«Возможно, даже у смеха все еще есть будущее»: карнавальная политика Джокера.
Возможно, это не первое, что приходит нам на ум, когда мы думаем о Джокере, но Джокер смеется! И он смеется дико, мучительно и радостно! В фильме Тодда Филлипса «Джокер» (2019) Артур Флек, мужчина тридцати с небольшим лет, делающий карьеру в жанре стендап-комедии, изображен как человек, стремящийся рассмешить людей. В своем воображаемом выступлении на шоу Мюррея Франклина он представляет себя как человека, который был «послан нести радость и смех». Аналогично, в камеди-клубе Pogo он определяет свою «цель в жизни – нести смех и радость в этот холодный, темный мир». Подрабатывая неполный рабочий день клоуном в разных местах Готэм-Сити, он мечтает стать знаменитым комиком, таким же, как его кумир Мюррей Франклин.
И все же, несмотря на эту свою предполагаемую «цель», Артур не может заставить жителей Готэма смеяться над его шутками. Его неоднократно предупреждали, что его шутки или то, над чем он смеется, «не смешно». Но сам он смеется часто, а иногда и безудержно. Почему так? Что это за штука, которая заставляет Артура так дико смеяться? И что у него за смех такой? В истории философии Фридрих Ницше (1844–1900) глубоко задумался о смехе, радости и комедии. Хотя Ницше был известен в основном как мыслитель «трагического», он писал о комедии и придерживался этики радости и смеха как позитивной позиции по отношению к жизни. Подобно матери Артура, Пенни Флек, советующей своему сыну «улыбаться», Ницше рекомендует смех как средство исцеления и поддержания жизненных сил, называя день, в течение которого человек «не смеялся хотя бы раз», «потерянным» днем[404]. В отличие от таких философов, как Аристотель (384–322 до н. э.), которые описывают человека как «разумное животное», Ницше описывает человека как «смеющееся животное»[405].
Для Ницше причина, по которой люди смеются, связана с темной стороной того, кто смеется: мы смеемся, потому что, как и Артур, страдаем! Повторяя греческих трагиков, таких как Эсхил (525–465 до н. э.) и Софокл (497–406 до н. э.), Ницше говорит нам, что существование по своей сути есть страдание. Древние греки знали, что реальность смерти, болезней, войн и бедности означает неизбежность страданий, и они изобрели трагедию и комедию, чтобы сделать страдания более терпимыми. Готэм-Сити закономерно изображен как место страданий, пораженное нищетой, неравенством, насилием и упадком. Фон жизни Артура – разлагающийся городской пейзаж, где неолиберальный рыночный порядок поддерживает строгое разделение между немногими богатыми и многими обездоленными[406].
Город также находится в состоянии морального разложения. Собратья Артура по Готэму изображены эгоистичными, грубыми и злыми. Ницше напоминает нам, что люди могут реагировать на страдания и негатив либо пессимистично, либо оптимистично. По его мнению, человечество часто разрывается между жалобами на страдания с позиции жертвы и активным осмыслением негативного в жизни, тем самым изменяя ее последствия к лучшему. Путь Артура от простого клоуна до лидера расстроенных масс колеблется между этими двумя ответами. С одной стороны, он склонен причинять вред себе и окружающим, не в состоянии превратить страдание во что-то позитивное. Заядлый курильщик, с тощим телом, словно с картины Эгона Шиле (1890–1918), репетирующий самоубийство из пистолета, Артур пишет в своем дневнике, что «надеется, что в [его] смерти будет больше смысла, чем в [его] жизни». С другой стороны, есть Артур, который хочет танцевать, развлекать окружающих его людей, как ребенок, и быть любимым.
