БОГИ ВОЙНЫ — 3

Тридцать третий роман (сорок третья книга)

цикла «Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.

41. Боги войны.

42. Боги войны −2

43. БОГИ ВОЙНЫ — 3.

© 2026

ТРЕТИЙ ТОМ

1

Весть о том, что мы вломили ордынцам, добралась до Новгорода задолго до нашего прибытия. Как обычно, ее приукрасили: кочевники погибли все, больше тысячи, и пару сотен мы взяли в плен и обменяли на наших. Я пытался рассказать правду, но меня никто не слушал. Более того, обижались, как будто ворую у них причину для гордости. Несмотря на победу над ордынцами на Куликовом поле, они считаются более опасными противниками, чем тевтонские рыцари и литвины. Никак на Руси не привыкнут, что кочевников можно и нужно бить. Когда есть толковый полководец, как Дмитрий Донской или его сын Юрий, черт оказывается не так страшен, как его малюет воображение. Наша маленькая победа поможет привыкнуть к этой мысли.

По пути в Новгород, чтобы лишний раз не ездить, я сопроводил обоз с переселенцами в Мшагу, передал на попечение Федору Кривому. Он сам побывал в плену, отнесся к ним с сочувствием, пообещал в ближайшие дни возвести дома, бревна на которые уже заготовлены, и помочь дотянуть до весны. Теперь новичков в Мшаге будет в разы больше, чем старожилов. Они из разных регионов, поэтому, уверен, разделятся на три лагеря. Это хорошо потому, что если два, то будет бесконечная война.

К Новгороду подъехали в сумерках. В порядке исключения стража не закрыла ворота вовремя, подождала нас. Обоз, двигавшийся по льду озера Ильмень и реки Волхов был виден издали. Старший караула передал мне, чтобы утром навестил степенного посадника и рассказал, как было дело, а то весь город сгорает от нетерпения узнать подробности.

Мои домашние не ложились, ждали. Для меня натопили баню, после чего накормили. Лейла расхаживала по дому с таким видом, будто ордынцев победила она. В моей жене тоже течет тюркская кровь и, наверное, немного монгольской, но дальних родственников с северного берега Каспийского моря своими не считает. Они стали врагами, когда напали на ее бывшего правителя Тимура ибн Тарагая, за что и были наказаны.

Утром я оделся понаряднее: в соболиные шапку и шубу с черным суконным верхом и темно-синий кафтан с белым песцовым воротником и опушкой рукавов. Сшиты они были по настоянию жены. Видимо, ей в тягость ходить рядом с мужем, который, по ее мнению, одевается, как голодранец. По моему мнению, всем бы так голодранить. На ногах у меня подобие унтов, стачанных (сшитых сквозной строчкой) городским сапожником из камусов — шкурок с голеней северных оленей, на которых волоски имеют трубчатую форму, лучше держат тепло — и усиленных овчиной. В них ноги не мерзнут, не мокнут, и сносу этой обуви нет. Новгородцы с интересом приглядывались к унтам, но моему примеру никто пока не последовал. По пути в кремль убедился, что стал одним из самых популярных людей в городе.

В «тронном зале» собрались пять посадников. Шестой, Есиф Захарьевич, болеет. Присутствовал и новгородский князь Лугвений Ольгердович. Вел себя, как старший из собравшихся, хотя состоял на службе у Новгородской земли, получив на кормление несколько городков и деревень.

— Садись тут! — похлопал он ладонью по лавке справа от себя и признался чистосердечно: — Каюсь, недооценил тебя и твои тюфяки! Рассказывай, как было дело!

Я выложил версию, услышанную от своей жены, которая все знает лучше меня и с которой спорить бесполезно, бессмысленно и чревато. Добавил только несколько деталей, почему-то неизвестных Лейле.

— Я всегда говорил, что этих нехристей бить легко! — высказался по поводу услышанного новгородский князь и пообещал: — Когда пойду походом на них, возьму тебя с собой.

Я поблагодарил, сделав вид, что для меня это будет большой честью.

— По пути в Торжок я встретил брата твоего Свидригайло, который, испугавшись ордынцев, удирал с дружиной и семьями из Московского княжества в Литовское, — припомнил я.

