От Мома к Джокеру: генеалогия антигероя.
Тип, наделенный сильным духом противоречия, необычайно упрямый, большой критик, настоящий зануда, раздражающий как никогда. <…> Мом – единственный бог, который получает удовольствие не только от того, что злится на других, на одного за другим, но и от того, что провоцирует их коллективный гнев. Предание гласит, что за необузданную дерзость своего языка он был изгнан, по просьбе и с согласия всех, из древнего собрания небесных богов: но он был настолько силен, благодаря беспрецедентной порочности своего характера и своим зловещим ухищрениям, что сумел довести всех богов, все небо и даже всю машину Вселенной до самого крайнего предела.
Леон Баттиста Альберти, «Мом, или о Государе»[136]
Супергероев и суперзлодеев часто сравнивают с богами, полубогами и чудовищами из древних мифов. Если бы среди этих нарративов традиционных обществ у Джокера имелся предшественник, кем бы он был? Я считаю, что величайший антагонист Бэтмена вдохновлен божеством греко-римского пантеона по имени Мом. На самом деле Джокер – это лишь последняя интерпретация мифа о Моме в тысячелетней череде.
Имя Мома происходит от древнегреческого существительного μομφή, которое означает «упрек» и «жалоба». Позже оно стало ассоциироваться с более широким спектром взаимосвязанных понятий: насмешка, сатира, социальная критика, безумие и высокомерие. Мом, как и Джокер, и, в некотором смысле, Бэтмен, – порождение ночи, одиночка, столкнувшийся с трудностями, вырастающий из борьбы. Как и у Джокера, у Мома нет сверхспособностей. На самом деле у него нет никакой силы, кроме его поразительной способности раздражать и деморализовывать людей, которых он критикует, заставляя их чувствовать себя никчемными и неполноценными. Его отличительная черта – высказывание своего мнения без оглядки на социальные условности или чувства других людей. Его язвительные замечания в сочетании с упрямым характером, вызывающим неприязнь, оказывают дестабилизирующее влияние, которое не стоит недооценивать. Мом обладает таким потрясающим талантом нарушать порядок вещей и подрывать статус-кво своими критическими суждениями, что в некоторых историях он в одиночку почти доводит весь космос до полного хаоса.
Вот почему Мом одновременно ненавидим, страшен и презрителен для всех греческих богов, как и Джокер для других преступников в Готэме, вплоть до того, что он нежелателен в их рядах[137]. Мом – не кто иной, как социально опасный суперзлодей, но он, как и Джокер, неизбежно вызывает, по крайней мере, некоторое сочувствие у изгоев, одиночек и бунтарей.
Эзоп (620–560 гг. до н. э.) в двух своих баснях изобразил Мома дерзким критиком своих собратьев[138]. В первой из них бога насмешки просят оценить творения Зевса, Посейдона и Афины во время состязания. Мом, который сам не умеет ничего создавать, но отлично умеет уничижать творения других, критикует первого быка, которого сделал Посейдон, за то, что у него нет глаз под рогами, чтобы прицеливаться во время атаки; он критикует первый дом, построенный Афиной, за то, что у него нет колес, чтобы сбежать от надоедливых соседей; он критикует первого человека, созданного Зевсом, за то, что у него нет окна в сердце, чтобы наблюдать за своими истинными чувствами и мыслями. Зевс не ценит честный отзыв Мома и изгоняет его с Олимпа.
Вторая басня показывает, что только совершенное существо смогло избежать неодобрения Мома, удовлетворив его невыполнимые требования. Мом чувствует себя разочарованным, когда его просят высказать свое мнение о Венере (прекрасной богине любви)[139], а он не может найти в ней ни малейшего недостатка, кроме скрипа ее сандалий при ходьбе. Эта неудача (а также отчаянная попытка Мома найти какой-нибудь незначительный изъян) свидетельствует о незрелости чувств Мома (и безнадежном женоненавистничестве) в отношении романтической любви; это напоминает нам о раздражающей неспособности Джокера полностью контролировать свою каноническую возлюбленную, Харли Квинн, в токсичные отношения с которой он вступает[140].
