Сейнер «Вест» уходил в море.

Покачиваясь, уплывал назад берег. Женщины на берегу разматывали мокрые сети, выколачивали из них палками сельдевую икру и о чем-то громко судачили. Около будки с рыбонасосом, запустившим рубчатый хобот-шланг в зыбкую воду, толпились неуклюжие с виду люди в брезентовых спецовках. Они стояли в неповоротливом кунгасе, перехватывали кромку сети и подгоняли под жаркое жерло шланга морскую гущу, в которой кишмя кишела живая сельдь. От их движений мягкими осколками разбегались по воде сверкающие блики.

Все это уплывало, удалялось…

Удалялась и маленькая девчушка, стоявшая на бровке бетонного пирса. Она во весь белозубый рот улыбалась и махала рукой вслед удаляющемуся сейнеру. На ее покрасневшей от морской воды и студеного ветра руке поблескивала на солнце рыбья чешуя. И непонятно было, от чего девчонке весело: от солнца ли, от вешнего ветерка, или просто от своей юности… Сложив ладони рупором, девчонка крикнула, и ветер донес:

— …удачи вам… счастья…

— Пичужка, — добродушно пробурчал старшина Калмыков. — Счастья, вишь ли, начирикивает…

Стоял он на командирском мостике в своей старенькой телогрейке и кирзовых сапогах с железными подковками, больше похожий на комбайнера, чем на моряка, крепко сжимая ладонями рукоятки штурвала, и старательно вел свой маленький «Вест» по заданному курсу.

Уплывал, удалялся и рыбачий городок. Он ступеньками прилепился к подножию сопок. Поверх темных крыш засольных цехов громоздились, будто одна на другой, шиферные крыши жилых домиков. А поверх сопок и крыш неправдоподобной голубизной красовалось небо — легкое, чистое, невесомое, — совсем картинное небо, без единого облачка.

Все это уплывало.

Следуя направлению бетонной стенки ковша, прикрывающего берег от морских волн и прибоя, сейнер «Вест» миновал чернеющие камни отмели, повернул и вышел в открытое море.

— Пичуга… малышка, — повторил старшина еще раз про девчонку на пирсе. — Удачи…

Что она понимает в удаче, в рыбацком счастье?

Где-то внизу, в толще зеленой морской воды, ходят большие косяки рыбы. Мириады серебряных тел снуют во всех направлениях и на разных глубинах. Попробуй, рыбак, найди их, заставь войти в сеть — и вытащи на борт судна сверкающую, трепещущую добычу!

Искать свою удачу будешь ты, рыбак, или — добывать?

В кубрик сейнера ведет трап. Над трапом прибита подкова. Старая, ржавая подкова. Она так же стара, как и этот поскрипывающий на каждой барахляной волне сейнер. Подкова была приколочена когда-то и кем-то, еще при царе Горохе. По морскому поверью, она, как известно, приносит счастье, охраняет рыбаков и моряков от напастей и всяческих бед.

Старушечье поверье! Нынешний экипаж старшины Калмыкова не верит, конечно же, приметам. На подкову просто никто не обращает внимания, хотя каждый, кто спускается в кубрик, невольно скользит по ней безразличным взглядом и чуть не задевает ее головой.

Нынче старшина почему-то вспомнил о ней. И железка напомнила ему, что действительно корабль вышел искать удачи. На кормовой площадке сейнера лежал кошельковый невод. Такие невода пока еще были в диковинку на этом побережье. Старшина Калмыков делал с ним пробные заплывы. Трижды выходил «Вест» с кошельковым неводом и каждый раз возвращался пустым.

Может, сегодня, в четвертый рейс, рыбакам улыбнется счастье?

Калмыков не был романтиком. Он не в плавание шел, не в рейс, а на работу. Он и в море оставался немножко крестьянином — хитроватым, недоверчивым, осторожным и себе на уме. В море он выходил как некогда в поле: подоспела пора — надо идти. И, конечно, дома он считал себя лишь тогда, когда чувствовал под ногами не зыбкую палубу, а твердую землю.

