«Ха-ха-ха! Я сейчас умру!»: смеемся над смертью вместе с Джокером, Джерри и Делёзом.
Джокер смеется над смертью, особенно над своей собственной. Мы видим, как он делает это в своем подлинном образе 1940 года, где он громко смеется над нанесенной самому себе потенциально смертельной раной. Тогда же он впервые применяет свой фирменный яд, который «заставляет человека смеяться до смерти»[351]. Можем ли мы представить себе более бессмысленную жестокость, чем заставить кого-то смеяться, когда он умирает несправедливой и мучительной смертью?
Но, может быть, это не всегда так плохо. Как мы видели в фильме «Джокер» (2019), клоуны часто подбадривают тяжелобольных и неизлечимо больных детей в больницах, даря им недолгую радость в их темном мире невыносимых страданий и неминуемой смерти. Возможно, смеяться в лицо смерти – это мужество, а может быть, на самом деле это сострадание – помогать другим делать то же самое.
Комик Джерри Льюис (1926–2017) исследовал эту тему в своем незавершенном фильме «День, когда клоун плакал», в котором он играет клоуна, развлекающего заключенных еврейских детей во время Холокоста. Жан-Люк Годар отметил, как Джерри «рассмешил ребенка, когда они входили в газовую камеру», и заметил: «Это прекрасная идея»[352]. Отличается ли философия Джерри, заключающаяся в том, что он смеется над смертью, от философии Джокера?
Жиль Делёз (1925–1995), философ и поклонник Джерри[353], пишет: «смеяться означает утверждать жизнь и даже присутствующее в жизни страдание»[354]. Делёз даже считает, что наша собственная смерть должна быть «другом», которому мы радостно и умиротворенно улыбаемся[355]. Возможно, если мы внимательнее посмотрим на философию смеха и смерти Джерри и Делёза, мы обнаружим, что Джокер, в конце концов, не совсем не прав.
Что такого смешного в страданиях и смерти, по мнению Джокера? Согласно одной из версий происхождения Джокера – версии «Красный Колпак», придуманной Аланом Муром, – до падения в чан с химикатами, которые изуродовали его и превратили в Джокера, он был «грустным, неудавшимся комиком»[356]. Бэтмен однажды предположил, что основным мотивом Джокера является параноидальная месть: он яростно набрасывается на всех остальных, потому что «так действует его больной разум. Мы живы, а значит, все мы виновны»[357]. В другой версии его происхождения Джокер получает свою «улыбку Глазго»[358] после того, как бэтаранг Бэтмена рассекает ему щеки[359], а психотропные химикаты в чане, куда он падает, вызывают истерический смех от собственных безумных галлюцинаций[360]. Джокер говорит, что просто хочет переложить эту несправедливость на других. Таким образом, его яд вызывает такое же безумие и гротескно-болезненную улыбку, которые были ему навязаны. Как он говорит Бэтмену: «Я просто делюсь со всеми тем, что ты дал мне… последний смех, ради которого стоит жить»[361].
А его склонность к розыгрышам и шуткам иногда представляют как результат того, что он испытывает психическую потребность доказать, что не является таким уж комиком-неудачником, каким был до появления Джокера[362]. Например, будучи Джокером, он говорит: «У меня есть все, что мне нужно, за исключением того, чего я хочу больше всего, – славы величайшего клоуна в мире!»[363] Иногда он даже совершает нелепые выходки, которые делают его объектом шуток, например подскальзывается на банановой кожуре, притворяется, что физически борется с самим собой и внезапно падает, сев на свой собственный стул с сюрпризом[364]. В другом случае его чаплинская клоунада даже приобрела чрезвычайно серьезный характер. Бэтмену и Робину остается лишь смеяться в знак признания его комедийного таланта[365].
Хотя некоторые из этих психологических объяснений вносят ясность в вопрос, почему он жесток, а другие – почему он похож на клоуна, ни одно из них не объясняет нам, почему он считает, что комедия и бессмысленное страдание должны идти рука об руку. Как он однажды провозгласил на рекламных плакатах: «комедия – это всего лишь обратная сторона трагедии» и «величайший клоун в истории – это также величайший трагик!»[366]
Это настойчивое стремление сочетать то и другое особенно заметно в его фирменном «яде», который вызывает неудержимый смех, после которого следует смертельную судорогу, вызывающую гротескную гримасу-оскал[367]. Но что ее жертвы находят таким забавным, так это сама смерть. Однажды, после того как ему ввели медленно действующий яд, Бэтмен приходит на похороны в качестве Брюса Уэйна. Увидев покойного, он внезапно выбегает из похоронного зала, потому что его охватывает «омерзительный смех», он говорит себе: «Как забавно он выглядит, лежа в этом гробу… очень забавно!»
