В шинели и шапке, с вещевым мешком и маленьким чемоданчиком у ног, лейтенант стоял на площадке вагона, жадно курил и смотрел в окно. За стеклом мелькал заснеженный кустарник, за ним плыли сосенки, а за полями, покрытыми глубоким снегом, на дальних холмах темнел лес. Между соснами мелькали домики, с грохотом оставались позади платформы. Он узнавал эти места — и не узнавал их. Слишком людно стало, слишком заметно прибавилось строений, появились высоковольтные линии с паутиной заиндевелых проводов, вдалеке по дымам угадывались заводские трубы, которых не было раньше…

Вагон как будто поднялся в воздух и поплыл все выше и выше над вершинами сосен, словно собираясь взлететь. В окне, гулко перекрещиваясь, замелькали узорные балки.

— Вот она, Кама!

— По мосту идем, товарищ лейтенант. Пройдите в вагон.

Лейтенант с досадой обернулся. Позади стояла молоденькая проводница со скрученным флажком в руке. Он ничего не ответил и снова отвернулся к окну.

— Ох уж эти военные! — сказала проводница, ни к кому не обращаясь. — Слова им не скажи. Каждый — фронтовик, каждый из Берлина.

— Не из Берлина я, — хмуро проговорил лейтенант.

Ему хотелось быть сейчас одному, поэтому и ушел он из вагона задолго до остановки.

— Ну что? — сказал лейтенант, чувствуя, что проводница все еще стоит у него за спиной. — Штрафовать, что ли, будем? Сходить мне сейчас, понятно?

— Домой, верно? — с неожиданным участием спросила она.

— Домой.

— Хорошо!

— Неплохо, — подтвердил лейтенант.

— Насовсем?

— Насовсем.

— Отвоевался, выходит? К отцу, к матери?

Лейтенант, не глядя на нее, отрицательно покачал головой.

— Жена, поди, ждет молодая?

— Не довелось.

— Все вы, лейтенанты, неженатые.

Он обернулся к ней на минутку.

— Это что — из личного опыта?

— Дурной! — сказала она, ничуть не обижаясь.

А лейтенант вновь прильнул к стеклу и, не оборачиваясь, поманил рукой:

— Смотри сюда, смотри!..

Он приоткрыл дверь и даже захлебнулся, — не то от хлынувшего ветра, не то от чего-то такого, что непроизвольно стиснуло ему горло. Шапка у него сползла на затылок, волосы щекотно метались по лбу. Но он не ощущал холода.

Перед ним по высокому светлому берегу замерзшей реки широко раскинулся родной город. Январское заходящее солнце ярко светило, и почти невозможно было точно определить, где кончаются заснеженная земля и покрытые снегом крыши и где начинается палевое небо. И сам город, возникший на светлом берегу, показался лейтенанту отсюда, сверху, таким же светлым. Только совсем вдали над заводскими трубами неподвижно висело марево сизого дыма и пара.

— Ты только посмотри! — вырвалось у него.

Его настроение невольно передалось проводнице. Она изо всех сил всматривалась вдаль, стараясь разглядеть то, что открылось взору лейтенанта. Но перед нею были обычные городские строения, в беспорядке спускавшиеся к реке.

Она немало перевидала городов — и больших, и малых — и привыкла встречать их чуть ли не равнодушно, они были для нее лишь остановкой в пути.

— А вон там — видишь? — между тем говорил лейтенант. — Левее того большого, с красными полосами… Мой дом. Не видишь? А я вот вижу!

И невольно ему вспомнилось где-то читанное или слышанное: «Родной дом издалека видно». Но сразу же подумалось: «А родной ли он мне?»

Проводница все всматривалась вдаль и, чтобы сделать военному приятное, сказала:

— Это вон тот? Вижу, вижу…

— Ничего ты не видишь, — добродушно возразил он.

Когда поезд остановился у серого приземистого вокзала, лейтенант весело улыбнулся проводнице и сказал, движением плеча поправляя вещевой мешок:

— Доведется бывать в нашем городе — милости прошу в гости. Чаем угощу!

