочем, головы тоже были советскими. Готовая продукция, переложенная ржаной соломой, складывалась в деревянные ящики. Сперва хранилась на складе мастерской, а когда на Волхове лед стал крепким, проложили санный путь по нему, отправлял в Ладогу, где их грузили в трюма, чтобы весной сняться в рейс сразу, как только закончится ледоход.

Мне надо успеть до двадцать четвертого июня, конца перемирия, смотаться в Любек, а потом добраться до города Берестье, будущего Бреста, и присоединиться к войску Витовта. Туда уже ускакал налегке и всего с сотней охранников Лугвений Ольгердович, князь Новгородский, на стрелку со старшим родным братом, королем Польши, и двоюродным, великим князем Литовским. Новгородские добровольцы отправятся следом за ним в мае, когда сойдет снег, земля подсохнет и появится трава — корм для лошадей. Пока что овес на них не тратят, потому что людям не хватает. Привезенные трофеи послужили хорошей рекламой, поэтому в поход обещает выступить раза в три больше наемников. Уверен, что до весны многие поостынут и передумают.

Ледоход был средний. Грохотало сильно и долго, но все ряжи моста уцелели. У многих новгородцев странное желание, чтобы лед наломал дров во всех смыслах слова, несмотря на то, что это создаст проблемы с переправой на противоположный берег. Для них важнее полюбоваться разрушительной силой природы.

Сразу после ледохода я нанял ушкуи и вместе с членами экипажа, артиллеристами, последней партией груза, пушками, станинами и боеприпасами поплыл в Ладогу. Зарядные и хозяйственные повозки были отправлены туда загодя по суше. Вода в Волхове была очень высокой. Во многих местах река вышла из берегов, залив луга. Летом на них вырастет много травы, которую скосят и, оставив часть себе, отвезут остальное в Новгород на продажу. Заливные луга — это что-то типа нефтяных вышек, которые дают экологически чистое топливо для нынешнего сухопутного транспорта.

К нашему прибытию шхуна была подновлена, спущена на воду и ошвартована к длинной деревянной пристани, которая шла по берегу реки под городскими стенами. На судно перегрузили привезенное, закрепили. Поутру, получив заказанные с вечера свежий хлеб и молоко, отправились в рейс. Ветер был северо-восточный, противный, но речное течение медленно вынесло нас в Ладожское озеро. Там пошли сперва короткими галсами, обогнув изгиб берега, после чего повернули к истоку Невы и рванули с попутным ветром. Вода была мутной и воняла прелыми половыми тряпками. Такое впечатление, что ими где-то рядом с берегом давно и долго что-то отмывают от грязи и полощут в озере и реке.

Одна моя знакомая жаловалась или хвасталась, что этот запах ранней весны превращает ее в мартовскую кошку, готовую отдаться любому. При этом я знал, что март у нее все двенадцать месяцев, а с ее не впечатляющими внешними данными трудно найти отважного героя. Они всегда шли в обход.

До темноты мы по высокой воде без происшествий проскочили Невские пороги и серой ночью выбрались в Финский залив, где были другие запахи. Ветер убился, и до рассвета мы дрейфовали в северном направлении, подгоняемые речным течением, быстро слабеющим. С восходом солнца задул северный, быстро набирающий обороты. К полудню подрос баллов до шести, и я приказал уменьшить парусность на треть. Так и пошли вполветра с креном на левый борт и скоростью узлов около семи. К заходу солнца ветер решил, что с него хватит, и пошел на убыль. К тому времени мы уже проскочили Нарвскую губу, не обнаружив там ни одного суденышка, даже рыбаков не было.

Балтийское море встретило нас северо-западным ветром силой баллов пять. Мы подвернули на юго-запад и опять вполветра пошли в сторону Любека. Здесь тоже было пусто. Навигация еще не началась. Мне говорили, что некоторые немецкие купцы заставляют экипажи работать с ранней весны до начала зимы, но таких пока что мало.

До устья реки Траве добрались к концу восьмого дня. Я решил не рисковать, не лезть ночью в реку, поставил шхуну на якорь до рассвета. Мы добрались раньше срока, который я отводил на эту часть рейса, так что можно не спешить.

Утром нас встретил на пристани расфуфыренный Микаэль Мочениго. Он напоминает советского пионера, который всегда готов, но не знает, к чему. При этом постеснялся принять швартовы, разрешил сделать это опустившемуся мужичку, который ошивался на пристани в поисках вот таких вот заработков. Может быть, не хотел отбирать кусок хлеба у бедолаги.

— Понравилась соболиная шуба жене? — с подковыркой поинтересовался я.

— Еще и как! — восторженно ответил любекский венецианец. — Ходила в ней, даже когда тепло уже стало!

Значит, вся в мужа. В идеале супружеские пары создаются из противоположностей, но у браков по расчету своя логика или математика.

Я передал ему список привезенных товаров с указанием цен, который будет действовать в течение всей этой навигации.

— Ты больше не приплывешь к нам? — спросил Микаэль Мочениго.

— Отправляюсь на войну с Тевтонским орденом. Меня нанял Витовт, князь Литовский, — сообщил я.

— Дай бог, чтобы вы одолели этих разбойников! — перекрестившись, искренне пожелал он. — Если бы ты знал, как они нам вредят везде, где только могут! Их жадность не знает предела, постоянно повышают пошлины и налоги!

Можно подумать, что у любекских купцов, да и у любых других, есть ограничитель на этой черте характера. Может, оно и к лучшему. Именно жадность заставляет делать больше, чем надо для умеренной жизни. Так что ее можно назвать движителем прогресса.