— Нет, Витовт сразу бы запер этого предателя в темницу. Никак не успокоится, что не ему досталось Литовское княжество. Он к Едигею уехал, чтобы тот помог захватить княжеский стол. Что-нибудь да выпросит. Он в этом сильнее, чем воевать, — рассказал Лугвений Ольгердович.

После заседания вместе со мной вышел во двор посадник Александр Фомич и на крыльце закинул:

— Есиф Захарьевич совсем плох, вот-вот преставится. Мы подумали, что лучше тебя на его место не найти: и родовитый, и богатый, и церкви строишь, и в ратном деле городу послужил на славу!

— Спасибо за честь, но не мое это! Найдите кого-нибудь другого, — отказался я и добавил шутливо: — Уверен, что желающих хватает.

— Это да, но люди не поймут, если тебя обойдем. Ты теперь у всех на слуху, только о тебе и говорят! — с ноткой зависти объяснил Царько.

— Вернусь домой и первым делом расскажу жене, что предлагали место посадника, но я отказался. Поверь мне, к вечеру об этом будет знать весь Новгород, — шутливо пообещал я.

— Верю, верю, чего уж там! — улыбаясь радостно, произнес посадник.

Видимо, место должен занять его родственник или нужный ему человек, а тут я вылез не вовремя со своей победой и чуть смертного врага не нажил. В городе несколько кланов ведут тайную, а порой и явную, войну, перераспределяя власть и связанные с ней денежные потоки. Пусть без меня грызутся. Предпочитаю быть над схваткой или в стороне от нее.

Само собой, я рассказал, как пообещал, Лейле о сделанном мне предложении. Она тут же представила себя посадницей, расправила плечи и вскинула голову. Услышав об отказе, скукожилась и насупилась.

— Посадником может стать кто угодно, а князем — только князь, — выдал я приятное ей объяснение моего отказа, после чего жена опять возгордилась.

2

В феврале ливонцы напали на псковичей и получили по сусалам. Небольшие отряды наведывались и на Новгородскую землю, ограбив несколько деревень. Пока известие дошло до нас, пока собрали рать, немчура удрала. Решили не мстить, не совершать ответный налет. К тому же, погода установилась чисто мартовская: то оттепель, то мороз. Рассчитаемся сполна, когда, так сказать, до гривны доберут.

Больше угроз ниоткуда не намечалось, поэтому я начал готовиться к рейсу в Любек. Была надежда, что купец Вильгельм Крюгер наведался туда и застрял до суда. Мне он нужен был не только для возмещения материального ущерба. Заплатит и жизнью за подляну, пусть и сорвавшуюся. До конца ледохода моя мастерская изготавливала оконные стекла и свечи. Вдобавок прикупил мехов в бочках. Кроме белки и соболя, на которых спрос постоянный, взял понемногу на пробу куницу, лису, волка. Несколько лисьих и волчьих шкур заготовил сам, охотясь с собаками. Они уже привыкли к морозам. Для салюки, чем сидеть взаперти в тепле, лучше замерзнуть в лесу или чистом поле.

В этом году ледоход выдался сравнительно спокойный, мост не сломал. Задул южный ветер, и льдины, толкаясь и грохоча, поплыли в реку Волхов. После чего озеро Ильмень раздалось вширь на десятки верст, подтопив деревни, расположенные рядом и на впадающих в него реках. Досталось и обеим моим. Немного залило Торговую сторону города. Два дня мы не выходили из дома. Скотина тревожно ржала, мычала, хрюкала, а куры надрывно кудахтали. Только утки радовались. Еще с неделю месили грязь, дожидаясь, когда подсохнет. После чего вниз по реке поплыли ушкуи, нагруженные моими товарами. Сопровождал Архип Безрукий, у которого теперь репутация самого крутого кормчего в Новгороде. Я не в счет, потому что князь, из другой системы координат.

Река Нева была полноводной. Пороги проскочили, не заметив. Финский залив встретил нас безветрием и густым туманом, которые бывают здесь редко. По крайней мере, раньше они обходили меня стороной. Мы встали на якорь возле Фосфоритного острова. Матросы наковыряли минералов и привалили ветками, чтобы дожди не размыли. На обратном пути заберем.