Проводница засмеялась. Лейтенант пошел по перрону, потом обернулся и, увидев, что она смотрит ему вслед, помахал свободной рукой и крикнул:

— С пряниками!

Все еще продолжая улыбаться, он шел и жадно смотрел по сторонам. По широким каменным ступеням — а эти ступени порядком стерлись за четыре года! — он спустился на привокзальную площадь. Под карнизом деревянного пакгауза висело летнее вылинявшее полотнище, славившее воинов-победителей. На трамвайном кольце звенели вагоны, пестрые от фанерных прямоугольников, заменяющих стекло.

Трамвай медленно тарахтел по длинной главной улице. В вагоне в этот час было просторно, но лейтенант стоял на задней площадке и смотрел сквозь продышанный кем-то до него кругляшок в морозном стекле. Смотрел — и не переставал удивляться: как все изменилось и как, в сущности, мало изменилось. Как это обычно бывает после долгой разлуки, дома казались ему ниже и темнее, окна более тусклыми и маленькими, тротуары узенькими. И уж, конечно, никто за эти годы не красил домов и заборов. И все-таки ему были радостны эти встречи.

На знакомой остановке он вышел, повернул налево и пошел вниз. Это были совсем родные места, а там, за взгорьем, — Кама.

И вот этот угол — памятный особо. На этом углу, возвращаясь из школы, впервые подрался он с Митькой Пестриковым. В тот раз причиной был складной ножичек. После драки они вместе спустились к реке — замыть кровь, щедро размазанную по лицам, и стряхнуть пыль, чтобы дома не было взбучки. Там же, на реке, в солнечный июньский день — это уже много-много после, — он впервые взглянул Любке в глаза и поразился: до чего же они хороши! Они, ее глаза, на солнце то мерцали, то притаивались в глубокую тень и становились бездонными.

Любка жила через два дома от них, он встречался с нею чуть не сто раз на день — и никогда такого не замечал. В тот раз она сидела на днище опрокинутой лодки и, подперев щеки ладонями, смотрела куда-то вдаль. Он подкрался неслышно, чтобы напугать ее, но Любка неожиданно обернулась и взглянула в его глаза так, что он остановился. Ничего вроде бы не произошло. Но вдруг почему-то увидел он ее совершенно иной, и не только глаза ее. Совсем иными увиделись теперь ее загорелые руки с еле заметным светлым пушком, ее голенастые ноги в ссадинах и цыпках, ее линялое ситцевое платьишко, которое чуть заметно топорщилось на груди. Все это он видел не раз, но не так, как в этот солнечный ветреный день. Он был поражен — и он отступил. Он ничего не знал, но понял, что Любка с этого мига уже не прежняя Любка.

После этого он старался обходить ее стороной, а если и решался подойти, то страшная робость овладевала им, и он приближался к Любке с остановившимся, казалось бы, сердцем. Лукаво и призывно глянув на него мерцающим взглядом, она, молча улыбнувшись, проходила мимо, она совсем бесшумно исчезала — так ему казалось, — и тогда сердце его начинало бешено колотиться. Но окликнуть, догнать, задержать Любку у него не хватало мужества. Не хватало решимости заговорить с Любкой и у Митьки Пестрикова.

Но с Митькой они избегали разговоров о Любке.

Потом все это прошло. Так он внушал себе. Может, само по себе выветрилось, может, война заслонила. Он почти не вспоминал о ней там за все эти четыре года. Так только, иногда…

А вот и ее дом. Лейтенант невольно замедлил шаги. Ему вдруг до боли захотелось, чтобы Любка вышла на крыльцо. Он живо представил себе, как девушка в полушубке и валенках, закутанная белой шалью, появляется на порожке и, слабо ахнув, замирает, — а около палисадника он, потемневший от порохового дыма, пришедший на этот светлый берег через черт знает сколько земель!

