И вот он стоит перед ними, а они решают его судьбу. Он только что с работы. На нем ватный неуклюжий костюм, большие валенки, серый шерстяной свитер, воротник которого выглядывает из-под куртки, не застегнутой на верхние пуговицы. Большие кисти рук со следами въевшейся копоти теребят пестрый шарфик. Ушанка и меховые рукавицы валяются на стуле. Как и у всех, кто целый день работает на улице в шапке, волосы его слиплись плотными полосками. Но сам он чисто выбрит.

В комнате накурено и жарко. Днем в ней помещаются начальник нефтеразведки Мальцев, инспектор труда и бухгалтер. Самодельные некрашеные столы заляпаны чернилами. Ножки столов в черных пятнах: о ножки обычно притушиваются папиросы. Посреди комнаты печурка, сделанная из старой железной бочки, в каких перевозят горючее и спирт; в ней медленно тлеют, шипя, сырые дрова.

Сейчас, вечером, в этой конторке собрались коммунисты.

Комната полна народу. Сбоку стола президиума — буровой мастер Калинкин. Он худощав, высок, сухая кожа так туго обтягивает его лицо, что на скулах проступают розовые пятна. Он, парторг, только что доложил собранию сущность вопроса и теперь, нахмурясь, сосредоточенно, словно делает чрезвычайно важное дело, очиняет карандаш лезвием безопасной бритвы. Рядом с ним девушка. У нее мягкое, округлое лицо и строгие темные глаза. Шаль откинута на покатые плечи, словно девушка присела к столу только на одну минутку и сейчас вновь побежит по своим делам. Она диспетчер гаража, гроза водителей и трактористов, все они называют ее в глаза и за глаза не иначе как полным именем — Ольга Макаровна. Она председатель собрания. Перед нею наполненный водою большой стеклянный баллон из-под маринованных томатов. Ольга Макаровна время от времени позвякивает о него карандашом, призывая к порядку.

На улице разгулялся ветер. В маленькие окна перевозного круглого домика, похожего на юрту, то и дело налетают волны сыпучего снега. Извилистая белая линия поперек окна показывает высоту сугроба. Над нею черно. Ночь.

— Ты садись, товарищ Пахарев, — говорит Ольга Макаровна. — Вопросы к товарищу Пахареву по его биографии будут?

Она обращается к трактористу официально и с подчеркнутой вежливостью. Но он, привыкший на работе к ее беспрекословному тону, чувствует сегодня в ее голосе какую-то поддержку. Подобрав шапку с рукавицами, он опускается на стул.

Все пока молчат и невольно прислушиваются. За перегородкой радиорубка. Оттуда доносится жужжание, потрескивание и писк: подошло условное время, и радистка передает в трест сводку о проходке на буровых за сутки.

Прежде чем высказаться, нужно хорошенько обдумать все, нужна раскачка. Председательница это знает. Она не торопит. Наклоняется к сидящему сбоку стола секретарю собрания Мальцеву и тихо о чем-то переговаривается с ним. Калинкин по-прежнему навостривает карандаш.

— Вопрос есть, — говорит кто-то. — Почему кандидатский стаж у Пахарева просрочен?

— У него было взыскание, — отвечает за Пахарева Мальцев. — Это еще когда он состоял на учете в транспортной конторе. Выговор с занесением. За утерю кандидатской карточки.

В комнате возникает движение. Ольга Макаровна бренчит карандашом по баллону.

— Есть предложение заслушать, как это произошло. Товарищ Пахарев, расскажи-ка ты нам свою эпопею…

Тракторист, улыбнувшись шутке, снова встает.

— Проще простого, — говорит он.

Получилось действительно очень просто. В самом начале лета. В то время часть грузов транспортная контора, пользуясь навигацией, переправляла на нефтеразведку катерами, по проливу. Пахарев подвозил на своем тракторе продукты и машины из города к перевалочной базе, откуда их грузили на суда.

В тот роковой день Пахареву надо было попасть к нефтеразведчикам. Оставив трактор на перевалочной базе, он пересел на катер. Отчалили в ночь. Ветер был встречно-баковой. В небе не виднелось ни единой звездочки. Все заволокло тучами. Пахарев перешел от ветра на корму и присел на борт. Катер был перегружен, и можно было, слегка наклонившись, дотянуться рукой до воды. Справа бесформенной громадой еле угадывался во тьме далекий берег.

Судно покачивало. Как всегда ночью в этих краях, было холодно.

Он не помнит точно, как это все произошло. Видимо, очень сильно качнуло волной. Ледяная вода словно обожгла его. Глухо, возле самой его головы, прошумел гребной винт. Вынырнув, он с недоумением увидел, как, покачиваясь, удаляются бортовые огни.

Он крикнул, захлебываясь, а потом ринулся следом, пытаясь догнать судно. Но плыть было невозможно. Руки и ноги были словно в путах. Одежда тянула вниз. Напрягаясь изо всех сил, он умудрился скинуть сначала резиновые сапоги, а потом содрать пиджак.