Развивая свое утверждение о том, что «человек – это смеющееся животное», Ницше говорит: «Возможно, я лучше всех знаю, почему смеется только человек; он один страдает так глубоко, что ему пришлось изобрести смех»[407]. Смех – это человеческое противоядие от страданий «этого холодного, темного мира», как упоминает Артур. По Ницше, «несчастное и меланхоличное животное, как и подобает, самое счастливое». Таково состояние Артура. Несмотря на страдания и депрессию, которые он испытывает, у Артура есть почти инстинктивное стремление искать радость и смех, которые в конечном счете превратят его в Джокера и сделают провозвестником новых этических и политических возможностей в городе. В связи с этим Ницше восхваляет смех и радость как признаки растущей силы и творчества, которые, по его мнению, необходимы для свободы и автономии[408]. Он спрашивает: «Кто бы умел смеяться и жить хорошо, если бы сначала не имел хорошего понимания войны и победы?»[409] Ницше высоко ценит духовную силу, позволяющую быть независимым и самосовершенствоваться, что понимается как антагонистическая способность, способствующая свободе и автономии. Мы можем видеть аналогичный потенциал в смехе Артура. Способен ли его смех обеспечить свободу и независимость для всех – на этот вопрос мы ответим в конце.
Артур говорит своему психотерапевту, что «все, что [у него есть], – это негативные мысли», и он ему «постоянно хреново»[410]. Когда мы впервые видим его на сеансе терапии, он смеется глубоким, болезненным смехом, который ощущается как выражение экзистенциальной боли. В первой сцене перед зеркалом Артур сначала делает печальное лицо, опуская губы вниз, затем приподнимает их и заставляет себя улыбаться до тех пор, пока из его глаз не капнет слеза. Эта мазохистская репетиция уже предвещает болезненный переход Артура от трагического к комедийному. Позже, всякий раз, когда он видит страдания или подвергается грубому обращению – в автобусе или в метро со стороны парней с Уолл-стрит, или со стороны Томаса Уэйна в туалете, – Артур разражается болезненным, взрывным смехом, почти как защитным механизмом. Таким образом, смех Артура является выражением страданий, которые он испытывает, и грубого обращения с ним, невежливого поведения общества, с которым ему приходится сталкиваться изо дня в день. Как он говорит Мюррею в шоу, «люди просто орут и кричат друг на друга. Никакой цивилизованности! Никто и не пытается поставить себя на чужое место!»
И все же у Артура хватает сил смеяться над страданиями и упадочной моралью своего общества. Связывая такую жизнерадостную позицию с высшей моралью, которая может сказать «да» жизни, Ницше говорит, что «предпочтение сомнительным и пугающим вещам – признак силы»[411]. Склонность Артура смеяться, несмотря на жестокость его общества, – это такой «симптом», а также признак поиска морали, отличной от той, что доминирует в Готэм-Сити. Особенно начиная с убийств в метро, Артур стремится превратить страдание в радость и наслаждение, воплощая в себе сочетание смеха и насилия. Ницше утверждает, что «именно героические души говорят „да“ самим себе в трагической жестокости: они достаточно тверды, чтобы воспринимать страдание как удовольствие»[412]. Артур заставляет себя улыбаться, несмотря на боль и слезы, потому что его внутренняя радость позволяет ему превращать страдание в удовольствие и веселье.
Именно по этой причине он превращает себя в живое произведение искусства и пытается добавить «красоты» в «холодный, темный мир». Артур использует свое собственное тело как произведение искусства, чтобы превратить страдание в нечто прекрасное, рассматривая «искусство как искупление»[413]. Когда он надевает маску Джокера, красит волосы в зеленый цвет, а язык в белый, танцует на лестнице, «страдание становится желанным, преображенным, обожествленным, где страдание – это форма великого наслаждения»[414]. Несмотря на то что у Артура есть «негативные мысли» и аскетическое стремление причинять вред себе и жестоко обращаться с другими, он борется с этими нигилистическими идеями, чтобы создать что-то радостное и прекрасное. В связи с этим мы должны помнить о важном различии, которое проводит Ницше. Смех и издевательства, будучи мощным и «жестоким» инструментом[415], могут стать вредными и направленными внутрь человека, если их нельзя направить в нужное русло[416]. И все же, если взрывной силе смеха удается найти конкретный выход, она может стать революционной, похожей на карнавал.