Когда задул крепкий норд-ост, снялись и быстро пошли на запад. В Нарвской губе увидел всего пяток рыбачьих лодок, которые не обратили на нас внимания. Может быть, отслеживали вполглаза, но не удирали к берегу, как в прошлом году. Видать рыбаки просекли, что мелочь пузатая не интересует нас. Пусть сами ловят корюшку. Она сейчас идет в реки на нерест.

На выходе из Финского залива ветер поменялся на северо-западный Дальше пошли медленнее, курсом галфвинд, а примерно в центре моря попали в непродолжительный штормик с низкой волной, но сильным ветрюганом, и три дня продрейфовали на плавучем якоре, оказавшись на траверзе Лиепаи, милях в десяти от нее. Сейчас город называется Лива, принадлежит Ливонскому ордену, имеет каменные стены с башнями, замок и собор.

Опять задул норд-ост, и мы полетели со скоростью узлов десять к Любеку, наверстывая упущенное время. Шхуна шла под всеми парусами. Наверное, со стороны мы смотрелись красиво. Правда, любоваться нами было некому, пока не подошли к острову Борнхольм. Там встретили много рыбачьих лодок. Сейчас сельдь нерестится. С икрой она ценится дороже.

Пришли в Любек и ошвартовались к пристани в самом начале ночи. Городские ворота закрыли у нас на виду. Мочениго прибыли рано утром всей мужской частью, разодетой и шумной. По будущему помню, что пять итальянцев способны перекричать полный стадион скандинавов. Они купили весь товар, который я привез. Договорились, что оплатят векселями тем продавцам, у которых я приобрету товар, а остаток отдадут серебром.

— Я отправил несколько твоих стекол своим венецианским партнерам. Им очень понравились. Весь товар ушел на ремонт дворца Папы Римского! — хвастливо сообщил Джакомо Мочениго.

— Какого из трех? — подковырнул я.

У католиков раскол. Есть Бенедикт, который руководит ими из Авиньона, и есть Григорий, который сидит в Риме. В марте собрали собор и попытались решить этот вопрос, предложив обоим отречься, и выбрали третьего — Александра, который теперь рулит из Пизы. Им бы не останавливаться, а завести собственного в каждом крупном городе.

— Для истинного — венецианца Анджело Корерро, который принял имя Григорий! — ответил купец на полном серьезе и перекрестился.

— Своих надо поддерживать, — согласился я.

— Хорошо, что напомнил. Мои венецианские деловые партнеры готовы заплатить пять тысяч дукатов за секрет изготовления твоего стекла, — закинул он.

Дукат — это обиходное название венецианского золотого цехина. Курс золота к серебру сейчас в Любеке один к двенадцати с половиной, то есть предлагают почти двадцать два килограмма менее благородного металла. Целое состояние по нынешним меркам. Скорее всего, секрет нужен самому Джакомо Мочениго. Мало ему прибыли от торговли.

— Такой секрет стоит сто тысяч дукатов и даже больше, — отказал я.

— Вот и я им сказал, что так дешево купить не получится, что ты человек богатый и знаешь цену этому секрету, — произнес пригорюнившийся купец.

Видимо, говорил он это не далеким венецианским партнерам, а своему внутреннему оппоненту, который предупреждал, что меня так просто не разведешь.

Мои матросы открыли оба трюма. Покупатели осмотрели товары, что лежали сверху, убедились, что явного обмана нет. Остальное проверят после перевозки на их склад. После чего меня пригласили на обед. Я согласился.

Покупатели уже спускались по трапу на деревянно-каменную пристань, когда нарисовался посыльный от Хайнца Доллбаума, главы купеческой гильдии Любека и неофициального правителя города. Это был курносый белобрысый паренек в оранжевом пурпуэне, зеленых штанах-чулках в обтяжку и темно-красных пуленах запредельной длины, острые носы которых, загнутые вверх и назад, доставали до щиколоток, где и были привязаны желтыми шнурами. Видимо, дань не только моде, потому что убегать в таких удобнее, не цепляются за землю.