Точно так же в комедии Леона Баттисты Альберти Мом, похоже, не способен вступить в здоровые отношения с женщинами. Когда он влюбляется в богиню Похвалу, его словесные и сексуальные оскорбления наказываются женой Зевса Герой и другими богинями Олимпа, которые решают кастрировать его и приковать к скале посреди океана[141]. Это наказание напоминает нам о двух других бунтарях: греческом титане Прометее и скандинавском боге Локи. Обоим суждено понести подобное наказание, будучи прикованными к горе за свои подрывные замыслы против власти богов. И Прометей, и Локи являются в своих мифологических системах верховными трикстерами; они оба ассоциируются с преобразующими силами хаоса и огня, которые отражаются в более поздних версиях Мома и особенно ярко проявляются в Джокере. Можно было бы предположить, что Бэтмен – это особое наказание для Джокера, неподвижная скала, к которой Джокер невидимо, но неизбежно прикован, судьба, которую шут Готэма не может ни преодолеть (убив Бэтмена), ни избежать (отказавшись от своей злодейской миссии). Как говорит Джокер в конце «Темного рыцаря»:
«Вот что бывает, когда непреодолимая сила сталкивается с неподвижным предметом… <…> Ты не убьешь меня из-за совершенно неуместной уверенности в собственной правоте. А я не убью тебя потому, что с тобой безумно весело!»
Хоть Мом и не зеленоволосый преступник-убийца и не грабит банки, он все равно похож на величайшего злодея Готэма, потому что судьбы обоих управляются одним и тем же неразрешенным противоречием между драмой и комедией. Их разрушительная энергия вырывается из взрывоопасной смеси смеха и слез, из которой они сделаны. Комическая сторона Мома все больше подчеркивается в позднесредневековой литературной традиции, которая подробней разрабатывает его комическую сторону. Не просто «плохой день», а долгий культурный процесс, включавший постепенную ассимиляцию трех промежуточных образов – шута, дурака и дьявола, – сделал из Мома Джокера[142].
В позднем Средневековье и эпоху Возрождения шуты были профессиональными артистами, членами странствующих трупп скоморохов, менестрелей и трубадуров, которые выступали в европейских городах во время карнавалов и при дворах. Одной из особенностей профессии шута было то, что им разрешалось высмеивать всех и каждого. Таким образом, никто, даже принц (или выдающийся магнат вроде Томаса Уэйна), однажды став объектом насмешек, не мог жаловаться на его язвительные шутки. Поскольку это было специальностью Мома, он был признан высшим воплощением шутов и скоморохов, а также языческим покровителем их кочевой деятельности.
Однако память о второстепенном языческом боге, каким был Мом, наверняка угасла бы в христианской Европе, если бы несколько ученых в эпоху Возрождения не обратились к его покровительству. Сарказм Мома позволил им публично указать на неудобную реальность, которую власти хотели скрыть за пышным официозом речей. Эти гуманисты, несомненно, держали в уме «Совет богов» – комический диалог, написанный Лукианом из Самосаты (ок. 125 – после 180)[143], в котором Мом представляется строгим судьей, приверженным абсолютной честности:
«…все знают, что я невоздержан на язык и вовсе не могу молчать, если дело неладно. Я обличаю все и прямо говорю, что думаю, и не боюсь никого, не скрываю своего мнения из ложного стыда. Поэтому многие считают меня и несносным, и от природы доносчиком, и дали мне прозвище какого-то обвинителя от общества».
Несколько веков спустя Мом-обвинитель был возрожден как символ интеллектуальной смелости и свободы слова. Его сатиру использовали, чтобы разоблачить эгоцентричных тиранов, праздных аристократов и коррумпированных судей. Несомненно, Джокер считает, что играет схожую роль, когда осуждает лицемерие, царящее в Готэме, где богатые привилегированные элиты милостиво покровительствуют тем самым бессильным людям, которых они жестоко угнетают: «Вы все – система, которая так много знает: вы решаете, что хорошо, а что плохо. Точно так же вы решаете, что смешно, а что нет»[144].