Случилось так, что после службы в армии ему пришлось остаться на этой далекой от родной Смоленщины морской земле и стать моряком. Он стал рыбаком вопреки всем своим привычкам и понятиям: так сложились обстоятельства. Выписал мать с малой сестренкой, женился, народил двоих детей — сына и девочку — и остался здесь надолго… навсегда. И втянулся в новое для себя дело — стал рыбаком.

Калмыков по натуре своей был человеком работящим. И сметка у него была. А теперь, когда за ним была такая большая семья, он трудился вдвойне. В районной газете частенько писали о его трудовых успехах. Он получал премиальные, он зарабатывал столько, что  х в а т а л о. И он привык называть то, чем занят, — работой. До сих пор он не мог по-настоящему привыкнуть к тому, что сельдь, которую он добывает, — обыкновенная рыба, как и всякая другая, и что она не селедка. Ему до сих пор было странно, что она не соленая.

И вот сегодня эта чертова девчонка. По своей крестьянской, многими поколениями привитой осторожности он с детства приучен был на всякий случай остерегаться в пути и пустых ведер, и попа, и черной кошки… Но с той же крестьянской сметливостью Калмыков знал и принимал другое, также издавна подмеченное в природе поколениями: когда можно ждать дождя, когда падут заморозки, когда наступят оттепели.

И потому скорей из минутного, не свойственного ему озорства, чем от глубокого внутреннего убеждения, он подманил пальцем высунувшегося из машинного отделения матроса Петюнина и, указав на подкову, приказал командирским тоном:

— Снять эту… штуковину!

Петюнин, ухмыльнувшись всем своим чумазым подвижным лицом, приложил два пальца к кепке-восьмиклинке:

— Есть снять эту… хреновину! — Но все-таки не удержался и приклеил свое любимое: — А шо?

И скрылся. Через минутку он вновь вынырнул на палубу, держа в руках молоток и зубило. Послышался лязг и стук. Петюнин с явным удовольствием выполнял приказание начальства.

Калмыков недолюбливал Петюнина. Не потому, что тот был нерадив в работе. Совсем не потому. Петюнин трудился наравне со всеми. Дело в другом. Калмыков считал Петюнина слишком легкомысленным и даже находил в нем сходство с обезьяной, хотя в жизни не видал ни одной, кроме как на картинке.

Многое не нравилось старшине в Петюнине. Даже его тонкие, ниточкой, черные усики были старшине противны, а более всего — его кепочка: кургузая, с коротеньким козырьком и вся какая-то не внушающая доверия. Старшина множество раз серьезно подумывал, не стоит ли силой своей власти заставить Петюнина эту мерзость сменить на любезную всем морякам черную фуражку. Но как-то все не собрался.

Петюнин приехал сюда, на этот берег, из Одессы, или из Ростова, или из Ташкента, словом, откуда-то оттуда, с юга, где, как всерьез полагал Калмыков, не сеют, не жнут, да сладко поживают…

И потому, когда Петюнин, торжествуя, поднял над головой отодранную «с мясом» подкову и на глазах у всего экипажа, состоявшего из восьми человек, демонстративно трижды плюнул на нее, а затем запустил в море, Калмыков только крякнул, снял фуражку и крепко потер свою дубленую морщинистую шею.

Выйдя в море, сейнер «Вест» развернулся и пошел вдоль едва видневшегося на горизонте берега. Надо было найти рыбный косяк, чтобы забросить невод. Отдавая через переговорную трубку приказания в машинное отделение, старшина повертывал штурвал, и, послушный его рукам, корабль рыскал то вправо, то влево. Теперь-то старшина весь превратился во внимание. То новый оттенок воды вдалеке привлекал его взгляд, вызывая мысли о центнерах и тоннах, то розовые в закатных лучах чайки. Они сновали над мелкой волной, падали до гребней зыби и косо взмывали. Но в волну не бросались. Чайки были прибрежные, жирные… обычные. Они ни на что не годились, даже в еду, — они пахли рыбой.