«Наркотик, – говорит он, – заставлял меня смеяться, когда я сталкивался с ужасом… смертью… насилием!»[368]
Особенно примечательно, что отравленные жертвы Джокера смеются над собственной смертью, когда она наступает. Одна женщина, отравленная газом, говорит: «Хо-хо… Я не могу дышать… Ха-ха-ха… и это забавно… Я не знаю… почему… но это забавно… забавно-о-о!»[369] Джокер тоже находит свою смерть забавной. В комиксе Фрэнка Миллера «Возвращение Темного рыцаря», после того, как Бэтмен избивает его до полусмерти, доводя до паралича, Джокер выворачивает себе позвоночник ровно настолько, чтобы покончить с собой, и все это время истерически смеется[370]. Джокер однажды случайно закалывает себя ножом, казалось бы, насмерть, и восклицает: «Ха! Ха! Ха! Джокер скоро умрет. Ха! Ха! Все смеются над Джокером! Ха! Ха! Смейся, клоун, смейся! Ха! Ха! Ха-ха-ха-ха!» После того, как Джокер безжизненно падает на тротуар, Робин замечает: «Смотрите, он все еще улыбается при смерти!»[371]
Чтобы понять философию Джокера, заключающуюся в том, что он смеется над смертью, мы могли бы рассмотреть его космологические убеждения. Он считает мир «жестоким и иррациональным» и «страшной, черной шуткой»[372]. Случайный астероид может уничтожить большую часть жизни на нашей планете, и космосу на это наплевать. Дети могут умирать от ужасных, неизлечимых болезней или даже быть массово убиты, и мы можем чувствовать себя бессильными остановить это. Сам мир, даже мир людей, способен на самую шокирующую «случайную несправедливость», и это означает, что наше бытие – «сплошь хаос, безумие и бесцельность»[373]. Мы терпим так много жестокого обращения и несчастий без всякой причины или цели, и все это заканчивается «катастрофой космических масштабов», то есть нашей болезненной, унизительной и абсурдно бессмысленной смертью[374]. В такой «психованной» вселенной, которая и так «смеется сама над собой», вполне уместно, чтобы мы сошли с ума и посмеялись вместе с ней[375]. Джокер спрашивает Бэтмена: «все, что кто-либо когда-либо ценил или за что боролся… все это чудовищная, безумная шутка! Так почему же ты не видишь смешной стороны? Почему ты не смеешься?» На самом деле в конце «Убийственной шутки» Джокер, по-видимому, убеждает Бэтмена в юмористической абсурдности жизни, поскольку они оба смеются над шуткой о безумии. Общий смех Бэтмена и Джокера заставляет нас задуматься, прав ли в некотором плане Джокер, и мы должны смеяться над случайной несправедливостью и бессмысленной жестокостью жизни? Джерри Льюис отвечает: да. Он даже разделяет мрачную космологию Джокера. Есть ли разница?
Джерри Льюис был знаменит своими комедийными выходками, которые мало-помалу приводили к болезненным разрушениям в его теле. «Это были потрясающие падения», – говорит он, и ему пришлось «пережить все мучения, чтобы доказать это»[376]. Одно гигантское падение с пианино сломало ему позвоночник, из-за чего он постоянно испытывал мучительную боль. Стало так плохо, что он решил покончить с собой при помощи пистолета. Он начал заряжать патроны; затем, по его словам, «после того, как я вставил четвертый патрон, начал смеяться: „Зачем мне четыре патрона? Я собираюсь застрелиться четыре раза?“ И у меня началась истерика. Я подумал, что это было так забавно». Его смех над этой нездоровой «шуткой» задержал его ровно настолько, чтобы дочь успела его спасти. Он делает следующий вывод: «даже в таких разрушительных вещах, как самоубийство, присутствует юмор»[377]. Он также отмечает, что «иногда, когда сообщают о несчастье, люди улыбаются или смеются, не веря своим глазам. Затем истерика проходит. Часто на похоронах можно услышать странный смех»[378].