— Господин Доллбаум приказывает прибыть к нему, — важно заявил юнец.

— Приказывает или приглашает? — задал я уточняющий вопрос.

Паренек смутился и поправился:

— Приглашает.

— Что ж, давай сходим к нему, — согласился я, решив, что есть какая-то информация по Вильгельму Крюгеру.

Если бы его товары арестовали, Джакомо Мочениго сразу сообщил бы об этом.

— Я пойду с тобой! — тут же заявил купец с таким тоном, будто мне предстоит сразиться с главой купеческой гильдии, а без его помощи кто-то из нас не справится.

Хайнц Доллбаум сидел закутанный во что-то типа пелерины из кролика. Это сейчас в Европе одно из самых распространенных животных. Плодятся быстро, обеспечивают мясом и мехом. Мне крольчатина не заходит, даже со специями. Лицо у главы гильдии отечное, как у простуженного, но при этом не сопливит и не кашляет. Предполагаю, что у него аллергия на что-то. Может быть, на плесень, потому что в конторе сыровато.

— Вильгельм Крюгер не появлялся на подконтрольных нам территориях. Его могли предупредить. Предателей у нас хватает. Мое распоряжение относительно него всё ещё в силе. Если приедет, тут же будет арестован, — сразу сообщил глава купеческой гильдии и перешел к делу, ради которого позвал меня: — Возле Бергена исчезли уже два наших торговых холька с полными трюмами. Убытки на тысячи серебряных марок. Что с ними стало, неизвестно. Ни в одном из портов, в которых есть наши представители, не появлялись, в том числе и как захваченные, и товары тоже. Такие партии продать незаметно нельзя. В обоих случаях погода была хорошая, утонуть не могли. Думаю, что дело рук виталийских братьев, которых подкупил кто-то из наших врагов. Надо наказать их жестоко и узнать, на кого работают. Ты говорил, что в свое время справился с виталийскими братьями. Мы хотим нанять тебя и твое судно.

— Те, что попались мне, утверждали, что служат Альбрехту, герцогу Мекленбургскому, — поделился я информацией.

— Мы тоже подозреваем его, но не можем обвинить без доказательств, — сказал он и продолжил: — Ты получишь письменное поручение, что находишься на службе у города Любека, защищаешь наши торговые суда. Вся добыча будет твоя. В придачу за каждое захваченное или утопленное разбойничье судно будешь получать премию в сто серебряных марок (двадцать три килограмма и четыреста грамм) призовых и по десять за каждого пленного виталийского брата, но не больше пяти. Этого количества хватит, чтобы предъявить обвинения герцогу Мекленбурга.

Письменное поручение — это местный вариант каперского патента. При их потерях могли бы премию и выше назначить, но хотя бы не претендуют на часть добычи. К тому же, мне необходима поддержка главы купеческой гильдии.

— Договорились. Не обещаю, что поймаю их, но постараюсь, — согласился я и спросил: — Чтобы не в балласте идти в Берген, какие товары туда лучше отвезти?

— Вези соль, не промахнешься. Скоро начнется ход сельди, — посоветовал Хайнц Доллбаум.

— И вино или хотя бы пиво! — весело добавил Джакомо Мочениго, и они, улыбаясь, переглянулись.

Как предполагаю, оба старых черта в молодости были не промах приложиться к бочонку хмельного, наклоняя его по очереди на себя.

Я последовал их рекомендации и нагрузил в трюма на дно бочки с солью, а на них верхним ярусом — с вином. Пиво, думаю, там и сами умеют варить, много на нем не заработаешь.

3

Берген расположен на полуострове в Пудден-фьорде в окружении холмов. Ранее был городом королевства Норвегия, которое двенадцать лет назад вошло в Кальмарскую унию, названную так по городу Кальмар, где была создана. Три государства — Дания, Швеция и Норвегия — имели одного правителя, которого избирали совместно. Сейчас этот титул принадлежал датской королеве Маргрете, вдове норвежского короля Хакона. Как догадываюсь, она не хотела связываться с Ганзейским союзом из-за далекого Бергена, чтобы не повторить судьбу своего отца.