Ницше называет тех, кто может направить свои творческие силы вовне и превратить страдание в радость, «свободными душами» и объявляет их «законодателями»[417] будущего в силу своей способности преступать господствующую мораль и утверждать новый набор ценностей. Смех занимает особое место в философии Ницше именно из-за его разрушительного потенциала, позволяющего начать новое будущее с более высокими ценностями[418].
Ницше надеется, что для «свободных умов» и «законодателей», которые также являются «пародистами мировой истории или шутами над Богом»[419], «возможно, даже у смеха все еще есть будущее»[420]. Когда свободолюбивые личности будут разрушительно смеяться над условностями своего общества, «возможно, смех тогда заключит союз с мудростью»[421], прокладывая путь к более гуманному и в то же время радостному обществу. В этом свете мы можем лучше понять смех Артура. Уже наполненный силой нового, смех Артура превращается в яростное выражение подавляемой внутренней силы, вызванное насмешками и домогательствами парней с Уолл-стрит в метро.
Несмотря на детское и радостное стремление Артура превратить обыденное в приятное с помощью смеха, кажется, что все в Готэм-Сити насмехаются над ним, начиная с его коллег и заканчивая Мюрреем Франклином и даже его матерью. В «Так говорил Заратустра» Ницше рассказывает историю мифического пророка Заратустры, «смеющегося пророка»[422]. После десяти лет одиночества в горах Заратустра отправляется в ближайший город, чтобы рассказать людям о сверхчеловеке, которого он называет «смысл земли»[423]. Вместо того, чтобы последовать за ним, толпа насмехается над Заратустрой. Заратустра отвечает следующими словами: «И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они еще ненавидят меня. Лед в смехе их»[424]. В этой притче смех общества служит механизмом защиты господствующей морали и наказания несогласных, таких как Заратустра.
Подобно Ницше, философ Анри Бергсон (1892–1941) заметил, что комедия выполняет исключительно социальную функцию, поскольку она стремится навязать доминирующую «правду» общества, высмеивая любое отклонение от нормы, попирая концепции истины и добра[425]. То, что Ницше называет «стадной моралью» большинства, имеет склонность высмеивать и наказывать за то, что они считают отличающимися ценностями, которые бросают вызов их собственной посредственности и среднестатистическому вкусу к комедии. Артур хорошо осведомлен об этой дисциплинарной функции, поскольку он говорит Мюррею и всему Готэму в прямом телеэфире: «Вы все – система, которая так много знает: вы решаете, что хорошо, а что плохо. Точно так же вы решаете, что смешно, а что – нет». Прямо перед тем, как убить своего кумира, который высмеял его в прямом эфире, Артур кричит на Мюррея: «Вы просто хотели посмеяться надо мной. Вы такой же, как остальные».
Действительно, в соответствии с тем, что Бергсон и Ницше определяют как усредненную и посредственностную функцию смеха как социального феномена, то, что заставляет готэмитов смеяться, является не чем иным, как посредственностью и жестокостью[426]. Все шутки, которые мы слышим от Мюррея, других комиков-любителей в Pogo или от коллег Артура, – это поверхностные и оскорбительные шутки о сексе, физических особенностях или деньгах. Эти шутки, как и корректирующая моральная функция, которую анализируют Бергсон и Ницше, оправдывают сильные мира сего, такие как Томас Уэйн, и насмехаются над обездоленными. Смех жителей Готэма – это смех со «льдом», наполненный ненавистью и мстительностью, который Ницше называет «смехом низов»[427].
