Я смотрела на экран телефона, пока надпись «МАМА» не сменилась на «ПРОПУЩЕННЫЙ ВЫЗОВ».

Ни малейшего чувства вины. Ни капли. Перезвоню. Когда-нибудь. Слишком вымотана после пробежки.

– Дорогая, не хочешь перекусить? – голос Зака донесся с другой стороны кухни.

Я даже не заметила, как отключилась, когда зазвонил телефон. Подняв глаза, я увидела соседа с лопаткой в руке, прислонившегося бедром к стойке. Но мой взгляд зацепился за костыль под его подмышкой. Второй, конечно же, стоял у холодильника – там, где я видела его последние две недели.

Да, костыли. Впервые я увидела их, когда он вернулся из травмпункта с друзьями Эйдена – небольшой перелом стопы. Каждый раз при виде их мне хотелось плакать. Не из-за жалости к Заку, хотя это было ужасно.

Они напоминали мне о лице Дианы в тот день, когда мы с Эйденом забирали ее из больницы.

Эйден отвез меня туда, как только я собралась с духом и рассказала, что случилось. Как Диана поужинала с коллегами и задержалась. Как ее парень ворвался к ней ночью с допросом: «Почему так долго?», «Ты изменяешь?», «Сколько их было?». Он избивал ее, пока она не вырвалась и не побежала к соседям, чтобы те отвезли ее в больницу. Там она написала заявление.

Следующие два дня я провела у нее дома, чтобы она не оставалась одна, и слушала, что и когда пошло не так. Что ей было стыдно. Что она чувствовала себя ужасно глупой.

Я почти ничего не помнила из тех дней – будто жила в тумане. Чувство вины душило меня: почему я не заставила ее рассказать раньше? Почему не сделала что-то? Она же моя лучшая подруга. Я должна была понять. Ведь я сама половину жизни скрывала, что творилось за закрытыми дверями моего дома.

Ее разбитое лицо, синяки на запястьях и шее, которые я увидела, когда сидела в ванной, пока она мылась, – все это выжжено в памяти. Я не удивилась, когда на второй день она сказала, что хочет уехать к родителям в Сан-Антонио. Не знала насколько, но сейчас ей нужно быть с ними. Я помогла собрать вещи.

Я поняла, что друзья Эйдена уехали, когда такси остановилось у дома. На подъездной дорожке не было ни одной машины, кроме моей. Эйден ждал меня на кухне в своем углу. Он подошел и молча обнял, позволив мне прижаться к его груди.

Я чувствовала себя беспомощной слишком много раз в жизни – больше чем следовало. И теперь, будучи взрослой, снова испытывать это было невыносимо. Потому что ты ничего не можешь поделать, когда с дорогим тебе человеком происходит такое.

И гнев, и сожаление пожирали тебя изнутри.

Несколько дней я мучилась от разочарования и чувства вины, коря себя за то, что ничего не сделала и не заставила Родриго, брата Дианы, твердо поговорить с ней. Когда я легла в постель к Эйдену в ту ночь, и каждую ночь после этого, потому что рядом с ним я чувствовала себя лучше, он пускал меня без единого слова или возражения. Мне не хотелось разговаривать, и я обратилась к единственному в мире человеку, который лучше всех других понял, что случилось с тем, кого я люблю.

А потом наступил день, когда Эйден должен был лететь в Колорадо. Он обнял меня на прощанье, коснулся губами щеки, нежно поцеловал в губы, а затем повесил мне что-то на шею и ушел.

Мой друг уехал. А вместе с ним и мой щенок.

Давно уже я не чувствовала себя такой одинокой.

Только когда он вышел из дома, я опустила голову и увидела, что Эйден оставил мне. Это был его медальон. Медальон со святым Лукой, который Эйдену подарил его дед.

Я заплакала.

Мы остались вдвоем с Заком, который понятия не имел, как развеять мою тоску. Он только следил за тем, чтобы я вовремя ела, и иногда проверял, как я.

Но ничто не изменило самую главную правду, которая осталась у меня на душе после отъезда Дианы: я чертовски скучала по здоровяку. До чертиков.

Хорошие вещи в жизни были бесценны, и я была слишком большой трусихой, чтобы сделать что-то с тем подарком, который попал в мои руки, и, казалось, мне напоминали об этом каждый день.

