Он был нелюдим. Никто не мог похвалиться особым его расположением. Друзей у него в цехе не было. Называли его чуть уважительно, чуть боязненно, чуть почтительно — Леха. Он был молчалив, неуклюж и, наверное, добродушен.

Разные бывают на свете добродушные люди.

Над одним можно при случае посмеиваться или, как говорится, подтрунивать. И они, эти добродушные здоровяки, снисходительно доставляют другим этакое удовольствие. Быть может, он, здоровяк и увалень, хотел бы порой что-то добавить в общее вокруг веселье, но ничего такого особенного у него не получается, что, конечно, только подливает масла в огонь, а он лишь виновато и беспомощно улыбается, позволяя другим в то же время хохотать во все горло.

Есть добродушные «себе на уме». Это балагуры. Такой сидит в общем кругу, разрешает другим плести о себе были-небылицы; он и сам к месту присыплет побасенку или присказку, он и сам пройдет по самому себе для общего веселья и задора, и сам со всеми загогочет над собой. Но вот неприметное движение, вот одно-два вроде невинных и наивных словца, меткая шутка — и вдруг оказывается, что в дураках остался сам насмешник.

Есть добродушные с умыслом. Это из тех, про кого недальновидные и неумные люди говорят: рубаха-парень. Такой будто все готов отдать для тебя, лучшего друга, для всех вас, которые вот здесь вокруг: бы только смотрите, какой я весь нараспашку, а ну!.. Но у такого добродушного своя рубаха всегда ближе к телу своему.

Разные бывают добродушные. Леха, наверно, был из разных. Совсем из разных, из тех, что не поймешь. Потому в цехе его чуть-чуть сторонились. К нему не лезли с шутками. Никаких шуток Леха не принимал. Но в то же время никто не мог и пожаловаться, что Леха чем-то его обидел. Леха никого не обижал. Леху же обижать никто не решался. За ним и держалось: нелюдим. Кто знает, кто может сказать, почему Леха был такой?

Да, собственно говоря, и не в этом дело — шла война.

Шла война, и люди работали у своих станков ежедневно, без праздников и без выходных, каждый божий день по двенадцать часов, а то и более того. Кому нужно было лезть к Лехе с вопросами, с праздными и ненужными вопросами, когда и своих забот по горло? Мало ли что у человека. Характер такой непутевый. Или что-то еще. Мало ли. Вот если человек свалился у станка — это совсем другое дело. Война. Напряжение. Правда, оно не такое, как там, на огневой, не от атаки к атаке. Но, может быть, с иной стороны, оно такое же, это напряжение: изо дня в день, изо дня в день, без выходных и праздников, без всякого близкого просвета… Война — она повсюду война, как ни оглянись.

Такой был Леха. Здоровенный парень, плечистый, мускулистый и неповоротливый. Продираясь через переполненный трамвай, Леха оставлял за собою людей с помятыми боками и отдавленными ногами. Но Леха не извинялся. Леха был молчалив. Он считал, что из-за таких пустяков не стоит даже оборачиваться. А когда Леха шел, к примеру, по столовой, официантки с подносами старались благоразумно обходить его стороной. Но, как ни странно, они бросали весьма ласковые взгляды на Леху, на его плечистую фигуру. Все эти взгляды Леха оставлял без всякого внимания.

А возле своего токарного станка Леха словно преображался. Нет, как и прежде, он был увальнем. Но что-то происходило в Лехе. Движения его становились удивительно соразмерными и легкими. Мало сказать, что станок повиновался ему. Станок боялся Лехи и вроде понимал каждое его движение.

Именно сюда, в инструментальный цех, к токарному Лехиному станку, каждый день ровно в пять приходил Ленька. Он осторожно проходил по пролету и робко останавливался неподалеку. И смотрел, как Леха работает. А Леха медленно приподнимал голову, медленным взглядом скользил по тщедушной фигурке Леньки и снова нагибался к резцу. Ленька же снова распрямлял плечики.

Ленька работал в корпусном цехе на опиловке и зачистке литья. Но неведомая сила тянула его к станкам, шестеренкам, горячей кудрявой стружке.

Почему именно к Лехе тянуло его, а не к кому-то иному? Быть может, маленького и щупленького Леньку безотчетно манила плотная фигура Лехи, его твердая хватка, его сильные руки? Но Ленька боялся Лехи. Он всегда останавливался поодаль. Останавливался и жадно наблюдал за тем, как Леха работает.

Постепенно Ленька стал разбираться в металлах. Больше всего ему нравилась латунь: она вилась из-под резца такой кудрявой! А что касается чугуна с его вечными капризами, то Ленька его просто не выносил!

Время шло, Ленька приходил и смотрел, а Леха не обращал на него никакого внимания.

Но однажды Ленька не пришел. Не пришел он и на другой, и на пятый день. Леха удивился. Потом вроде встревожился. Целую неделю не появлялся Ленька. Когда он наконец негромко кашлянул возле станка, Леха поднял голову и спросил:

— Зачем не приходил?