Джерри часто утверждал, что его юмор возник из-за эмоциональной боли, в том числе из-за страданий, которые он перенес как еврей[379]. Комедия преобразила его агонию в радость и помогла ему преодолеть источники боли: «суть всей комедии», говорил он, в том, что обездоленный человек противостоит угнетающим его силам и сопротивляется им[380]. Комедия по своей сути жестока, но она может бороться с человеческой жестокостью, превращая ее извращенное «безумие» в юмористическую «чокнутость»[381], превращая «негатив в позитив»[382]. Таким образом, бессмысленная жестокость мира становится глупой, радостной «бессмыслицей»[383].
Это может объяснить загадочное и интригующее использование Джерри термина «высокий». В фильме «Обходительный преступник» (1957) персонаж Джерри, Сидни, случайно оказывается в центре бандитской разборки. В результате, как говаривал Джокер, «случайной несправедливости» полиция арестовывает его, несмотря на его абсолютную невиновность. Позже, на опознании, Сидни расстраивается из-за несправедливых и жестоких угроз полицейского. Он рыдает и бормочет какую-то тарабарщину, странным образом завершающуюся словами: «Я слишком высокий, чтобы умереть!»[384] Высокий рост для него, похоже, является чем-то, что сопротивляется смерти. Джерри советует: «держитесь прямо… даже если вы маленького роста»[385]. И он говорит, что клоуны, должно быть, «высокие», когда унижают себя, чтобы другие почувствовали себя более значимыми в сравнении с ними[386]. Другими словами, Джерри, очевидно, рассматривает комедию как способ «подняться над» случайной и жестокой несправедливостью, вызванной случайным несчастьем и небрежностью людей.
Джерри развивает эту мысль до конца в «Дне, когда клоун плакал». Он так и не довел фильм до финального вида, а то, что есть, в настоящее время недоступно широкой публике. Но, опираясь на пару версий сценария и несколько разрозненных фрагментов фильма, мы можем представить, каким мог бы стать фильм, если бы он был закончен. В нем Джерри играет персонажа по имени Хельмут Дорк, который борется за выживание и является неуспешным клоуном в нацистской Германии. После его пьяных насмешек над Гитлером его отправляют в тюрьму, двор которой разделен пополам с помощью колючей проволоки, на второй стороне находятся пленные евреи. В конце концов он добивается успеха в комедийном жанре, развлекая еврейских детей, которые с радостью наблюдают за его глупыми выходками через проволоку. Офицер СС замечает гуманное отношение Хельмута к евреям и наказывает его, с силой повалив на землю. Хельмут, стремясь оградить детей от зрелища этого злонамеренного и несправедливого насилия, делает вид, что все это – часть его комедийного спектакля. Он болтает с офицером и высмеивает его авторитет преувеличенными поклонами. Когда другой заключенный вмешивается и подвергается жестокому избиению, клоунада Хельмута против этого угнетения переходит все границы, и он исполняет безумный, нелепый танец, который он частично продолжает, даже когда его уводят тюремные охранники[387].
Звучит мрачно? Становится еще хуже. Хельмута случайно отправляют с детьми в концентрационный лагерь, где их просто уничтожат. Когда он прибывает, он вынужден отвести их всех в газовую камеру. Несмотря на душераздирающую боль, он превращает ее в забаву для них, надевая самодельное клоунское лицо, в том числе нос-луковицу, выкрашенный в красный цвет его собственной кровью, и заставляет их представить, что их марш на смерть – это веселое цирковое шествие. Джерри говорит, что дети «со смехом и песнями отправились прямиком в газовую камеру»[388], и Хельмут решил присоединиться к ним, чтобы умереть вместе с ними. Согласно одному из сценариев, после того, как дверь закроется и их ужасная судьба будет решена, Хельмут развлекает детей клоунским жонглированием. Затем они «собираются вокруг него» и «подхватывают его тихий смех, сначала робкий, затем все более уверенный, пока камера не огласилась тихим смехом»[389]. Возможно, эсэсовцы и убили Хельмута, но они не смогли сломить его. Он был слишком высоким, чтобы умереть.