Сказать, что ганзейские купцы внаглую рулили в Бергене — ничего не сказать. Голландским и английским судам вход в порт был заказан. Над городом, защищенном каменными стенами с прямоугольными башнями, как вы висел огромный баннер «Только для членов Ганзейского союза». Их конторы находились на длинной набережной, которая называлась Немецкой. Дворов, обнесенных высокими каменными заборами, было двадцать один. В каждом главное здание с вывеской с названием конторы, выходившее на набережную, а внутри еще несколько жилых и хозяйственных и склады. Там жили только мужчины. Женщинам вход на территорию конторы был запрещен. Эдакий вариант купеческого монастыря. Однако некоторые хозяева считали, что проститутки — это не женщины, если делать все тихо, не привлекая внимания. Основным развлечением, особенно зимой, были пьянки, во время которых старшие товарищи издевались над учениками. По рассказам Джакомо Мочениго, который провел в Бергене два торговых сезона, могли подвесить в каминной трубе за ноги над огнем и заставить петь. Если будешь кашлять из-за дыма, отстегают розгами и заставят повторить. Несмотря на все это, желающих поехать в Берген было хоть отбавляй. Работа здесь считалась очень выгодной. Именно в этом городе быстро сколотили свои немалые состояния многие любекские купцы, приплыв сюда учениками и вытерпев всё.

В Пудден-фьорде нас первыми встретили два катера, восемнадцати- и шестнадцативесельный, с вооруженными людьми. Еще два отходили от каменного мола. Видимо, отреагировали на дымовой сигнал, появившийся на холме, когда стало понятно, что шхуна идет именно в Берген. На переднем, большем, стоял на носовой банке бравый вояка с пухлым красным носом и косматой бородой, одетый в бацинет без забрала и хауберк, вооруженный коротким, где-то метр семьдесят, копьем, на которое опирался, как на посох, и на коричневой кожаной перевязи, пропущенной под широкий черный ремень, висел меч в деревянных ножнах.

— Кто такие? Зачем пожаловали? — стараясь казаться грозным, спросил он на немецком языке

— Новгородский купец с поручением от Хайнца Доллбаума, — коротко ответил я.

— Что за поручение? — раздраженно, словно я пытаюсь обмануть, поинтересовался он.

— Тебе не положено знать, — отрезал я и приказал не менее строго: — Плыви впереди, показывай, где нам лучше встать на якорь под выгрузку, а потом отправляйся к Дитриху Фельду и доложи, что у меня для него почта из Любека. Передам только ему лично.

Для любого немца, а для военного особенно, четко отданный приказ включает на уровне инстинкта программу исполнения. Этот не стал исключением, начал отдавать приказы, чтобы выполнить мой. Мы встали на два якоря способом фертоинг, при котором угол разноса их канатов был близок к ста восьмидесяти градусам. Я не знал, насколько сильны в Пудден-фьорде приливно-отливные течения, а так будут не опасны нам. Судно будет держаться при отливе на одном, а при приливе на другом. Судя по тому, как за нами наблюдали с катеров, им такая постановка на якоря была в диковинку. Неподалеку стоял когг тоже на двух якорях, угол между канатами которых был всего градусов тридцать-сорок. Крутанется на них пару раз — и будет потом долго и мучительно выбирать.

Смотрящий за Бергеном Дитрих Фельд оказался упитанным розовощеким немцем лет сорока двух. Может быть, чтобы похвастаться ими, подбривал светло-русую растительность на лице. Впрочем, и борода, аккуратная, недавно подровненная и расчесанная волосок к волоску, ни одного уклониста, тоже, наверное, была его гордостью. Одет строго в черное, начиная с головного убора, похожего на слишком вздувшуюся лепешку, и заканчивая полусапожками. У него полтора года назад умерла жена во время родов, поэтому и отправился в Берген, оставив трех дочерей и сына на попечение сестры, бездетной вдовы. Это я узнал из ее письма на восьми страницах с обеих сторон, с каждой из которых капали слезы, а между строк читались мольбы вернуться поскорее и избавить от этого ада. Дитрих Фельд, увидев послание сестры, скривился, словно взялся рукой за что-то поразительно мерзкое, чему даже название придумать трудно. Наверное, прочитает, когда будет очень пьяным. Трезвому такое испытание не по силам.