Трое парней с Уолл-стрит в метро придерживаются того же мнения, когда сначала пристают к молодой женщине, сидящей в одиночестве, а затем издеваются над Артуром и нападают на него физически, услышав его болезненный смех. Убив троицу, Артур убегает в полуразрушенный общественный туалет, где почти инстинктивно начинает танцевать. Как бы демонстрируя изречение Заратустры: «Но кто приближается к цели своей, тот танцует»[428]. Артур танцует гордо и ритуально, впервые полностью принимая образ Джокера перед зеркалом – даже без клоунского парика. Это неистовое поглощение смехом и танцем – это крик сопротивления смеху толпы, о котором упоминает Ницше.
Когда Артур с помощью насилия превращается в Джокера, он смеется «смехом верхов», который говорит: «Но я выведу ваши притоны на свет; поэтому и смеюсь я вам в лицо своим смехом высоты. Поэтому и рву я вашу сеть, чтобы ярость ваша выманила вас из вашей пещеры лжи…»[429] Высокий смех Артура превращает его в «клоуна-мстителя», как пишут газеты Готэма, когда он начинает свою серию убийств. Смех также приводит его к политическому конфликту с Томасом Уэйном. Богатый бизнесмен играет роль добродетельного политика, а Артур вдохновляет массы на борьбу с истинами и ценностями, за которые выступает Уэйн. Подобно «высокому» смеху Заратустры, разоблачающему «ложь» черни, действия Джокера превращают его в «говорящего правду» в лицо лжи Уэйна[430].
Возможно, из-за того, что Уэйн почувствовал вызов своему авторитету, он открыто осуждает Джокера и других протестующих как «клоунов». Говоря о своих сотрудниках, которых Джокер убил в метро, Уэйн называет их «скромными, образованными» людьми, и, несмотря на то, что он не знал их лично, он называет этих сотрудников «семьей». Таким образом, он изображает из себя защитника народа, живя в достатке за воротами своего особняка за пределами Готэма. Чувствуя лицемерие Уэйна на «сцене» (телевизор), Артур, теперь вооруженный смехом «высоты», курит сигарету на диване в своей скромной квартире и издевательски смеется, словно принимая вызов театральности Уэйна по телевизору в своей собственной скрытной манере.
Существование Джокера преображается благодаря его одобрительному смеху, насилию и танцу. Заратустра провозглашает, что «тот, кто взбирается на самую высокую гору, смеется над всеми трагическими пьесами и трагическими реальностями»[431]. Точно так же, поднявшись по крутой лестнице в Бронксе и разозлившись на город, который насмехается над ним – «озверев», как он говорит в прямом эфире, – Артур осознает то, что Ницше называет «комедией существования»[432].
Ранее Артур записывает в дневнике: «все хотят, чтобы ты вел себя, будто его [психического заболевания] нет», ощущая гнетущую маску, которую общество накладывает на личность. Однако, как показывает повседневная жизнь на улицах Готэма, под маской, которая заставляет людей вести себя так, как будто они этого не делают, скрываются только корысть, жестокость и поверхностность. За образом Уэйна как мэра, заботящегося об обездоленных, скрывается богатый человек, пекущегося только о своем состоянии и семье. За образом Мюррея как веселого и дружелюбного «отца» скрывается конформист, озабоченный политкорректностью и своими рейтингами. За маской скрывается только комедия существования, которая смешна с тех «высот», которых можно достичь, превращая страдание в радость, как это делает Артур.
Таким образом, вооруженный этой новой перспективой, в больничной палате своей матери Артур отвергает идею о том, что его «смех – это болезнь», и принимает свою личность Джокера, заявляя: «это настоящий я». Прямо перед тем, как убить свою мать, повторяя замечания Заратустры о «трагической реальности», которая выглядит как комедия с горных вершин, он говорит: «Я думал, что моя жизнь – это трагедия. Теперь я понимаю: это гребаная комедия». В тот момент, когда Артур осознает комедийность существования, а также комедийность своей жизни, он перестает различать себя настоящего и свой клоунский образ. Джокер, как смесь Артура-страдальца и Артура-клоуна, отражает суть того, кто он есть на самом деле. Выступая против общества, которое лицемерно носит маску нравственности и не замечает мелочности и жестокости, скрывающихся за ней, Артур принимает маску и объявляет ее своим настоящим «я». После этого заявления в больничной палате, прямо перед убийством Рэндалла, Артур гордо красит волосы и одевается в костюм Джокера, слизывая белую краску, словно желая впитать в себя эту новую личность. В результате этого превращения в Джокера он больше не хочет быть одним из «посредственных» комиков в Pogo и с гордостью просит представить его на шоу Мюррея таким, какой он есть, – Джокером[433].