Лейтенант смутился и прошел мимо, заставив себя не заглянуть в окна.

А вот и знакомые с детства ворота. Несколько шагов по маленькому, занесенному снегом дворику, три скрипучие ступеньки — и он остановился перед старой потемневшей дверью. Нетерпеливо подергал звонок. Наверху стукнула дверь, по ступенькам послышались медленные, осторожные шаги.

Он почувствовал, как у него отяжелели ноги. Он не мог ждать. Хриплым голосом он проговорил:

— Открой, Катя…

Он слышал, как сестра шарила по косяку и доскам, отыскивая в полумраке задвижку, дергая дверь и снова шаря, — ей хотелось сделать это быстрее. В конце концов, легонько скрипнув, дверь открылась и в ее темном проеме показалась сестра. Прислонясь к косяку, она молча протянула морщинистые руки навстречу брату. Он медленно стянул с головы шапку и прижался своей колючей щекой к ее мокрой от слез щеке. С неосознанной болью он чувствовал под своей рукой ее острые плечи, ее беззвучное рыдание.

— Перестань, перестань, что ты… — бормотал он прерывающимся голосом. Она молчала, только плечи ее вздрагивали. Придерживая ее за локоть, он помог ей подняться по ступеням. Они вошли в кухню. Она тяжело опустилась возле плиты на табуретку и обеими руками прижала к глазам белый с каемкой головной платок. Он тихо поставил чемодан на пол, осторожно опустил с плеча вещевой мешок и остановился, не зная, что сказать.

— Господи, да что же ты ничего не написал? — Она отняла платок от глаз. — Прости меня.

Он неловко провел ладонью по ее голове, тронутой сединой.

— Перестань, Катя, не надо…

Она вдруг засуетилась, схватила посудное полотенце:

— Разболокайся, Толя. Проголодался, поди, с дороги?

— Я бы лучше умылся, — сказал он, вешая шинель на крюк, где когда-то обычно висело его школьное пальтишко. — И побриться… есть горячая вода?

— Умойся, умойся, а я покуда стол накрою. Мыло там, на полочке, ты знаешь. Степана-то Артемьевича дожидать будем?

— А как же!

— Тебе к лицу форма, — вдруг сказала сестра.

Он невольно усмехнулся:

— Кому она не к лицу!

Все еще улыбаясь своим мыслям, он широким жестом набросил китель на спинку стула. Дружно звякнули медали. Сестра оглянулась:

— Пошто так?

— Прощаться теперь буду с формой.

Она взмахнула рукой:

— Где ныне новую-то одёжу найдешь?

Он усмехнулся:

— Заработаем!

Умывшись и распотрошив свой рюкзак, он сел к столу, покрытому все той же клеенкой, синей в клеточку, но теперь потертой и обмякшей. Взбил мыло и долго, чрезмерно долго растирал пену на подбородке. Сестра сидела напротив, подперев лицо ладонью, и смотрела на него добрыми усталыми глазами. Ему было немного не по себе от этого взгляда, но сказать ей, чтобы она ушла, он не мог.

Он протянул ей ремень:

— Подержи, пожалуйста.

Она с готовностью взялась за пряжку. Он принялся править бритву.

— Толя, — сказала она, — что я хотела сказать… Ты у нас как сын был. Своих-то у нас со Степаном Артемьевичем нету… Но как ты теперь?.. До войны не в ладах жили вы с ним. Ты мальчишкой был — что с тебя возьмешь? А Степан Артемьич мой тоже с характером. Вот и найдет, бывало, коса на камень. А я между вами…

— Ничего, — сказал он. — Изладимся.

Тренькнул звонок. Лейтенант отложил бритву и по-военному встал.

— Он?

— Не его рука.

Она сходила вниз, вернулась и опять села у стола.

— Соседка.

— Расскажи, Катя, как вы здесь жили?

— Как жили… Выжили… Что говорить, солоно приходилось нам, Толя… Я тоже в цехе тележку с деталями катала… А про Степана Артемьича и говорить нечего!