Одна из случайных связей между этими двумя клоунами заключается в том, что персонаж Джерри в фильме «Король комедии» (1982) является образцом для Мюррея Франклина из «Джокера» 2019 года. Но Джокер также отдает дань уважения Джерри за его комедийное мастерство. В одном случае Джокер пытается развлечь жертву фильмом Чаплина, а когда у нее не получается рассмеяться, он говорит: «Может быть, если бы я поставил Мартина и Льюиса», это «привнесло бы немного легкомыслия в вашу мрачную и однообразную жизнь»[390]. В другом случае, когда он пытается заставить пленников посмеяться над своим собственным извращенным комедийным выступлением, он заявляет: «Если бы я был Джерри Льюисом, вы бы покатывались со смеху!»[391] Его уважение Джерри даже переходит в зависть: он дает понять, что знает, что не сможет распространить свою комедию во Франции, где Джерри считают гением, но его приспешник говорит: «Босс, однажды вы перестанете зацикливаться на Джерри Льюисе»[392].
На самом деле эти двое встречаются в одном из выпусков комикса The Adventures of Jerry Lewis («Приключения Джерри Льюиса»). В заключительной сцене мы видим Джокера, одетого в костюм кенгуру, угрожающе направляющего на Джерри автоматическую штурмовую винтовку, говоря: «Приготовься к смерти! У тебя есть какие-нибудь последние слова?» Джерри отвечает с глуповатым выражением лица: «Только одно, пожалуйста! Помоги-и-ите!» С этим криком начинается хаос, а Джокер и его приспешники разлетаются в разные стороны[393].
Это событие в комиксе напоминает многие хаотичные, абсурдные сцены из фильмов Джерри, к которым Делёз проявлял философский интерес. По словам Делёза, Джерри чрезмерно чувствителен и уязвим к разрушительным силам окружающего мира. Врач лечебницы Аркхем замечает нечто подобное в Джокере, который «не имеет власти над чувственной информацией, которую получается из внешнего мира» и «может справиться с этим бурным потоком входящих данных, только если позволит себе плыть по течению»[394]. Но у Джерри это более физиологично. Хаотические силы проникают в его тело и нарушают его работу сильными спазмами и произнесением бессвязной тарабарщины. Затем он отправляет эти неуправляемые силы обратно в мир, чтобы вызвать еще более комичные сбои в работе, создавая нарастающий цикл обратной связи, который «заходит слишком далеко»[395], похожий на то, что мы наблюдали в сцене из комикса о Джерри и Джокере.
Эти разрушительные силы, по мнению Делёза, во многом связаны со смертью. Но он говорит, что нам нужно различать два «лица» смерти. Первое – это более распространенное понятие, понимаемое как «возвращение живого к неживой материи». Это физическое разложение нашего тела, которое происходит, когда его органические функции прекращаются навсегда. Здесь смерть рассматривается как отрицание жизни, выходящее за ее пределы, что, вероятно, и понимает Джокер. Другой вид смерти на самом деле «присутствует при жизни». Мир ставит перед нами сложные задачи и «вопросы», которые побуждают нас переделывать себя по-новому, например путем изменения наших укоренившихся привычек, которые стали проблематичными. В некотором смысле, каждый из них связан с потерей себя, поэтому оба они являются «смертельными», хотя второй тип является живым и жизненно важным. Первая смерть наступает всего один раз, и мы мало что можем сделать, чтобы предотвратить это. Вторая случается в нашей жизни постоянно. Мы меняемся на протяжении всей нашей жизни, и по мере того, как мы принимаем новые формы и установки внутри себя и в отношениях с другими, происходит своего рода потеря того «облика», который у нас когда-то был[396]. Умирая, мы растем. Такого рода жизненная смерть – это то, что мы, возможно, захотели бы чаще замечать и развивать внутри нас. Но Джокер, похоже, не замечает такого рода смертей. Его убийства не создают новых форм, а скорее являются просто избыточными и неизменными копиями его самого, поскольку его яд «заставляет лица жертв кривиться в жуткой ухмылке, мало чем отличающейся от ухмылки самого Джокера»[397].
Делёз спрашивает: как мы можем «уловить» разрушительные силы, действующие на нас, и использовать их, чтобы воссоздать себя заново? Он говорит, что, когда мы подвергаемся хирургической операции, хотя у нас может и не сохраниться четких воспоминаний об этом, выражение наших глаз, когда мы просыпаемся после наркоза, указывает на то, что мы испытали на себе разрушительные силы, которые доводят наши тела до предельного состояния. Но поскольку мы не переходим эту черту, ведущую в небытие, мы видим, что эти силы всегда можно уловить и преобразовать, чтобы способствовать второму виду жизненного умирания. Мы просыпаемся, ощущая умиротворение и успокоение и даже жизнерадостность, потому что обрели скрытую мудрость в том, что смерть может быть нашим «другом». Мы можем смеяться, подтверждая существование этих разрушительных сил, даже если они – и особенно если они – способны причинять нам боль и страдания[398].