В духе сатиры Лукиана в XV веке эрудит Леон Баттиста Альберти (1404–1472) написал удивительно современную философскую притчу «Мом, или о Государе» (1446). Здесь Мом изображен не только как мятежный анархист, одержимый идеей реформирования мира, созданного Зевсом (то есть государем), но и как политический диссидент, осуждающий испорченность и тщеславие как смертных, так и богов. Критика Момом божественного замысла продиктована его точным анализом человеческого общества и его несовершенств; но это приводит его лишь к временному изгнанию с Небес, поскольку Зевс приговаривает его к жизни в качестве бродяги. Мом, в отличие от Джокера, кажется искренне озабочен тем, как решить проблемы, которые беспокоят творение Зевса, больше, чем как подорвать его власть, поэтому, вернувшись на Небеса, бог насмешки снабжает правителя Олимпа полезными записями, содержащими политическую мудрость, которую он приобрел во время своего путешествия среди смертных. В то же время Мом мстит богам, изгнавшим его, подстрекая смертных использовать свои молитвы, чтобы помешать небесной механике, заваливая богов невероятным количеством жалоб и невыполнимых просьб. Мом, как и Джокер, – одинокий волк, движимый личными навязчивыми идеями, но иногда он становится тем самым «клоуном, который может создать движение»[145], поскольку у него невольно появляется все больше подражателей.
Спустя полвека после «Мома» Альберти Эразм Роттердамский (1466–1536) написал «Похвалу глупости» (1511), в которой Мом выступает защитником политической и социальной сатиры[146]. Роль Мома настолько значительна, что вместо того, чтобы изгнать его, боги Олимпа должны были приветствовать его язвительные комментарии как средство от их самодовольного образа жизни… по крайней мере, так утверждает сама Глупость, которая выступает в роли главного рассказчика, представляя точку зрения Эразма:
«Пусть лучше боги [Олимпа], однако, послушают о своих проказах от Мома, как нередко доводилось им встарь. Но они недавно разгневались и сбросили его на землю <…> за то, что он своим благоразумием нарушал их блаженство. <…> После изгнания Мома тем свободнее и веселее дурачатся боги, не страшась сурового цензора, – поистине с легким сердцем, как говорит Гомер»[147].
Примечательно, что окончательное оправдание искренних намерений Мома исходит от самой Глупости в замечательном тексте, который также является философской защитой безумия.
Общество рассматривает безумие либо как патологическое состояние, которое следует контролировать, либо как изоляцию (как, к сожалению, известно заключенным одного из самых строгих учреждений Готэма, лечебницы Аркхем), либо как форму отсутствия равновесия души из-за нетипичного образа жизни (что, возможно, испытала Харли Квинн во время своего своеобразного путешествия к радикальной эмансипации самой себя[148]). Обе интерпретации предполагают неспособность сумасшедшего соответствовать здравому смыслу и общественным нормам. Выходя за рамки этого обыденного взгляда, «Похвала глупости» изображает безумие как освобождающую, прогрессивную силу, служащую философскому разуму, истине и справедливости в противовес лицемерным речам прирученных академиков и куртизанок. Бессмысленная болтовня глупцов защищена от цензуры и репрессий, поэтому безумие представляет собой идеальный способ критиковать руководство, избегая судебного преследования и цензуры. Восхваление Глупости оправдывает окончательное отождествление Мома с Дураком, переросшим Шута. Нужно быть одновременно безрассудным и проницательным, как безумец, чтобы распознать и раскрыть опасные истины о власти, которые ни один здравомыслящий человек никогда бы не осмелился увидеть, не говоря уже о том, чтобы публично упомянуть или подвергнуть сомнению. Итак, с одной стороны, Мом отождествляется с озорным, глупым обманщиком (его комическая сторона), а с другой – ему отведена серьезная роль бескомпромиссного судьи нравов (его драматическая сторона). Теперь мы понимаем, почему Джокеру, как наследнику Мома, всегда нужно было быть безумным психопатом, коим он и является: клоуном, который, в отличие от всех остальных, осмеливается критиковать свое общество и разоблачать его пороки.