Едва приземлившись в Дуранго, Эйден начал писать мне. Сначала «Я на месте». Потом он прислал фотографию Лео, сидевшего на полу машины, которую Эйден арендовал на ближайшие два месяца. Затем фото, как он бегает по снегу возле дома в Колорадо.

Первая неделя пролетела незаметно. Я получала от Эйдена не меньше четырех сообщений в день. Два всегда были посвящены Лео и еще два – чему-то еще.

«Забрал твою коллекцию “Жемчуга дракона”, если ты вдруг будешь искать», – сообщил он мне. Я даже не заметила, что диски пропали.

«Пока я был в душе, Лео сгрыз носок моей кроссовки».

«Как твое колено?»

Каждый день он слал мне эти крошечные сообщения, которые терзали меня, заставляя еще сильнее тосковать по нему и глубже погружаться в пелену печали, которая окутывала мои мысли и мое сердце.

Спустя несколько дней отсутствия почти всех, кого я любила, я случайно наткнулась на игрушку, которую купила у детей Родриго несколько месяцев назад. Маленький пластмассовый клоун был спрятан под стопкой бумаг, которые я положила на прикроватную тумбочку. Я купила его с мыслью о том, чтобы в шутку подложить его в душ к Эйдену, но совершенно об этом забыла.

Это заставило меня расплакаться такими большими животными слезами, от которых я рухнула на пол и лежала там, прислонившись спиной к кровати. Я плакала из-за Дианы, которая выглядела совершенно раздавленной предательством своего парня. Я плакала из-за мамы, которой не находила сил позвонить. И я плакала из-за того, что любила того, кто никогда не полюбит меня, как бы сильно я этого ни хотела.

В конце концов я встала, положила этого клоуна на стол и решила двигаться дальше. Иначе было никак нельзя.

Я с удвоенной силой погрузилась в работу. Я вернулась к тренировкам, хотя мотивация меня покинула. Я еще больше ушла в себя, в эту зияющую пустоту моего сердца, стараясь сосредоточиться на том, что поможет мне отвлечься и пережить разлуку с теми, кого я любила больше всего на свете.

К сожалению, все это время я была Заку не очень хорошим другом. Я знала, что он беспокоился обо мне; я сделала бы то же самое. Я поняла, что он до сих пор переживает.

А тут я еще совершенно выпала из реальности прямо посреди кухни. Собрав остатки сил, я выдавила из себя улыбку.

– Я пока не голодная, но спасибо.

Зак неохотно кивнул, но не стал заострять внимание на этой теме и снова повернулся к плите.

– Сколько ты сегодня пробежала? Тринадцать километров?

– Да, и пять из них марафонским шагом, – похвасталась я. Он достаточно набегался рядом со мной, ругаясь, когда мы добавляли марафонский темп к нашим пробежкам. Зак знал, что это за пытка!

Как бы эгоистично это ни звучало, моя досада достигла такого уровня, что я не знала, что с ней делать; реальность была суровой и горькой. После всего, через что мы с Заком прошли, после всех тех случаев, когда нас по очереди тошнило, когда мы начали бегать длинные дистанции в восемнадцать миль, после того, как одному из нас приходилось частично нести другого, когда мы выдыхались из-за тренировок пять дней в неделю, после всей той боли, которая у нас была общей… А теперь мне придется бежать этот марафон одной, без моего спутника.

Парня, который лишился самого любимого в мире дела и позволил мне заставить его тренироваться для того, чтобы бежать марафон.

Если это не было дружбой, то я не знаю, что это такое. Это заставляло меня чувствовать себя еще более ужасно из-за того, что я вот так отстранилась от него, даже если ради того, чтобы не тянуть его за собой в ту яму, в которой я оказалась, учитывая, что ему самому нужно было заниматься выздоровлением и разбираться с будущим своей карьеры.

Зак вздохнул, и я сразу поняла, что он сейчас скажет.

– Мне правда жаль, Вэнни. Прости меня.

Он раз за разом извинялся за то, что так неудачно поскользнулся на обледенелом тротуаре, а я раз за разом отвечала ему одно и то же:

– Все в порядке. Правда.

Было ли у меня разбито сердце? Более чем. Призна́юсь ли я ему в этом когда-либо? Нет.

– Я во всем виноват.

Желание потереть между грудей было непреодолимым.