Идеи Делёза могут дать второй критический взгляд на то, как Джокер смеется над смертью. Делёз считает, что мы не должны желать небытия, как это делает Джокер в своих актах массового уничтожения и терроризма, и мы также не должны желать, чтобы всё оставалось по-прежнему, когда видим, как он превращает других в гротескные трупы, похожие на него самого. Это негативный способ выражения разрушительных сил внутри нас и вокруг нас. Вместо этого наша задача – «превратить отрицание в утверждение», использовать разрушительные силы для преодоления деспотических режимов, создания новых произведений и социальных групп, или преобразования себя в более живых[399].
Многие из тех, кто знаком с философией жизни Делёза, считают его собственную смерть, квалифицированную как самоубийство, абсолютно необъяснимой. По-видимому, он выбросился из окна своего дома на третьем этаже. Разве это не акт самоотрицания и отказа от жизни? Его близкий друг и коллега-философ Мишель Серр (1930–2019) сказал, что «это было невозможно», что Делёз покончил с собой. Это было «не в его характере… не в его философии» делать что-либо подобное[400]. Современный философ Изабель Стенгерс считает, что даже хотя это, скорее всего, было самоубийство, смерть Делёза не была печальной. Гораздо более жалкими, по мнению Делёза, являются те, кто потерял способность расти и процветать, потому что они придерживаются старых привычек мышления и отказываются подчинять свой разум творческому, преобразующему хаосу[401]. Предположим, что Делёз действительно добровольно оборвал свою жизнь, возможно, он сделал это жизненно важным образом, подтверждая свою способность к действию и метаморфозам, постоянно умирая «хорошей» смертью, вплоть до самого конца[402]. Кто знает? Может быть, он даже смеялся, когда летел по воздуху.
Считаете ли вы, что какой-либо из этих взглядов на смех над собственной смертью стоит того, чтобы его принять?
Все они предполагают, что деструктивные силы всегда будут разрушать нас и общественные устои, подобно волнам прилива, смывающим замки из песка. Джокер прав: цепляться за эти хрупкие, обреченные на гибель вещи смехотворно бесполезно. Да, как и он, мы должны смеяться над смертью. Но, возможно, его точка зрения не самая результативная.
Смех Джерри, однако, не является циничным и признающим собственное поражение смирением с бессмысленной жестокостью мира и человечества. Даже когда мы не в силах предотвратить или изменить эти беды, мы можем смеяться до самого конца и во время него, чтобы придать себе сил выстоять, несмотря ни на какие невзгоды.
С точки зрения Делёза, этот смех должен извлекать из смерти силу созидания и метаморфозы. Джокер не может создать ничего нового, кроме бесконечного потока похожих трупов, созданных в результате глубокого ужаса и агонии. В этом отношении его смех над смертью мало чего стоит.
Но, возможно, для каждого случая найдется подходящий повод. Мы могли бы начать с точки зрения Джокера, чтобы честно оценить всю глубину этой бессмысленной небрежности мира. Но вместо того, чтобы приумножать ее, как это делает Джокер, мы могли бы обратиться к вызывающему, вдохновляющему смеху Джерри, который помог бы нам честно противостоять этим угнетающим, жестоким силам.
И все же, по-делёзовски смеяться над смертью – это то, что мы можем делать практически в любом случае, учитывая, что мы никогда не перестаем меняться. С возрастом мы постепенно распадаемся на части. И жизнь берет свое. Мы переживаем каждый момент как своего рода мини-смерть, когда прощаемся с собой прежними. Смех Делёза позволяет нам скорбеть о своей смерти так, чтобы воспринимать болезненные изменения как рост жизненных сил, а не как потери – поскольку каждый из них рождает новую версию нас самих. Как и Бэтмен в конце «Убийственной шутки», возможно, мы тоже сможем посмеяться вместе с Джокером над безумием мира, хотя, в отличие от него, мы празднуем жизненную силу смерти[403].