Эта связь между Момом, суровым критиком, и Джокером, безумным злодеем, подтверждается эволюцией красочных образов Мома, которыми вдохновлен образ антагониста Бэтмена. Считается, что Момом вдохновлена как иконография карты «Дурак» в древней традиции Таро, так и «Джокера» в современных игральных картах. В некоторых самых ранних колодах Таро карта Шута так и называется «Мом»: на ней изображен босоногий нищий в рваной одежде, несущий на палке свои пожитки, а за ним гонятся собаки. Нищий – это одновременно изгнанник и бездомный бродяга. Этот образ напоминает Мома, скитающегося по миру смертных в нищете после изгнания с Олимпа (и Артура Флека, человека скромного социального положения, испытывающего страдания из-за маргинализации и бедности[149]). Дурак тоже изображается как странствующий артист в колпаке шута или капюшоне с колокольчиками, чаще всего играющий на немецкой волынке, что соответствует европейской традиции странствующих менестрелей (Артур Флек, опять же, стремился к славе и известности на сценах стендап-клубов). Вот почему образ Мома тесно связан с выступлениями клоунов во время карнавалов.
Современная карта «Джокер», которую Джокер в исполнении Хита Леджера показал преступникам Готэма в «Темном рыцаре», появилась только в 1850 году[150], когда в колоду из 32 карт, используемую для игры в юкер, была добавлена новая карта, и дизайн ее явно напоминает традиционного «Дурака». Впервые эта карта была названа «Джокер» в своде правил 1868 года, но только несколько десятилетий спустя Джокер занял свое место рядом с королями, дамами и валетами, приобретя привычную функцию «козыря» в нескольких играх, где он неожиданно меняет ход игры, создавая проблемы. История игральных карт подтверждает, что Мом постепенно превратился в Джокера, пройдя промежуточные стадии Шута и Дурака. Интересно, что самая ранняя версия Мома, хотя и была злой и пренебрегала общественными условностями, не была напрямую связана с глупостью, не говоря уже о таком дьявольском мастере, как Джокер. Мом развил в себе эти дополнительные черты характера, пока постепенно превращался в Принца-клоуна преступного мира.
В эпоху раннего Нового времени отсылки к Мому делали, чтобы намекнуть на религиозный скептицизм[151]. Этот тайный код был необходим в то время, когда агностицизм и атеизм были слишком опасными позициями, чтобы открыто их поддерживать. В некоторых философских кругах писатели-вольнодумцы вполголоса упоминали Мома как «настойчивого и опасного критика божественного правления, а иногда и самой божественности <…>, то есть как символ или эпитет агностицизма или атеизма»[152]. Именно тогда Мома стали изображать, к лучшему или к худшему, как дьявольского бунтаря. Эти религиозные или псевдорелигиозные образы явно напоминают о восстании Люцифера против Бога. Голландский философ Барух Спиноза (1632–1677) в своем комментарии к Книге Иова прямо отождествляет Мома с Сатаной[153]. Интересно, что «Сатана» на иврите означает «Обвинитель», поскольку изначально его роль в Божьем небесном суде была ролью чрезмерно усердного прокурора[154], подобно роли «обвинителя от общества», которую играл Мом у Лукиана. Джокер демонстрирует аналогичную сатанинскую решимость, критикуя коррупцию в Готэме и иллюзорную, удобную природу его социального порядка.