Она оживилась и стала рассказывать, иногда замолкая и прислушиваясь. А он, орудуя бритвой, изредка спрашивал:

— Где сейчас Васька Пастухов? Еще не вернулся? А Витька? Погиб? Глебка — тоже? Что пишет Семен Прохорович? Не думаешь ли уйти с работы — теперь жизнь пойдет полегче. А-а, как только карточки отменят…

Растирая лицо горячим полотенцем, он, будто между прочим, спросил:

— Да, кстати, где Митька Пестриков?

— На заводе. Бронь ему была. Мастером теперь Митрий.

— Вот как, — сказал он.

— Орден за свою работу получил. Женился. Запрошлым летом. Славную такую взял, баскую…

— Женился? — переспросил он. — На ком?

Снова раздался звонок. Она вскочила:

— Он…

Лейтенант быстро надел китель, застегнулся на все пуговицы. Слышно было, как внизу стукнула задвижка. Донеслись невнятные голоса, лестница заскрипела под тяжелыми шагами.

— Где он? — послышался знакомый бас.

Лейтенант по военной привычке опустил руки по швам.

Грузные шаги все приближались.

— Все, что в печи, на стол мечи, понятно?

Степан Артемьич, войдя, повесил пальто, молча и грузно подошел к лейтенанту — коренастый, тяжелый, плечистый. Они обнялись, расцеловались в обе щеки, и лейтенант почувствовал запах горелого металла. Обнялись крепко — и разняли руки.

— На кухне накрывать или в комнате? — суетливо спросила Катя.

— Не знаешь? — ответил хозяин.

Она засуетилась еще больше, накрывая на стол и перенося посуду из кухни в горницу. Мужчины стояли на ее дороге, и она старательно их обходила.

— К нам, значит…

— К вам, Степан Артемьич.

— Работать?

— Работать, Степан Артемьич.

— Так, так… Отвоевался?

— Так точно.

— Это хорошо. Давно пора.

— Это верно. Давно пора.

Она позвала их:

— Милости просим.

Лейтенанту показалось, что от белой наглаженной скатерти в комнате стало прохладней.

Степан Артемьич сидел, низко нагнувшись над столом, неторопливо выпивая и закусывая. Разговор шел медленный, хотя в графине заметно поубавилось. За окном давно и густо стемнело.

— Что делать думаешь, Толя? — спросила сестра.

— Что мне делать остается? На завод пойду.

Она тихонько кивнула в сторону Степана Артемьича, сказала:

— Спроситься надо. Посоветоваться.

— Я так думаю, — сказал лейтенант. — Первое время я у вас поживу. Как, Степан Артемьич?

Тот поднял голову:

— А потом?

— Потом налажу жилье. Дадут ведь?

— Какой ты быстрый.

— Может, у нас будешь? — тихонько спросила сестра. — Как же ты, незнамо куда, без ничего…

— Были бы руки да голова.

Помолчали.

— Ну, вот что, — сказал Степан Артемьич, наливая из графина. — Ты, Анатолий, не выдумывай. Война, она всех нас проучила и научила. В артиллерии, значит, служил?

— В артиллерии.

— Пушкарь, значит. Так. По нашей части. Хочешь, я к себе возьму?

— Надо осмотреться.

— Осмотрись, — медленно согласился Степан Артемьич. — А от нас-то чего бежишь?

Лейтенант встал, подошел к сестре и положил руку на ее плечо.

— Теперь можно сказать. Ведь я подрос немножко, верно? Раньше, до войны, мне все казалось, что ты, Степан Артемьич, ко мне придираешься. Что мне делать, да как мне поступить, да как мне сказать… Словом, рука твоя была тяжелая. Ты никогда не говорил мне о хлебе, Степан Артемьич…

— Толя! — с упреком сказала сестра.

— Пусть говорит, — приказал Степан Артемьич.

— Сколько раз я хотел бежать. В Уссурийский край… Митьку Пестрикова подговаривал.