Ленька был так поражен, что ответил не сразу.

— Бюллетенил.

Голос его даже охрип.

— Так, — сказал Леха.

И больше они ничего не сказали. Это был первый их разговор. На том он и закончился. Но стало заметно, что с той поры Ленька осмеливался подходить к станку на два шага ближе, чем это было раньше. И еще Ленька с молчаливого позволения Лехи стал говорить робкое и еле слышное «здравствуйте, товарищ Леха». Но после, как и прежде, стоял молча и только наблюдал.

Леха между тем и сам приглядывался к Леньке. Как время от времени не взглянуть на углана, который торчит совсем близко от тебя и смотрит широко распахнутыми глазами? Чем-то этот пацанчик сумел заинтересовать его. Молчаливой робостью своей? Или безмолвным восхищением той работой, которую привычно, споро и умело делал Леха? Или было еще что-то такое, что словами и не сказать?

Проще всего было бы спросить. Остановить на минутку станок свой, размять плечи — и спросить. Или же, наоборот, так гаркнуть на зеваку, чтоб мальчишка от испуга присел и позабыл сюда дорогу. Но в том и дело, что Ленька не мешал Лехе. И может быть, если бы Леха основательно поразмыслил над этим, он пришел бы к мысли, что Ленька, наоборот, приносит с собой что-то такое, что помогает ему, Лехе, и что в жизни его появилось что-то светлое, правда неосознанное и непонятное.

А верней всего виной были широко распахнутые глаза Ленькины — голубые и чистые детские глаза, полные зависти и восхищения. И еще в этих глазах угадывалась совсем недетская печаль.

Как можно было заключить по внешнему виду, Ленька не был ни ремесленником, ни фэзэошником. Одежонка на нем была не форменная. Затасканная, на все случаи жизни, телогрейка, потрепанные штаны неопределенного цвета и большие, почти мужские грубые башмаки, зашнурованные латунной проволокой. Не было заметно в то же время, чтобы он жил в семье, — у семейных эвакуированных, как бы худо им ни жилось, вид все-таки почище. А впрочем, сколько вот таких разметала война беспощадно.

Но и «доходягой» Ленька не был — это заметно по лицу: руки грязные, потрескавшиеся, в ссадинах и царапинах — неумелые и слабые рабочие руки, лицо же хоть и бледное, изможденное, однако, видно, по утрам мытое. А «доходяга», как известно, начинается с двух вещей. Начинается с того, что человек наедает со своей хлебной карточки на несколько дней вперед, где только можно и как только можно, и потому он постоянно голоден: он шныряет по столовкам и пробивается чем только можно. И от такой неуверенности и неопределенности он голоден вдвойне. А потом постепенно начинается апатия, ему лень утром умыться холодной водой, лень пришить пуговицу или залатать прореху. И человек опускается, доходит до потери своего доброго облика, становится «доходягой».

Однажды Леха щелкнул рубильником, с облегчением выпрямился и повел широченными плечами. Неторопливо достал из кармана жестянку с табаком и так же неторопливо свернул папироску. При этом он пристально и раздумчиво разглядывал Леньку. А Ленька под его взглядом невольно поеживался, притаив дыхание. Он понял, что Леха сейчас заговорит. И действительно, прикурив, Леха спросил:

— Куришь?

— Не-ет, — поспешно ответил Ленька.

— Это хорошо.

После долгого молчания Леха спросил:

— Отец, мать — есть?

— Отец воюет, а мать — там.

— Где — там?

— А у немцев, — удивленно ответил Ленька. — А меня со школой вывезли.

— Так, — сказал Леха. Расспрашивать он явно не умел.

И они опять надолго замолчали. Леха покопался в своей инструментальной тумбочке, вынул большую вареную картофелину и спичечную коробку с солью.

— Будешь?

— Вам себе надо…

— Бери, тебе говорят!

— А, ладно! — с отчаянностью сказал Ленька.

Взяв картофелину, вернулся на свое обычное место и, торопливо прожевывая, но стараясь не жадничать, спросил:

— А вы, товарищ Леха, воевали?

Леху словно передернуло. Зубы его стиснулись, на скулах проступили желваки. Он что-то хотел сказать, но только медленно растер каблуком окурок и повернулся к станку. И Ленька вдруг понял, что не надо было, совсем не надо было задавать такой глупый вопрос.

— Так, — упавшим голосом сказал он.

Но ничего не изменилось. Все оставалось по-прежнему. Леха работал, Ленька приходил и смотрел.

Однажды он совсем осмелел. И тому была причина. В тот памятный день Леха сидел на перевернутом жестяном ящике для деталей и мрачно курил. Вид у него был такой, что Ленька сказал почтительней и тише обычного:

— Здравствуйте, товарищ Леха.

— Здорово.

А Леньку так и распирало. Ленька отлично видел, что не время сейчас лезть к Лехе с разговорами, но ничего с собой поделать он не мог. Он переминался с ноги на ногу, умоляющими глазами смотрел на Леху. И радость взяла верх над робостью. Он собрался с духом и выпалил:

— Сводку слышали? Наши Харьков взяли!