Надевая комедийную маску, Джокер совершает масштабный жест, бросая вызов официальной «правде», которую рассказывают массам в Готэме. Его неистовый смех вдохновляет недовольные массы подражать Джокеру. Они надевают маски и выходят на улицы против Томаса Уэйна, который притворяется добродетельным, надевая маску доброжелательного политика. В своем исследовании комедии современный философ Аленка Зупанчич подчеркивает способность комедии раскрывать скрытую правду в обществе и показывать, что «король» все время был обнаженным. Как «ответный смех» на давящий смех общества, который анализируют Ницше и Бергсон, смех шута подрывает официальную истину[434]. Цитируя знаменитое высказывание французского драматурга Пьера де Мариво (1688–1763) о том, что «все обманчиво, только маска никогда не лжет»[435], Зупанчич утверждает, что отличительной чертой шута является его способность «демонстрировать комедию существующей ситуации» с помощью маски[436].
Обладая бунтарским духом против «истин» своего времени, Ницше, подобно Джокеру, «был первым, кто узнал правду, потому что [он] был первым, кто увидел… ложь такой, какая она есть»[437]. Точно так же маска Джокера позволяет ему заглянуть за «ложь» своего общества, поскольку он как в прямом, так и в переносном смысле оказывается «за кулисами» власти. В туалете театра Томас Уэйн показывает свое настоящее, надменное лицо. В студии Мюррей неуважительно высмеивает Джокера и защищает парней с Уолл-стрит и Уэйна, оправдывая господствующую мораль. Образ шута позволяет главному герою посещать места, где его не приветствовали бы как Артура, и, таким образом, он говорит правду власти. Ницше как будто описывает эту недавно обретенную силу Артура – как Джокера, – когда говорит: «Все глубокое любит маски; самые глубокие люди заходят так далеко, что ненавидят образы и подобия»[438].
Эта «любовь к маскам» и выход за рамки «образов и подобия» в «Джокере» также придает сильный пародийный элемент. Анализируя контраст между трагедией и комедией, Зупанчич подчеркивает, что трагедия опирается на дихотомию между масками и реальностью, которая сохраняет неизменную идеологическую и репрессивную функцию общества. Для нее, как и для Джокера, настоящая комедия, «комедия существования», – это та, в которой маска сочетается с «реальностью»[439]. Вспомните пародийный, утрированный смех Артура, когда он слышит поверхностные шутки. Когда Рэндалл высмеивает Гэри из-за его роста, когда комик в Pogo рассказывает о ролевых играх со своей женой, или когда Мюррей шутит о том, какой он, Артур, несмешной, утрированный смех Артура пародирует смех толпы, демонстрируя жестокость и поверхностность Готэма. Когда он убивает парней с Уолл-стрит в метро или Мюррея в прямом эфире, разве это не пародия на повседневное насилие Готэм-Сити? Разве Джокер не олицетворяет жестокость и несправедливость своего общества, надевая маску? В этом смысле «Джокер» пародирует «комедию существования».