— Высоко птица ходит, — сердито бурчал старшина, — и рыба, само собой, глубиной идет…

И поворачивал сейнер в другую сторону.

То описывая круги, то двигаясь прямо на север, судно искало свою добычу — и не находило ее.

Солнце садилось все ниже и ниже. Посвежело. Из-за ослепительно блестящей кромки горизонта, подпирая потускневший желтый диск солнца, неторопливо приподнялись облачка — ватные, дымчато-золотистые. Потом солнце окунулось в них и скрылось, будто растаяло в далекой дали. Постепенно и незаметно стемнело. На свинцовые и вперемешку палевые чешуйки морской ряби мягкой копотью осела вечерняя тень. И от этого будто стало тише. Форштевень корабля бесшумно вспарывал мягкую и присмиревшую поверхность моря. Даже стукоток мотора будто стал глуше и вкрадчивей.

Старшина дал команду, мотор заглох, судно перестало дрожать, сейнер остановился.

Надо было дождаться полной темноты.

Один за другим рыбаки собрались в кубрике. Хмурые и сердитые, они расположились на деревянных с закромкой нарах и дружно задымили цигарками. Последним спустился старшина. Он прогромыхал сапогами по трапу, сел и крепко, с хрустом, потер руки, шелестнул газетой и тоже свернул папиросу.

Судно стояло, и потому было непривычно тихо, словно на земле. Слышно было только, как снаружи чуть хлопала о борта малая зыбь.

— И не везет и не везет, — рассказывал один из рыбаков в темноте кубрика, и старшина по голосу узнал Петюнина. — Такой уж я невезучий на свет уродился…

— Ну, это известное дело, — ободряюще поддакнул ему насмешливый голос.

Рыбаки «травили баланду». В каждой уважающей себя команде есть свой собственный весельчак и балагур, которого будто не совсем уважают, но которого тем не менее все любят и многое ему прощают. Таким человеком на «Весте» и был Петюнин.

— И в чем же тебе не везет, сердешный? — спросил другой, и чувствовалось, что человек этот уже созрел для смеха: слово-другое — и он прыснет, закатится, отвалится к стенке и долго будет хохотать, притопывая ногой.

Петюнин затянулся папиросой. Красный огонек осветил полные улыбающиеся губы и ниточку южных усиков.

— Во всем! — решительно заявил Петюнин не своим от густого дыма голосом. — С самого детства. Ну так-таки с самого детства. А шо? У меня братишка — так мы с ним в годы счастливого детства в чет-нечет играли. И шо бы вы думали? Всегда ему проигрывал!

— Может, он жульничал? — подтрунивая, спросил кто-то.

— Так ведь брат родный! — убежденно возразил Петюнин. — А в школе, бывало, как спросят, — так в самый раз то, чего не знаю.

— А знал-то много?

По темному кубрику пронесся легкий задиристый смешок. Петюнин не обратил на него внимания. Будто вскользь бросил:

— Знал не менее твово, поцелуй брата моево… А шо? Стянешь, бывало, арбуз на базаре — обязательно недозрелый. Яблочко у доброй тетечки взаймы возьмешь с прилавка — червивое. На толкучке был такой случай: за добрые штаны в полоску сунули мне две пятерки, а остальные, в середке, бумага. В лотерею — ну хоть бы раз «Москвича» выиграть, — так нет же! С девчонкой познакомился, хорошая была дивчина, Галей звали, ходить с ней стал туда-сюда, мороженым кормить, а она за другого взяла да вышла…

— Плохо завлекал, Петюнин!