Катер был совсем далеко. Пахарев выругался и поплыл на огни рыбачьего поселка.

Сапоги утонули. Пиджак на другое утро прибило волной к берегу. Там его подобрали рыбаки.

— Вот и все. А кандидатская карточка была в кармане пиджака.

— Намокла?

— Размокла сплошь.

— Значит, не утеря, а порча?

Мальцев делает разъяснение:

— Партдокумент побывал в чужих руках. Это равносильно утере.

Калинкин поднимает голову от своего занятия (ему никак не удается достичь нужной остроты карандаша — ломается графитный стержень) и спрашивает:

— Пил?

Пахарев отвечает уклончиво:

— Холодный был вечер…

— А конкретно?

— Полтораста…

— Ну вот, — удовлетворенно отмечает Калинкин, словно довольный, что оправдались самые его наилучшие предположения.

Снова наступает молчание. Слышно, как за перегородкой радистка возится со своим аппаратом, а на улице насвистывает ветер. Кто-то говорит вполголоса:

— Назавтра, не иначе, переметет дороги…

Ольга Макаровна, подперев пухлую щеку ладонью, пристально, не мигая, смотрит внимательными глазами на Пахарева.

— А ведь ты, Сема, этак мог и утонуть…

Кто-то подтверждает:

— Запросто.

Пахарев пожимает ватными плечами и неловко улыбается. Улыбка получается у него виноватой. Мог и утонуть… Вот как оно вышло.

— Тут некогда было выбирать — документ или жизнь, — доносится с задних рядов. — Бросай все и спасайся.

— Как это — бросай все и спасайся? — отложив карандаш в сторону, говорит Калинкин.

— А вот так: какой человек нам дороже — живой или утопленник? По мне, — живой и с партвзысканием.

— Все это так, — горячо возражает кто-то. — Дело-то, понимаете, в чем: ведь он, когда скидывал пиджак, начисто забыл, что в кармане партийный документ. Вот в чем дело. Ты помнил об этом, Пахарев?

Пахарев обводит взглядом товарищей. Такой оборот простого и понятного дела не приходил ему в голову. Запинаясь, он с удивлением произносит:

— И ведь вправду. Не до того.

— Ну вот. Значит, на какой-то миг забыл, что коммунист.

— Это слишком, — говорят с задних рядов.

Ольга Макаровна выдерживает паузу.

— Садись, товарищ Пахарев, — говорит она. — Приступаем к обсуждению. Кому дать слово?

— Может, подождем с приемом? Отложим на какое-то время?

Ольга Макаровна шарит глазами по рядам и, выискав говорившего, предлагает:

— Ты, Чудинов, выскажись яснее.

Чудинов встает, прокашливается. Говорит он почти не разжимая губ: такова его манера. От этого лицо его кажется бесстрастным.

— Кого мы можем принять в партию? Кандидата, который проявил себя как передовой человек. Чему партия нас учит? Чтобы мы были кристально чистыми людьми. Пятнышка чтоб не было. И только тогда можно принимать. А что получается в данном случае? Мы, конечно, знаем Пахарева. Ничего не скажешь, передовой производственник. Но не маловато ли это — четыре месяца, как снято взыскание, и три месяца, как работает у нас?

Ольга Макаровна спрашивает:

— Что же ты предлагаешь, товарищ Чудинов?

— Пусть еще немного походит чистеньким. А уж после — пускай пишет заявление, разберем, обсудим…

— Погоди, Чудинов, — говорит Мальцев, опуская на нос очки.

Плечи у Мальцева квадратные, голова на массивной шее. Когда ему надо обернуться, он поворачивается всем корпусом. Лицо задублено ветрами и морозами, вокруг голубоватых глаз с нависшими выцветшими бровями — лучики мелких морщинок. Очки в тонкой металлической оправе он надевает лишь в конторе да на собраниях, когда надо что-либо прочесть. Вот и сейчас он сидит, слегка наклонив голову, и поверх очков смотрит на Чудинова.

— Где в уставе записано, сколько надо ходить «чистеньким»? Верно, партийный документ — не обычный документ. Это честь коммуниста. И он ни при каких условиях не должен попуститься этим документом. Но товарищ Пахарев искупил свою вину. Выговор с него снят. Сейчас он подал заявление о приеме в партию. Это заявление мы обязаны обсудить. И сейчас от нас зависит — какое принять решение.

Чудинов делает движение, словно что-то хочет сказать, но пока не говорит. Руку поднимает высокий, плечистый начальник гаража.

— Я Пахареву дал рекомендацию. И вообще как непосредственный начальник должен по штату дать характеристику. Так вот, что можно сказать о Пахареве? Только хорошее. У кого выше всех процент выполнения? У Пахарева. Подогрев воды в гараже кто надоумил сделать? Опять же Пахарев. Кто постоянно получает премии за экономию горючего? Он… Да что там за примерами далеко ходить… Как он сегодняшний день работал? Откровенно говорю: на славу. Лес возил из массива. Сделал четыре ходка, остальные только по три успели сделать.