12

На обратном пути шхуна свернула с обычного маршрута к восточному берегу Балтийского моря. Мы встали на якорь возле городишки Паланга. При советской власти здесь будет всесоюзный оздоровительный курорт. Сейчас это небольшая деревянно-каменная крепость на западе языческого региона Жмудь, из-за восстания в котором против крестоносцев и началась война Польши с Тевтонским орденом. Где-то здесь Литовский князь Кейстут, отец Витовта, повстречал куршскую жрицу Бируту, давшую обет безбрачия, умыкнул и сделал своей женой. Брак оказался удачным: пять сыновей и четыре дочери.

Нас ждали. Не успела шхуна встать на якорь, как приплыл на лодке Товтивил, один из людей князя Лугвения, уроженец этих мест и, как догадываюсь, скрытый язычник. Мы с ним так редко ходили в одну и ту же церковь, что за несколько лет ни разу не встретились в ней. У него были длинные густые усы, русые с сединой, и тяжелый выпирающий подбородок, покрытый трехдневной щетиной. Взгляд бледно-голубых глаз тоже тяжелый, как и язык, судя по удивительной немногословности курша. Опознав друг друга, мы договорились, как будет происходить выгрузка: станины, повозки и пушки на нашем катере, а все остальное на их небольших рыбачьих лодках.

Я переправился на берег первой ходкой катера. Туда, выше линии широкого песчаного пляжа, пригнали упряжных лошадей и одну верховую — крупного буланого мерина. Рыбаки относились к нам с предельным уважением. Мы идем бить их врагов-крестоносцев. После высадки накормили нас от пуза, предложили остаться на ночь.

— Пора в дорогу, — отрезал Товтивил.

Как предполагаю, среди куршей встречаются предатели. О нашем прибытии обязательно донесут ливонцам, которые, познав на своей шкуре убойную силу пушек, сделают всё, чтобы мы не добрались до Берестье. Ехали мы по лесным дорогам. Впереди, опережая на полверсты, скакал дозор из десятка всадников. Две сотни охраняли батарею, одна спереди, вторая сзади. Для этих пустынных мест грозная сила. Крестоносцы, навязывая свою веру, в прямом смысле слова выжгли здесь всё. Нам часто попадались пожарища на месте деревень. Ночевали рядом с ними, выпасая лошадей на заброшенных полях и лугах, уже поросших деревьями.

Всегда поражался скорости, с какой лес отвоевывает отобранное у него пространство. После развала СССР сельское хозяйство с обленившимися колхозниками, привыкшими жить на дотациях, стремительно загнулось. Народ побеждал в города, деревни опустели. На брошенных полях и между брошенных домов начали расти деревья с удивительной скоростью. Лет через пять уже не догадаешься, что раньше здесь жили, пахали и сеяли, а через десять казалось, что этот лес был там всегда. Потом в России приняли законы, почти разумные, пришли собственники, заинтересованные в результате — и лес отступил с полей, но не из деревень. Из-за повысившейся механизации столько людей уже не требовалось. Причем этот процесс шел по всему миру, но только в России ныли о погибших деревнях, и громче всех те, кого под расстрелом не заставишь жить там. В городе вернулся с работы, упал на диван перед теликом — и кайфуешь, а в сельской местности отдыхать ходят на работу, чтобы, вернувшись с нее, заняться делами в хлеву, на огороде или лугу…

Может быть, ливонцы узнали о нашем прибытии и послали погоню, но с нами так и не встретились. Мы смогли пересечь Жмудь с северо-запада на юго-восток и добрались до города Ковно, будущего Каунаса, расположенного у впадения реки Нярис в Неман. Сейчас это маленький городок вокруг замка с двумя кирпичными стенами высотой метров пять и без башен. Снизу оштукатурены, а сверху полоса шириной метра два из красновато-коричневого кирпича. Почти полвека назад его захватили крестоносцы и частично разрушили. Сейчас замок восстанавливали, начав со строительства угловых башен.

Мы задержались в нем на два дня, отмылись, отоспались. Было понятно, что до двадцать четвертого июня успеем с большим запасом добраться до города Гродно, как договорились с Лугвением Ольгердовичем. Комендантом был курш Калейс, похожий внешне и внутренне на Товтивила. В этот замок любит приезжать на охоту и отдых князь Витовт, поэтому и комендант, и гарнизон из соплеменников его матери, которую местные считают, как бы поточнее выразиться, полубогиней. Нас встретили по высшему уровню, как почетных гостей. Товтовил, видимо, рассказал коменданту об удивительной убойной силе пушек, потому что я видел через окно-амбразуру донжона, в котором мы жили, как комендант расхаживал возле них, рассматривая со всех сторон, и даже осмелился вынуть у одной деревянную пробку из ствола и заглянул внутрь. Ничего интересного там не обнаружил, пожал плечами и вернул пробку на место. Я думал, что спросит у меня, но Калейс не осмелился. Тогда я за ужином сам рассказал, как стреляют пушки, не сильно вдаваясь в физику. Не уверен, что поняли всё.

Коменданта больше интересовало другое:

— Это правда, что твоим людям князь платит в три раза больше, чем рыцарям?

— Да, а должен был бы в пять, а то и в десять раз, — подтвердил я. — При взятии Быдгоща мы одним выстрелом убили с полсотни воинов на крепостных стенах и надвратной башне.

Калейс насупил широкие, густые, почти белые брови, не желая поверить в такую брехню, и перевел взгляд на Товтовила, который молча и коротко кивнул. Комендант помотал головой, поражаясь, наверное, что такое в принципе возможно. Как человек неглупый, а дурака на такую должность князь Витовт не назначил бы, он должен понять, что пушки, огнестрельное оружие поменяют войну. Если какому-то пешему холопу в стеганке платят в три раза больше, чем конному рыцарю в дорогих доспехах, значит, наступает новая эра. Наверное, радуется, что на его век хватит старой.