— Меня в этом деле не учи, завлекал как надо, по всем правилам уличного движения. Только что к ручке ее белой не прикладывался. Духи «Манон» купил ей, пропади они пропадом! А шо?.. Да чего там за примерами далеко ходить? Как я сюда по своей вербовке добирался? Сплошное невезение! Свинцовые тучи на черном небе! А все началось прямо-таки с билетов. Специально размахнулся на плацкартное место, путь неближний, вложил в это дело капитал немалый — и отбываю на край земли. И шо, вы думаете, мы видим? Конечно, место оказалось боковое! Ладно, день еду на своем боковом, скучаю, два еду. На третий решаю побриться, глядь — бритву впопыхах дома оставил, на окне. Ладно, выхожу на станции, сажусь в шикарное парикмахерское кресло с мягкими подлокотниками. И шо бы вы себе представляли? Пока мастер бритву на меня правил да мне щеки пышным мылом обрабатывал, поезд мой — гу-гу! — с пламенным приветом! Делать нечего, иду к начальнику станции. Начальник дает телеграмму вдогонку поезду, чтобы вещи мои из вагона сняли. А шо? Сняли. А чайник таки оставили. Он у меня на другой полке стоял. Хороший такой чайник, литой, тяжелый, вместо утюга им при случае пользовался. До сих пор по нем рыдаю… И вот торчу я на той задрипанной станции и ровно сутки ноль-ноль жду подходящего мне поезда. И наконец с фасоном прикатил на берег. А в порту мне администрация заявляет: только-только пароход «Александр Невский» отчалил. То есть, не отстань я от поезда, не проторчи эти лишние сутки на станции, с тем же пароходом и ушел бы в наши благословенные края. А то пришлось еще неделю сидеть в порту, ждать и посвистывать. Ну и загорал на кипяточке…

Теперь смеялись все. Смеялись, позабыв на время о своих неудачах и пустом трюме. Даже старшина позволил себе ухмыльнуться в темноте. И уж кто-то другой торопился опередить товарищей и умоляюще требовал внимания:

— А вот со мной был интересный случай…

Когда сейнер двинулся вновь, на море лежала тяжелая ночь. Холодно поблескивали, не отражаясь в воде, мелкие бледные звездочки. Ощутимо струился зыбкий ветерок. Он был холодный и тоже темный, как все вокруг. Так казалось старшине Калмыкову. Быть может, это потому, что на суше ветер пахнет землей, травами и жильем. А здесь ветер нес запахи рыбы, йода и холода.

Старшина стоял на командирском мостике, застегнув на все пуговицы свой ватник. Только руки его не мерзли. Они привыкли ко всему. Эти руки ничего не боялись — ни работы, ни жары, ни холода, — твердые, заскорузлые, с заусеницами на ногтях, мозолистые и потрескавшиеся, изъеденные соленой водой, продутые всеми ветрами суши и моря.

Справа по борту едва различимо во мгле угадывались сопки далекого берега с кучкой огоньков какого-то рыбачьего поселка. А еще дальше, на мысу, в невозможной тьме, вспыхивала и угасала звездочка маяка. Теперь, ночью, море было маслянистое, тяжелое, как деготь, не имеющее конца-края. Небо было темное, море — еще темнее, корабль — совсем черный. Где небо соприкасалось с морем, угадать было невозможно. Корабль шел без единого огонька, только красной и зеленой искорками мерцали его сигнальные лампочки.

Волны, шурша и всплескиваясь, расходились от форштевня двумя расширяющимися полосами, и в них, от удара ли, а может просто от движения, вспыхивали и сразу же меркли голубые и зеленые огоньки, создавая под водой таинственный полусвет…

Но огоньки вовсе не были таинственными. Это фосфоресцировали микроскопические рачки-черноглазки с мудреным иностранным названием «эуфаузида». Для старшины Калмыкова они были интересны только по одной причине: там, где рачки, должна пастись сельдь.

И старшина сейчас думал не об этой ночной иллюминации, не о красоте подводной, а только о сельди, о добыче и о том, как ее, эту добычу, взять.

Время от времени он поворачивал штурвал, заставлял «Вест» двигаться то в одну сторону, то в другую.