Это пародийный элемент, который превращается в инструмент «правды» в руках шута, что Михаил Бахтин (1895–1975) в своем анализе Достоевского, которого Ницше обожал[440], ассоциирует с понятием «карнавала». Примечательно, что, как он объясняет на одном из терапевтических сеансов, «карнавал» – это имя, которое Артур выбрал в качестве своего клоунского псевдонима. Бахтин определяет карнавал как «зрелище без рампы и разделения на исполнителей и зрителей»[441]. «Карнавальная жизнь» означает «жизнь вне привычной колеи, это в какой-то степени „жизнь, вывернутая наизнанку“, „обратная сторона мира“»[442]. Как таковая, насмешка шутов и балагуров в карнавальных повествованиях – это трансгрессивный переворот доминирующих норм общества. Как и «веселое разрушение» Джокера, карнавал содержит «скандальные сцены, эксцентричное поведение, неуместные речи и перформансы, то есть всевозможные нарушения общепринятых <…> и установленных норм поведения и этикета, включая манеру речи»[443]. Это комедийное и пародийное изменение ценностей и норм также означает изменение соотношения сил. На средневековых карнавалах бедняки, крестьяне, психически больные обычно изображали королей и правителей, насмехаясь над настоящими королями и авторитетными фигурами, такими как епископы и священники. На многих средневековых карнавалах устраивались инсценировки коронаций шутов. На карнавале «тот, кого коронуют, является антиподом настоящего короля, рабом или шутом; этот акт как бы открывает и освящает вывернутый наизнанку мир карнавала»[444].
Предпоследняя сцена «Джокера» иллюстрирует эту карнавальную структуру насмешек и «комедии» основного действия. После того, как Джокер убивает Мюррея на телешоу, участники беспорядков в клоунских масках собираются на улицах, устраивая карнавал, меняющий соотношение сил в городе. Участники беспорядков спасают Артура в полубессознательном состоянии из разбитой полицейской машины и вытаскивают его из окна, используя мизансцену, напоминающую картины эпохи Возрождения, изображающие распятие Христа[445]. Весь в крови, Артур поднимается на машину в окружении своих сторонников и рисует улыбку на своем лице кровью, как будто завершающий жест во вступительной сцене перед зеркалом. Похожий по форме на сцены воскресения Христа, этот предпоследний эпизод можно интерпретировать как пародийную коронацию шута, которую Бахтин наблюдает на карнавале: Томас Уэйн убит одним из анонимных бунтовщиков, в то время как толпа приветствует Джокера как лидера «контрсмеха» против власть имущих Готэма.
Ницше, который предпочитал «карнавал в великом стиле, для наиболее одухотворенного карнавального смеха и приподнятого настроения»[446], рассказывает похожую историю устами Заратустры. После своего восхождения на высоты Заратустра говорит: «Этот венец смеющегося, этот венок из роз <…> Я сам надел этот венец, я сам провозгласил свой смех священным <…> Заратустра-прорицатель, Заратустра-правдосмех…»[447] То, что начинается как страдание, которое Артур глубоко переживает, превращается в извращенное, карнавальное выражение радости и смеха над прогнившей политикой города. Конечно, остается открытым вопрос, достаточно ли разрушительного смеха и насилия Джокера, чтобы построить в Готэме что-то прочное и стабильное. Неясно, есть ли в «новом», созданном Джокером, что-то, способное заменить «старое». Однако вопреки этому скептицизму, Джокер всегда может сказать, как он реагирует, увидев бунтовщиков из полицейской машины: «Я знаю», но «разве это не прекрасно?»
В заключение мы можем утверждать, что смех Джокера означает гораздо более широкий социальный и политический жест против проблем общества, страдающего от неравенства, бедности и апатии. Экзистенциальный, болезненный смех Джокера полон разрушительного и напоминает нам, что серьезный театр политики всегда имеет свою темную тень в комедии пародий и карнавале. В годы популизма, в которые мы сейчас живем, многие лидеры-популисты пародийно критикуют существующую политику «истеблишмента», возможно, наша политическая реальность намного ближе к той, над которой смеются Артур и разъяренные жители Готэма, и «возможно, даже у смеха все еще есть будущее». Вопрос в том, каким будет это будущее?