Джокер – борец с лицемерием, но, как и Мом, он не против использовать обман для достижения своих целей. На самом деле, как и Мом Альберти, Джокер полностью предан глупой, ребяческой форме искренности. Джокер настолько непосредственен и импульсивен, что в каком-то смысле он честен, даже когда лжет. Когда Чудо-Женщина обездвиживает Джокера своим золотым лассо, она обнаруживает, что он невосприимчив к воздействию ее магического артефакта, который заставляет связанных им «говорить правду». Джокер не чувствует такого принуждения, потому что «приказ говорить правду предполагает, что человек знает разницу между правдой и ложью»… Но в случае с Джокером это невозможно, поскольку его безумие мешает ему провести эту самую границу![155] Безумие делает Джокера таким откровенным, что, даже когда он обманывает других, его преступное поведение всегда остается очевидным и соответствующим его инстинкту свободно выражать свои мысли. Это наводит на философски важную мысль: если безумие – это сила, служащая рациональной критике, а критика в конечном счете показывает, что никакая метафизическая граница объективно не отделяет истину от лжи (как утверждает Джокер), то мы должны признать, что постправда Джокера обусловлена не недостатком рациональной критики, а, напротив, последовательным применением гиперрациональной критики.
Но разве Люцифер/Сатана не является князем зла и главным врагом рода человеческого? Да, христианская теология представляет Сатану таким образом, что он напоминает образ Джокера как злобного суперзлодея. Однако обращение Спинозы и других мыслителей Нового времени к образу Люцифера как защитника критической рациональности имеет мало общего с преступлениями Джокера как дьявольского антигероя. Мом, несомненно, является предшественником Джокера-как-Люцифера и предвещает его появление в эпоху постправды; но их отличает важная деталь: разоблачение и критика власти – лишь второстепенные, почти случайные аспекты деятельности Джокера, в то время как для Мома они являются основополагающими.
Джокер приветствует наступление эпохи постправды с цинизмом оппортуниста. Вот почему он тратит больше времени на ограбление банков и взрывы больниц, чем на политические речи или написание памфлетов. Критика власти для Джокера – задача не более важная, чем подрыв всех форм власти и основанных на них обществ. Джокер пришел, чтобы разрушить порядок в Готэме и вселить страх в его жителей; он сеет хаос и беспорядок не для того, чтобы разоблачать лидеров города и критиковать власть. Критика Мома иногда приводила к подобным разрушительным последствиям, но это всегда была случайная реакция на обстоятельства. Его главной целью всегда была социально-политическая критика, а не хаос ради хаоса. Джокер, в свою очередь, больше озабочен не раскрытием какой-то скрытой истины, а утверждением абсолютной нигилистической реальности, в которой нет абсолютной истины, которую можно было бы раскрыть[156].
Джокер заставляет других осознавать это отсутствие как акт мести социально-политическому и нормативному порядку, который он ненавидит. Мом Альберти поступает иначе: он иногда действует из чувства обиды на богов, изгнавших его, но всегда остается верен своей первоначальной цели. Даже угрожая полным уничтожением мира, Мом стремится дать государю полезный совет с помощью конструктивной критики.
Да, и Мом, и Джокер считают, что социальный порядок – это всего лишь утешительная, но, в конечном счете, иллюзорная конструкция, которая служит власти. Однако Мом, защитник гуманизма, хочет показать правду, скрытую за условностями, за пределами власти. Джокер, в свою очередь, намеревается продемонстрировать, что власть – это высшая истина, или, скорее, фундаментальная пустота всех истин («настоящая шутка в том, что ты упрямо, до мозга костей убежден, что каким-то образом где-то все это имеет смысл!»[157]), поскольку за властью нет ничего, кроме еще большей власти («когда дело плохо, эти… эти цивилизованные люди сожрут друг друга»![158]). Нигилистический и абсурдный мотив, характерный для вселенной Джокера, вряд ли можно найти в гуманистическом мифе о Моме.
В заключение следует отметить, что дьявольский, злобный образ Джокера, характеризующий его как опасного преступника и террориста, не является точным отражением Мома-как-Люцифера, а скорее представляет собой его морализаторскую инсценировку или комичную карикатуру.
Последняя трансформация Мома в Люцифера наконец-то позволила оценить происхождение самого захватывающего и противоречивого злодея в Готэме. Некоторые черты Джокера (социопатический характер, цинизм, нигилистическое мировоззрение) кажутся чуждыми первоначальному образу Мома, греческого бога критики и сатиры. И все же эти черты объясняют историческую эволюцию Мома в Принца-клоуна, чей радикальный нигилизм соответствует нашей эпохе постправды.