Зато письмо от Хайнца Доллбаума одолел вслух без напрягов, после чего посмотрел на меня так, будто по пути подменили судно и капитана, и произнес расстроено:

— На хольках экипажи были раза в два или три больше, но их одолели!

— В Нарвской губе на меня напали тевтонские рыцари. Их было больше раз в двадцать, а выкуп за пленных в Любеке получил я, — проинформировал его.

— Так это был ты⁈ — мигом сменив уныние на радость, воскликнул купец. — Тогда понятно, почему Хайнц Доллбаум нанял тебя!

— Он кому попало не платит, — поддержал я.

— Это да, — согласился со мной Дитрих Фельд. — Он пишет, чтобы я оказывал тебе всяческую помощь. Какая именно нужна?

— Для начала помоги найти покупателей на товары, привезенные мной, и организуй быструю разгрузку, чтобы я мог приступить к делу, — попросил я, передавая ему список с перечнем и количеством того, что было в трюмах.

Быстро пробежав его взглядом, купец заявил:

— Я заберу всё. Сегодня же начнем выгрузку.

Мы оба знали среднюю оптовую цену на мои товары, поэтому торга не было. Дитрих Фельд уплыл на лодке на берег, и менее, чем через час, к бортам шхуны подошли два плашкоута с широкими корпусами и малой осадкой, которым дальше фьорда пути нет. Мои матросы начали перегружать на них бочки двумя грузовыми стрелами из двух трюмов. Заполненные плашкоуты вернулись к берегу. Там их ждали грузчики, которые навели широким помостам и скатили бочки к длинным, на восемь штук, телегам, запряженных парами низкорослых лохматых меринов гнедой масти. Те повезли товар на склад конторы Дитриха Фельда. Мы договорились, что рассчитаемся после окончания миссии. Я повезу отсюда в Новгород металлы, которыми богата Скандинавия: железо, медь, свинец. Последний пойдет, в том числе, на изготовление картечи. Время сейчас бурное. На изведение избытка пассионариев ее потребуется много

4

Последний раз один из пропавших хольков видели рыбаки в районе Эгерзунда. Это небольшой городок милях в двухстах южнее Бергена. Шхуна уже вторую неделю ходит на этом маршруте, поджимаясь к берегу, к фьордам, которым нет числа. Мой однокурсник работал здесь на норвежском судне, рассказывал, что частенько добирались из одного порта в другой, не выходя в открытое море. Спрятаться тут есть где. Я все ждал, что вот-вот из фьорда выскочит несколько рыбачьих баркасов с виталийскими братьями вместо ловцов сельди. Даже все четыре пушки держали на том борту, который был обращен к берегу. Увы, блесна из шхуны получилась неважнецкая, никто не прельщался.

Места здесь глухие. Скалы с небольшими участками, покрытыми землей. Лето короткое и холодное. Кормовая база слабенькая. Выращивают озимый ячмень, который не всегда переживает зимние морозы, и держат немного скота, потому что пастбищ раз-два и обчелся. Если бы не море, многие бы умотали отсюда. Понимаю викингов, которые готовы были умереть в бою, только бы не возвращаться в родные фьорды.

Удача привалила с противоположной стороны, с юго-востока, когда мы шли в сторону Бергена, находились примерно на полпути к нему. Я сперва решил, что это ловцы трески возвращаются с Доггер-банки или какой-нибудь другой, которых несколько в Северном море ближе к острову Британия. Четыре баркаса шли под парусами с попутным южным ветром в нашу сторону строем неполный клин. Когда приблизились, я заметил, что на них слишком большие экипажи для рыбацких судов, причем все в доспехах и вооружены. Вторым неожиданным открытием было то, что у многих длинные английские, точнее, валлийские луки. Виталийские братья такие не используют. Чтобы овладеть длинным луком на приличном уровне, надо тренироваться несколько лет, желательно с подросткового возраста. Могли, конечно, затесаться и к ним несколько англичан, но чтобы половина экипажа на каждом судне — это вряд ли. Значит, захватили два холька не виталийские братья. Прощайте, премиальные!