Все так же добросовестно мигал на берегу маяк, выныривая то с одного борта, то с другого. Все так же плотно облепляла судно темнота. Ровно рокотал мотор. Ритмично, словно живое, подрагивало судно. И только когда оно меняло курс и заходило с подветренной стороны, на командирский пост долетал вперемежку с запахом моря резкий запах отработанного мазута. В такие минуты старшина вспоминал о тракторах и о земле — о хорошей земле, где все надежно, устойчиво и прочно.

Протекло много, очень много медленного времени, прежде чем из черной, густой поверхности моря где-то впереди смутно возникло неопределенное пространство, более светлое, чем все остальное… Оно даже не виднелось, оно скорее угадывалось. По мере движения судна пятно все приближалось, делалось ярче, увеличивалось, становилось светлее. Казалось, в море вылили молоко, и оно окрасило воду в белесый цвет.

— Вижу косяк! — прокричал в переговорную трубку старшина. — Ход полный!

Гул мотора усилился, судно задрожало сильнее и чаще. Сейнер вторгся своим черным телом в смутный край молочной воды и начал огибать светлое пятно. В темноте казалось, что это не судно идет по кругу, а движется в обход судна далекий, мигающий на мысу маяк.

Все это время пятно виднелось на правом борту сейнера. Но вдруг слева старшина разглядел еще одно молочное пятно. Другой косяк. Колесо штурвала под руками старшины приостановилось, повернулось в другую сторону, и судно пошло по прямой. Надо было соединить два маленьких косяка в один большой.

Сейнер описал широкую окружность, в середине которой шли два светящихся косяка, сделал второй круг, третий… С каждым заходом окружность становилась все меньше, сжимая косяки. Всякий раз, когда «Вест» задевал край молочной воды, в ней пуще прежнего вспыхивали отблески, словно там, в белой мути, поворачивались огромные зеркала.

— Приготовить шлюпку! — приказал старшина.

На корме затопали, что-то загремело, заскрипели блоки, на воду шлепнулась темная лодка.

Судно все кружило и кружило. Косяки сближались. Сейнер весь содрогался — мотор работал на предельных оборотах. Волны разлетались стеклянной пленкой, и в них ярче и обильнее прежнего вспыхивали искорки.

Косяки соприкоснулись и слились воедино. В тот же миг старшина выкрикнул команду, шлюпка за кормой оторвалась от тела сейнера, закачалась на волнах и через мгновение исчезла в темноте. О том, где она находилась, можно было лишь догадаться по следу погружающегося в воду невода: сейнер огибал косяк, и за кормой поплавки отчеркивали светящуюся дугу. Дуга связывала шлюпку с «Вестом». С внутренней стороны дуги море было белое, а с внешней — черное. Круг замыкался. Тот, другой, конец невода со шлюпкой, что была в море, теперь приближался — это прямо на него шел сейнер. И когда они совсем почти соприкоснулись, старшина крикнул:

— Стоп!

Мотор смолк. Стало удивительно тихо. Двигаясь по инерции, сейнер бесшумно приблизился к шлюпке и замкнул круг.

— Задний ход, малый!

Сейнер на минутку еще раз содрогнулся и вновь стих. На палубе раздался громкий топот, рыбаки побежали с баграми к носовой части судна, послышались отрывистые голоса, грохот лебедки, железный скрип блоков…

На черной воде лежал светлый круг. Края круга сверкали — рыбы там было больше, чем в середине, она стремилась вырваться, разлететься по сторонам, уйти вглубь, подальше от опасности!

Чтобы добыча не ушла, надо было скорее соединить концы невода, а нижнюю его часть выбрать на борт. Тогда рыба оказалась бы в закрытом мешке, в «кошельке».