— А помните, Федор Терентьевич, тот случай… ну с Антиповым и Скачковым? — спрашивает с места механик. И, обращаясь к собранию, поясняет: — Антипов и Скачков как-то вечерком принялись раскулачивать трактор… Ну, тот самый, что в капитальный тащить надо, в самом конце двора стоит… Магнето снять хотели. У Скачкова, дескать, забарахлило… Ну, Пахарев увидал их и припер. На машину, говорит, руку поднимаете?

— Вам слово дать? — спрашивает Ольга Макаровна смолкшего было механика.

— Зачем? У меня все…

— Разрешите? — деликатно спрашивает старший электрик нефтеразведки. Получив согласие, он выдвигает вперед себя стул, на котором сидел, и кладет руку на его спинку. — Я только два слова…

Собрание настораживается: все знают эти «два слова». Электрик считает себя не лишенным дара красноречия. Слова он нанизывает словно на ниточку — одно к одному. За спинкой стула он чувствует себя уютно, как на трибуне. Каждое особо важное слово он подкрепляет, поднимая ладонь со скрюченными пальцами, будто в ладони у него — массивный шар, а потом снова бросает руку на спинку стула.

В середине его речи начинается покашливание.

— Ближе к делу, — напоминает Ольга Макаровна.

Электрик круто меняет курс и сообщает о том, как товарищ Пахарев применил новый способ вытягивания столбов старой временной электролинии при помощи троса и трактора. О, это очень просто: перекинутый через стрелу трос, натягиваемый трактором, выдергивал столб из грунта, как простой гвоздь…

Выступают еще. Достойный человек.

— Теперь позвольте мне, — обращается к собранию Ольга Макаровна.

Пахарев поднимает голову. До сих пор, пока говорили другие, он сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Только побелевшие костяшки рук, которыми он стиснул лежащею на коленях шапку, выдавали его волнение. Теперь он встрепенулся и смотрит на Ольгу Макаровну. Доброго он от нее не ждет. Ему хорошо известен острый ее язычок. Но все-таки к нему, к Пахареву, она относилась чуточку не так, как к другим. Маленькую чуточку… Особенно он заметил это в тот день, когда она сопровождала его в поездке на перевалочную базу и они рядышком сидели всю дорогу на водительском месте, касаясь плечом плеча. Ухабистая дорога кидала трактор, и оба они после каждого толчка незаметно отодвигались друг от друга…

— Здесь говорили о том, что коммунист иногда забывает о том, что он коммунист. Приводили пример: Пахарев. Он утерял, в минуту такого забытья, партийный документ. А я скажу, что это было с ним не раз. Да, книжечку он утерял только однажды. А сколько раз он забывал про нее? Ты не знаешь, Пахарев? Я тебе напомню. В сентябре пошел на охоту на вечерний лет уток, а в тот вечер тебе надо было проводить беседу в молодежном общежитии. Забыл о книжечке? Забыл. На той неделе в город ехать собрался, с тобой хотели пакет в райком отправить, ты уехал, не взял. Забыл? И потом эти самые полтораста — ведь это тоже не случайность. Все это, конечно, мелочи. Но ведь и мелочи важны в таком деле.

Она делает паузу и спрашивает:

— Еще есть желающие? Нету? Вы, товарищ Калинкин?

Секретарь партбюро встает, отложив карандаш. Все, и он в том числе, знают, что ему по штату надо «подводить итоги». Так положено. Ну а если по-человечески? Калинкин молча улыбается своей будто виноватой и детской улыбкой. Прищурив острые глаза, он долго и пристально смотрит на Пахарева и словно в раздумье произносит:

— Вот так-то, брат Пахарев.

И садится к своему карандашу.

— Закругляем? — говорит Ольга Макаровна. — Ты понял, Пахарев, что здесь говорилось?

Тракторист вскакивает, что-то хочет сказать, но только произносит:

— Факт, точно!

Все смеются. Он осматривается, видит вокруг себя требовательные, но доброжелательные лица своих товарищей — Мальцева, Чудинова, своего начальника… всех… даже электрик выглядит приветливо. Ольга Макаровна и та всем лицом улыбается ему, Пахареву. Но вот, снова напустив на себя официальность и торжественность, она бренчит по баллону, хотя в этом нет особой нужды.

В комнате становится совсем тихо. Пахарев сидит, не решаясь оглядеться по сторонам. Он хотел бы сделать вид, будто ничуть не интересуется происходящим. Но это ему не удается. Он только сильнее стискивает свою многострадальную шапку, лежащую на коленях. Плечи его и вовсе каменеют. Он знает, он понимает, что все обойдется добро и ладно, — а все-таки, а вдруг?.. И когда на домишко обрушивается внезапный шквальный удар ветра со снегом, он невольно вздрагивает.

А Ольга Макаровна будто только и ждала этого порыва. Раздельно она говорит:

— Поступило предложение: принять товарища Пахарева в члены партии…

Она делает передышку, бросает на Пахарева ласковый взгляд, видит его радостные, полные надежды глаза. Сама непроизвольно улыбается ему и говорит:

— Приступаем к голосованию!