Морские круизы вдали от дома вдоль чужого берега без возможности сойти на него порядком надоели моему экипажу. Если справимся с пиратами, пойдем домой, так что работали быстро, подгоняя друг друга радостными криками.

— Будьте внимательны! У них дальнобойные луки! — предупредил я и отправился в каюту облачаться в доспехи.

Афанасий помог мне. Сам бы справился, но с чужой помощью получается быстрее. Да и привык уже, что за мной ухаживают. Не понимаю, как в свою первую, советскую, эпоху жил без слуг. Впрочем, когда работал под флагом, у меня был личный стюард. Обычно это был филиппинец, который считал себя выше своего земляка боцмана.

Мы вдвоем вышли на главную палубу. Слуга нес обе мои винтовки и бумажные патроны к ним, покрытые воском, чтобы не отсырели. Я положил на палубу полуюта лук и колчан со стрелами. Афоня рядом — кожаный патронташ, чтобы мигом зарядить обе винтовки, если прикажу. Пока поставил их прикладами на главную палубу, прислонив к переборке моей каюты.

Пираты потихоньку нагоняли нас. Мы ведь, в отличие от них, специально шли не под всеми парусами. Я прогулялся вдоль левого борта, показал каждому наводчику его цель, объяснил, какой шхуна сделает маневр. Им надо будет по моей команде навести пушку в сторону цели с учетом бокового смещения и выстрелить. Вроде бы ничего мудреного, но кто-нибудь обязательно напортачит. Хорошо, если не сильно. Впрочем, у нас будет время исправить ошибки.

Подпустили пиратов на дистанцию кабельтова два. Лучники на них уже готовились к стрельбе. По несколько человек на каждом баркасе вышли на полубак, чтобы обстрелять нас, когда подойдут ближе. Они еще не знают, что век их когда-то грозного оружия подходит к концу.

— Лево на борт! — скомандовал я.

Шхуна плавно изменила курс, повернувшись левым бортом к преследователям. Скорость начала резко падать. Наверное, английские пираты обрадовались, что теперь быстрее догонят нас, не предполагая, что спешат на свидание со смертью, на которое не бывает опоздавших, так что можно не напрягаться.

— Наводимся! — отдал я второй приказ, а потом и третий: — Огонь!

С переднего баркаса в нашу сторону полетела пробная стрела по наклонной траектории, которая упала в воду перед левым бортом. Навстречу ей полетели четыре заряда картечи. С полубаков они смели всех до одного. Досталось и тем, кто был за ними. Палубы покрылись телами убитых, раненых и, наверное, хитрозадых, которые притворились мертвыми. Светлые отметины появились на темных корпусах, а желтовато-серые паруса обзавелись многочисленными отверстиями, которые начали расползаться, образуя большие прорехи.

— Заряжаем картечью, целимся в верхнюю часть корпуса и стреляем по готовности каждый в свой баркас! — отдал я следующий приказ.

На этот раз пушки отработали вразнобой, зато прицельнее, добив тех из уцелевших пиратов, кто решил, что самое страшное позади, и встал. Наверняка получили и те, кто прятался за бортами, понадеявшись, что защитят. Куда там! Картечины прошивали запросто. Это не два-три слоя общей толщиной до девяноста сантиметров, как будет у английских линейных кораблей, которые не каждое чугунное ядро пробивало.

Баркасы все еще двигались по инерции, медленно поворачиваясь бортом к ветру, два левым, два правым, словно договорились. Паруса висели лохмотьями. Желающих поработать с ними не находилось.

Шхуна поменяла галс и начала зачистку и сбор трофеев с замыкающего баркаса. Процедура отработанная. Я подстраховывал, взяв лук. Тратить порох на недобитую шушеру нерационально. На этом баркасе прикончили всех раненых, потому что не было ни одного в дорогих доспехах. Простолюдины нам не нужны. За них ничего не получишь, кроме бесплатного приглашения на казнь. Это мероприятие сейчас превратили в чуть ли не театрализованное зрелище, чтобы компенсировать недостаток хлеба.