Ленька перевел дыхание и с надеждой посмотрел на Леху.

— Точно, — отозвался Леха. — Взяли.

Но даже не повернул головы.

— Харьков, — еще горячее проговорил Ленька. — Понимаете?

— Само собой, — подтвердил Леха. — Молодцы. Молодцы наши. Жмут.

Но Леньке было мало этого. Он был так взволнован, что даже благоговение перед Лехой отступило, — так переполняла его радость. Ему не стоялось на месте. Ему хотелось, чтобы Леха тоже проникся этой радостью. Но Леха сидел хмурый и безучастный. И Ленька незаметно для себя невольно поддался настроению старшего. Однако он все-таки еще раз повторил:

— Взяли…

И вдруг Леха заговорил. Он круто повел своей бычьей шеей, вскинул руку с цигаркой и указал на конторку начальства:

— Куда они смотрят? О чем они думают? А?

Это он спросил у Леньки. А что Ленька мог ответить? Он только вежливо покашлял, не понимая ничего. А Леха горячо продолжал:

— Там наши такие дела ворочают, а у нас что творится? Полдня сегодня простоял, понятно? Полдня! Нет, куда они смотрят, о чем они думают! Ну что с ними делать?

И вновь указал на конторку, прямо глянул в Ленькины глаза, словно ожидая от него ответа.

Ленька был потрясен: Леха удостоил его такой длинной речи, Леха спрашивал у него совета, Леха при нем критиковал начальство!

А Леха и вправду ждал ответа.

— Годится такое дело? — спросил он.

Ленька прерывисто вздохнул. Наконец он смог заговорить. Он сглотнул слюну и покрутил головой:

— Никуда не годится!

— Безобразие! — отрубил Леха.

Помолчали. Каждый думал о своем.

— Вы, товарищ Леха, здешний? — спросил Ленька.

— Здешний… Нытвенский.

— А на Украине вы не бывали?

— Не приходилось, — ответил Леха, внимательно посмотрел на Леньку и начал что-то понимать. — Не бывал. А ты?

— Вот те раз! — воскликнул Ленька. — Я ж оттуда!

— Откуда?

— Да с-под Харькова! Красные Пески называется…

— Взяли? — с живостью спросил Леха.

— Не. Пока не дошли.

Минуту Леха молча смотрел на Леньку. На лице его появилось странное выражение, как будто он хотел улыбнуться, но не то разучился, не то вообще не знал, как это делается… Зачем-то снял кепку, снова нахлобучил ее и сказал каким-то новым голосом:

— Ты что там стоишь? Как тебя звать-то?

— Ленька…

— Становись, Ленька, вот здесь, — забормотал Леха. — Ах ты, мать честная… Не дошли, говоришь?

Он пошарил глазами по сторонам, придвинул ногой к станку деревянную решетчатую подставку, шлепнул на нее другую, прикинул взглядом: достаточно ли?

— Токарем-то стать охота?

Ленька вздрогнул и весь подался вперед.

— А то! — задохнулся он.

— Давно бы сказал! Научу. Становись вот.

Он грубовато похлопал Леньку по худенькому плечу своей большой, сильной рукой.

— Речка-то там у вас есть?

— А как же! — с готовностью отозвался Ленька. — Кумариха…

— Ну, против Камы ей — куда!

— Кама — да, — согласился Ленька, — зато сады у нас — закачаешься!

— А у нас горы. Видал?

— Горы — да…

Леха осторожно, чтобы не помять невзначай, привлек его поближе и спросил:

— Лет-то сколь тебе?

— Четырнадцать… скоро четырнадцать…

— Ах ты, мать честная. Мужик совсем!

— Ну уж! — сказал польщенный Ленька.

И опять оба смущенно смолкли. Разговаривать они не умели: Ленька был робок, Леха был молчалив. Все разговоры у них были еще только впереди. Оба понимали это. И понимали они, что сейчас им многое понятно без всяких там разных слов.

Ленька стоял на двух деревянных подставках возле самого станка — впервые в жизни так близко. Робко, осторожно и трепетно провел он пальцем по холодному металлу — и на пальце остался масляный след. А Леха топтался рядом и перекладывал на тумбочке резцы с места на место, хотя в этом не было ровно никакой необходимости.

Так они молчали некоторое время.

— Отец, говоришь, воюет? — спросил Леха. — Живой?

— Не знаю, — ответил Ленька.

— А мать, говоришь, там?

— Там. И малая сестренка.

— Так, — сказал Леха.

Он хотел сказать еще что-то, но вместо этого повел крутым плечом:

— Ну?

Ленька только кивнул головой. Дыхание у него перехватило. Он положил дрожащую руку на рычаг. В эту минуту ему захотелось сказать Лехе что-то самое нужное, самое главное в жизни. Он поднял на товарища глаза и сказал:

— А ведь наши дня за два дойдут и до Красных Песков. Как, дойдут?

— Дойдут! — уверенно ответил Леха.