– Это был несчастный случай. Я не обижена. – Мой голос дрогнул, и мне пришлось сглотнуть. – Просто все так навалилось. Я в порядке, правда.

Выражение его лица, когда он развернулся, сказало то, что не сказали губы: «Ты не в порядке».

А был ли хоть кто-то когда-нибудь в полном порядке?

Я поймала себя на том, что наклонила голову и потерла еще мокрую от пота шею.

– Ты же знаешь, что можешь ехать домой, если хочешь, верно? Тебе не обязательно сидеть тут со мной.

Я знала, что первоначально он планировал сразу после марафона поехать домой, чтобы провести немного времени со своей семьей, а потом начать тренировки со своим старым тренером. А теперь?

Что ж, я точно не знала, но я была уверена, что он должен был уехать, но до сих пор так этого и не сделал.

Зак бросил на меня взгляд через плечо.

– Что?

– Я не уеду, пока ты не пробежишь этот треклятый марафон, – заявил Зак.

– Но тебе правда не обязательно. Клянусь, все в порядке. Если вдруг ты передумаешь и захочешь уехать…

– Этого не будет.

С каких пор в этот дом селятся только упрямые засранцы?

– Но если вдруг…

– Никаких если. Попо подождет недельку. Он, скорее всего, меня даже переживет, – заверил Зак.

– Хочешь остаться – оставайся. Но если не хочешь – ничего страшного, – продолжала настаивать я, изо всех сил стараясь изобразить ободряющую улыбку.

Зак только открыл рот, чтобы ответить, как в дверь позвонили. Мы переглянулись, нахмурившись.

– Ты заказывала пиццу?

– Нет.

Я заказывала пару своих книг, которые несколько дней назад были отправлены в печать, но выбрала бесплатную доставку, так что это никак не могли быть они. Я пожала плечами, встала и побрела к двери, стараясь расслабиться. Посмотрев в глазок, я невольно отступила назад и тупо уставилась на дверь.

– Кто там? – крикнул из кухни Зак.

– Тревор.

– Что ты сейчас сказала?

– Тревор, – невозмутимо повторила я, понимая, что он уже выдал себя своим криком. – Ты что, не отвечал на его звонки?

– Возможно.

Значит, не отвечал.

– Тогда я просто не буду открывать, – сказала я, и в дверь тут же громко постучали.

– Я все слышу! – проревел Тревор.

У меня не было желания объясняться с ним – ни сейчас, ни через десять лет.

– Так что мне делать?

Я игнорировала человека по ту сторону двери и нисколько не заботилась о том, что он мог нас слышать.

Зак чертыхнулся, и его костыли застучали по плитке, когда он поковылял ко входной двери.

– Я сам открою, – сказал он со смиренным вздохом.

– Уверен? – спросила я, хотя на самом деле готова была целовать ему ноги за то, что он не заставил меня иметь дело с Тревором.

– Да.

– Мне остаться здесь? – спросила я, отходя от двери.

Немного помедлив, он кивнул.

– Я отведу его в гостиную, а ты пока можешь поесть.

Кивнув, я рванула на кухню и полезла в холодильник за продуктами, хотя все еще не была голодна. Зак открыл дверь и впустил Тревора. Я честно старалась не прислушиваться, но до меня то и дело долетали обрывки фраз.

«Чем ты, твою мать, думал?»

«Да что с тобой такое?»

«И что прикажешь делать, если интернет пестрит историями о том, как ты упал возле клуба и сломал ногу?»

«Думаешь, кто-нибудь теперь захочет заключить с тобой контракт?»

Последняя фраза заставила меня ощетиниться и сделать шаг в сторону гостиной. Я готова была сказать Тревору, чтобы он заткнулся, но Зак не нуждался в защите.

Он слишком долго избегал Тревора, и если Зак знал, чего хотел, то ему нужна была поддержка. Я просто не хотела, чтобы он страдал от такой твари, как Тревор. Но это была карьера Зака, а не моя.

Где-то через час, когда я, с удобством растянувшись на двух стульях, смотрела фильм с телефона и собирала остатки риса со своей тарелки, мое внимание привлекло знакомое покашливание.

– Удивлен, что ты не поехала с Эйденом в Колорадо, – заметил менеджер, прислонившись к косяку между кухней и коридором.

Я подняла на него усталый взгляд и покачала головой.