На втором баркасе нашелся рыцарь, легко раненый в голову. Картечина пробила шлем и по касательной прошла по черепу, содрав кожу. Крови много, а ущерб минимальный. Под длинным хауберком на нем были грязные льняные рубаха и штаны. Сапоги я разрешил не снимать, чтобы вонью не сразил моих подчиненных. Англичане все еще имеют смутное представление о чистоте, личной гигиене. Рыцарю лет тридцать. Рослый, плечистый, длиннорукий. Волосы рыжеватые, глаза серо-голубые. На мясистом носу бледные веснушки. Усы и борода короткие, не густые, но и не редкие. Смотрел на меня исподлобья, пытаясь понять, кто я такой, потому что команды отдавал ему на английском языке.

— Кто ты такой? — спросил я.

— Рыцарь Вильям Бактон, третий сын лорда Питера Бактона, — представился он с таким важным видом, будто это я стоял перед ним в грязном нижнем белье, а не наоборот.

— У тебя есть письменное поручение твоего монарха или любого другого, которое воюет с Любеком, что дает право нападать на купеческие суда вольного города? — задал я вопрос, ответ на который был известен, потому что Любек сейчас ни с кем не воюет.

— Оно мне ну нужно, — надменно бросил пленник.

— Значит, ты не рыцарь, а разбойник, и будешь повешен в Любеке на центральной площади. Повеселишь народ напоследок, дергаясь на веревке, — сделал я вывод.

— За меня заплатят выкуп, — уверенно произнес он.

— Я не знаю, насколько богат твой отец, но мне кажется, что он не сможет или не захочет заплатить за тебя и два холька с грузами, которые ты захватил недавно, — иронично молвил я.

Видимо, Вильям Бактон не учитывал вариант, что на него повесят предыдущие подвиги, поэтому растерялся, произнес после паузы и уже без надменности:

— Я рыцарь, меня нельзя повесить

— Насколько я, как рыцарь, знаю, ты теперь просто разбойник, так что будешь именно повешен, а не лишишься головы на плахе, — сказал я. — Хотя мне все равно, как тебя казнят. Это будет решать суд Любека, если твой отец не возместит ущерб, нанесенный тобой.

— Он заплатит. Мой отец — верховный шериф Йоркшира, богатый и знатный человек, — как-то не очень уверенно произнес Вильям Бактон.

— Сын шерифа — разбойник! Как это по-английски! — насмешливо молвил я.

— Он заставит заплатить купцов, которые меня наняли, — не поняв моего стеба, продолжил пленник.

А вот это уже было интересно.

— Каких именно купцов? — поинтересовался я.

— Наших, йоркширских, и из Лондона приезжали, — сообщил он.

После этих слов цена Вильяма Бактона резко выросла.

— Закройте его в кубрике. Глаз не спускайте. Получим за него хороший выкуп, — приказал артиллеристам на немецком языке.

Заплатят ли английские купцы за него, не знаю, но, благодаря его показаниям, возместят сполна убытки за нападение на ганзейские суда. Такое не прощают. К тому же, Англия пока что не владычица морей, как она будет называть себя в девятнадцатом веке, а всего лишь подросток, который учится у живущих по соседству взрослых.

Мы привели в Берген все четыре трофейных приза. Надо было преодолеть всего около сотни миль, погода была хорошая и спешить некуда. Миссию мы выполнили. Два, ошвартованных лагом, тянули на буксире. Еще два шли рядом под управлением моих опытных матросов. Продали по дешевке, быстро. Все четыре баркаса были не новые, но добротно сколоченные, мореходные, раз на них несколько раз пересекали Северное море туда-обратно. Покупатели расплатились с нами соленой и вяленой рыбой, которой добили трюма после погрузки металлов. Заодно мы захватили почту — целый небольшой кожаный мешок. Видимо, пребывание на чужбине развивает склонность к графомании. Несмотря на то, что свободного времени в рейсе было много, читать не стал, только просмотрел послание Дитриха Фельда. Смотрящий за Бергеном довольно сдержано изложил историю наших с ним отношений. Может быть, догадывался, что письмо могут прочитать. Тем более, что и мешок, и остальные письма были не запечатаны. Пока что нет такого понятия, как тайна переписки. Все живут нараспашку.