Скользя руками по железным холодным прутьям поручней, старшина, дробно стуча каблуками, спустился по трапу на палубу. Из рубки вынесли на шнуре электрическую лампочку, включили, и сразу палуба ярко и резко осветилась, заходили, зашевелились густые тени. Сильнее прежнего загрохотала лебедка, из-за кромки борта потянулись канаты. По дощатой палубе потекли струйки воды. Резко запахло морем. Белесая вода в кошеле заволновалась пуще прежнего… Внезапно грохот лебедки захлебнулся и оборвался. Канаты натянулись, грозя лопнуть.

— Заело! — прокричал старшина и выругался.

Он загрохотал железками сапог вдоль борта, всматриваясь вниз, в темноту. С кормы он снова крикнул, будто знал, что все это непременно должно было случиться:

— Так и есть! — И отрывисто, сквозь зубы: — Зацепило… за винт… Свет сюда!

Ему сунули в руку яркую звездочку лампочки на черном гибком шнуре. Он глубоко перегнулся за борт и сунул колючую звездочку в темную пустоту, туда, где терялся в морской бездне и зеленой невообразимости конец невода.

Выпрямился, твердыми заскорузлыми пальцами зачем-то крутанул лампочку. Вновь стало темно — темней прежнего. Опомнился — и лампочка снова засверкала.

Старшина — хрипло:

— Шлюпку!

Кто-то причитающе:

— Уйдет… уйдет рыба…

Кто-то в ответ, шипя:

— Заткнис-с-сь!

Еще кто-то:

— Глубиной уйдет…

— Заткнись!

В борт мягко ткнулась шлюпка.

Старшина — без размышлений:

— Петюнин — давай!

Петюнин по-кошачьи мягко спрыгнул на дно лодки.

Старшина:

— К винту подводи. Багор — держи. Отцепляй.

Петюнин — отрывисто:

— Не… не надо багор. Долго. А шо?

Он прерывисто вздохнул, сдернул свою знаменитую кепчонку, шлепнул ее в днище лодки, потом, балансируя то на одной ноге, то на другой, скинул резиновые сапоги, сорвал с плеч ватную курточку и перевалился за борт. При свете лампочки было видно, как он, по-лягушечьи дрыгая ногами, скользнул среди прыснувших в разные стороны рыб, приблизился к винту, набрал воздуху, взметнул руками и погрузился с головой в черно-зеленую ледяную воду.

Вода в том месте, где нырнул Петюнин, чуть колыхалась. Изредка на поверхность всплывали пузыри.

Было тихо. Только изредка со звоном опадали на палубу с мокрых канатов крупные капли.

Прошла, казалось, целая вечность. Наконец в зеленой лучистой бездне показалась смутная фигура человека, а затем над поверхностью воды — голова. Петюнин шумно отфыркнулся и, лязгая зубами от холода, отрывисто выкрикнул:

— Давай!

Лебедка загремела. Потянулись канаты.

Петюнин, кряхтя, выбрался на палубу. Под ним сразу же расплылась темная лужа.

Но прежде чем убежать в кубрик и переодеться в сухое, он таки не удержался подмигнуть старшине:

— На чаишко с вашей милости… а шо?

Старшина грубовато подтолкнул его и сказал совсем не хмурым голосом:

— Иди, иди… На чаишко… Налей из аптечки. Там, в желтой бутылке…

И вдогонку:

— Да смотри не перепутай! Отвечай потом за тебя!

Из-за сопок поднималось солнце.

Старшина Калмыков стоял на мостике и наблюдал, как на корме рыбаки укладывали мокрый невод. Посреди палубы шевелилась груда серебристой сельди. Вся она не смогла уместиться в трюме.

Звонко и разноголосо хлюпала о борта легкая зыбь. Море было покрыто яркими сверкающими бликами. Утром оно казалось легким и прозрачным.

И старшине почему-то подумалось: какое оно, море, все время разное и какое оно все-таки красивое…

Старшина посмотрел на рыбу, потом, прищурясь, на рябое веселое море, перевел взгляд на перекладину у входа в кубрик. Глянул на свои широкие твердые ладони и невольно усмехнулся:

— А шо?