– Я не могла. У меня есть дела здесь через пару дней, – объяснила я монотонным сухим голосом, намеренно обходя стороной и то, что случилось с Дианой, и мой марафон. Ему не обязательно было знать, да и что бы это поменяло? Он принес бы мне какие-то недоделанные извинения, в которые я не верила? – Какой смысл летать туда-сюда?

Впрочем, не то чтобы Эйден приглашал меня. Он вообще старался не говорить на эту тему.

С губ Тревора сорвался смешок, и я выпрямилась.

– Он мог бы себе это позволить.

Вот оно. Я моргнула.

– Я сама неплохо зарабатываю и не собираюсь транжирить деньги. Ни его, ни свои.

– Уверена? – хватило ему наглости спросить, подняв бровь.

Разве не понятно было, что это последнее, что я хочу делать?

– Уверена. Хочешь проверить мой банковский счет?

Я уже отправила копию выписки властям, чтобы доказать, что я в состоянии обеспечить нас с Эйденом. Конечно, нам пришлось бы ужаться, но правительство, видимо, считало, что мы справимся.

Тревор издал какой-то невнятный звук, который заставил меня взглянуть на него повнимательнее.

Мне не хотелось с ним разговаривать; и теперь он просто выводил меня из себя.

– Так в этом все дело? Ты считаешь, я вышла замуж за Эйдена ради денег? Думаешь, я пыталась завоевать его или типа того?

Я задавала вопросы медленно, тщательно, пытаясь понять, что же такого во мне его так бесило с того самого момента, как я начала на него работать. Судя по тому, как он стал тянуть себя за мочку уха, как он всегда делал, когда нервничал, я попала в точку.

– Реально? Ты сам проводил собеседование и нанял меня. Я даже не знала, кто он, пока ты мне не сказал, – да с чего я решила оправдываться перед этим типом? – Ты мог уволить меня, раз я стала для тебя такой проблемой.

– Уволить? – Он в раздражении провел рукой по волосам с проседью. – Я пытался уволить тебя как минимум четыре раза.

Что?

– Ты не знала? – оскалился Тревор.

– Когда? – Я прокашлялась.

– А это имеет какое-то значение?

Не должно, но…

– Для меня да.

Сердитый, озлобленный мужчина смотрел на меня как на дурочку.

– Эйден мне не позволил.

Ничего ты не знаешь, Ванесса Мазур.

Я не понимала. Я вообще ничего не понимала.

– В последний раз, когда я предложил найти кого-то тебе на замену, он сказал, что из нас с тобой первым уйду я. Я.

Это кое-что прояснило. Вот почему Тревор вел себя со мной по-свински. Прима-балерине не понравилось, что его задвинули на второе место. Вот почему он так упорно пытался отговорить меня от увольнения – чтобы спасти свою шкуру. И он был таким злобным с тех пор, как мы с Эйденом поженились и ничего ему не сказали. Потому что это выглядело так, будто мы с Эйденом сговорились, что отчасти было правдой.

Но эта новость будто выбила почву у меня из-под ног.

Я ему нравилась. Охренеть, я действительно нравилась Эйдену. Он не пошутил тогда, несколько месяцев назад.

Тревор снова откашлялся, грубо и судорожно, будто пытался взять себя в руки после срыва.

– В любом случае, скажи Эйдену, что я скоро позвоню. Вы двое можете начинать паковать чемоданы и переезжать на более холодные пастбища, – бросил он. – До встречи.

Я не сказала ему ни слова. Что, черт возьми, тут еще можно было сказать?

Дрожащими руками я схватила телефон и написала сообщение здоровяку.

Я: Тревор хотел меня уволить?

Через час я получила ответ.

Эйден: Он что, заезжал?

Он даже не стал ничего отрицать.

Я: Ага.

Эйден: Да, он хотел от тебя избавиться, я ему не позволил.

Я: Ты ничего не сказал, когда я увольнялась. Я думала… тебе все равно.

Эйден: Я не хотел на тебя давить.

Я: Но ты мог бы что-нибудь сказать. Я бы осталась подольше, если бы ты попросил.

Едва только я это напечатала, как поняла, насколько глупым был весь этот спор. Если бы он попросил. Эйден был таким же, как я, он бы не попросил. Никогда.

Эйден: Я и так заполучил тебя надолго. Ты ведь не сбежишь?