Сестра подняла на него глаза. Ее побледневшее лицо показалось ему теперь не таким постаревшим, как при первой встрече.

— Не надо, Толя, — сказала она.

— Надо, — твердо сказал Степан Артемьич. — Было такое дело, Анатолий. Схватывались мы с тобой. Ну, кто старое помянет… Будем людьми. Надо смотреть не в прошлое. Надо смотреть вперед. Что там случится. Ведь оно всегда так — а что впереди? Кто его знает, какое оно, мать его в кочерыжку!

— Степа! — с укоризной сказала она.

— Брось! — сказал Степан Артемьич.

— Надо держаться друг за дружку, — сказала она.

— А я о чем?

— Степа!

— Нет у человека легких путей!

— Помолчал бы!

— А я о чем?

— Сейчас мне хорошо, — сказал лейтенант. — Может, это водка. Может, теплая печка. А вернее всего, все-таки я дома. Я думал: зачем мне туда ехать? К кому? Кому я там нужен? Может, податься на Кубань? Звал меня, уговаривал один кореш…

Он смолк и смущенно принялся разминать папиросу.

— Вот приехал сюда. А как здесь будет — не знаю.

— Толя! — с тем же выражением мягкого упрека сказала сестра. — Все будет ладно. — И внезапно добавила: — Знаешь, женить тебя надо, невест ой сколь!

— Ты наговоришь, пожалуй, — покраснев, проговорил лейтенант. — Зачем мне…

— Уход нужен.

— Ты, Анатолий, ложись, — сказал Степан Артемьич, грузно поднимаясь. — Устал с дороги. А завтра еще потолкуем. Утро вечера мудренее, не нами сказано.

Он пожевал губами, словно ему хотелось еще что-то сказать. Но промолчал. Подошел к жене и, как показалось лейтенанту, хотел ее обнять, но остановился и минутку постоял молча, о чем-то размышляя.

— Постели ему, Катя, — сказал он и ушел в спальню.

Сестра поспешно выбежала вслед за ним, погромыхала ящиками комода, вернулась, нагруженная подушками и одеялами.

Лейтенант щелкнул замочками своего чемодана.

— Катя… подарок я тебе привез, Катя. — Он вынул что-то яркое, цветистое, мягкое. — Носи на зависть соседкам!

И накинул ей на плечи нежную пушистую заграничную ткань.

— Вот еще! — сказала она смущенно. — Это впору не мне — молодой…

— Носи! — приказал лейтенант.

— Ну уж!

Подарок ей понравился, и она своими грубыми руками по-детски погладила мягкий ласковый ворс.

Постель была расстелена. Сестра ушла на кухню, занялась посудой. Лейтенант щелкнул выключателем. Лунный свет постепенно проник в комнату и отпечатался на полу большими серебристыми квадратами. Лейтенант подошел к окну.

Небо мерцало звездами.

А на земле искрился голубой лунный снег.

— Поди-ка сюда, Катя, — тихо позвал он. — Посмотри.

Она неслышно подошла к нему, прислонилась плечом и прерывисто вздохнула. Они долго стояли так, молча, покуда из спальни не раздался голос Степана Артемьича.

— Ты, Анатолий, не выдумывай. Жить будешь у нас.

— Ложись, Толя, — мягко сказала сестра и вышла.

Он лег в прохладные простыни, но долго еще возился, то поправляя подушку, то натягивая одеяло.

В доме было тихо.

— Катя, — негромко позвал он.

— Оу! — откликнулась сестра из спальни.

Он решился не сразу:

— А как они живут?

— Кто?

— Митька Пестриков с женой… как звать-то ее?

— Митрий? — ответила сестра. — А ладом живут. Дочка у них. Леной зовут. А что, Толя?

Он приподнялся на локте, намереваясь спросить, чье же имя Лена — дочери или жены, но не решился и снова опустил голову на подушку. Глухо проговорил:

— Да так. Ничего… Спи…