Есть ночи, которые не позабыть.

Спал деревянный Кудымкар. Ни огонька в окошке, ни голоса на улице. Лишь изредка пройдет, простучит каблуками по гулкому дощатому тротуару запоздалый прохожий — и снова все тихо. Бесшумная Иньва, и днем-то неторопливая, совсем уснула. Молочная пелена тумана, подрагивая, поднималась от реки — темной и маслянистой в неверном свете белой пермяцкой майской ночи.

Небо было прозрачное. Курчавые завитки тополей и кленов издали казались коричневыми. Матово отсвечивали деревянные крыши. Тихо. Изредка, спросонок, то тут, то там взбрехивали на задворках полуночные псы. Взбрехнет, сам проснется — и конфузливо смолкнет.

Город спал. Не спал только соловей.

Откуда он? В этих краях, как некоторые утверждают, соловьи не водятся. Так откуда же он? Залетный?

Соловей пел.

Нам — мне и другу моему — очень охота увидеть поющего соловья. Мы идем, смолкшие и настороженные, подкрадываемся, затаив дыхание, прислушиваемся…

Где он? Вот только что прощелкнул, словно прочищая горлышко свое, примерился, приноровился — и пошло все такое и этакое, что словами и не передать. Впрочем, это и к лучшему.

Где он, соловей? В кроне вон того громадного клена, что склонился над ветхим дощатым забором?

Мы крадемся. Под нашими ногами неслышно вздыхает мягкая и, кажется, еще теплая дорожная пыль. Мы ступаем бесшумно. Так охота взглянуть, так охота застать соловья поющего.

Подкрадываемся. Нет, не здесь, не на этом клене. Здесь — тихо. А соловей — он уже заливается и прищелкивает совсем на другом, на соседнем дереве, вон на том, что стоит возле одинокого домика. Крадемся к домику, приближаемся — нет, и не здесь, а дальше… дальше… дальше. А соловей, словно разгадав наши намерения, уже заливается будто и впереди нас, и позади, и вон там, справа, и вон там, слева…

Полно соловьев.

И мы с другом, немного растерянные и сконфуженные, начинаем говорить о том, что вот так и в жизни своей человек — ходит, бродит, ищет себя. Делает он на земле какое-то вроде нужное дело, а сам все прислушивается к той соловьиной песне, что звучит у него в сердце. Звучит — а наружу не вырвется, пока что никак вырваться не может. Человек ходит, бродит, заглядывает туда и сюда, выискивает, где неслышно опустился на ветку серенький, неприметный — твой! — соловушко.

Вот так, — говорили мы, — ходит он, человек, пробует себя в одном деле, в другом, в третьем. Все не то, все не то… И вдруг рождается в нем именно то, ради чего, быть может, он и появился на земле. Настоящее, единственное, заветное.

Мы говорили: знает ли каждый из нас свою собственную соловьиную песню? Делаем ли мы то, к чему более всего душа наша лежит? Дело, которое ты делаешь, — настоящее ли оно? Или ты способен на большее?

Опустился ли соловей на твое плечо?

И мы заговорили о человеке, могильный холмик которого еще не порос травой. Не порос ни травой и ни цветами.

Он погиб ранней весной, и потому ни ветры и ни друзья еще не принесли ему на холмик ничего, кроме своих сожалений.

Мы заговорили о погибшем молодом писателе Анатолии Баяндине. О том, как трудно разглядеть своего соловья, как нелегко найти собственную песню.

А тот, настоящий, живой, такой серенький и неуловимый, заливался над спящим Кудымкаром, над притихшею Иньвой. Но столько страсти, столько неистребимой жажды жизни, радости, и весны, и воли, и наслаждения своим собственным голосом было в этой соловьиной песне!

Как хорошо, видно, бывает, когда удается собственная песня!

Светлела короткая северная ночь. На крыши спустилась мягкая пепельная тень — предвестник утра. Зеленое небо становилось серым — стальным — голубым — оранжевым. Курчавые завитки лип и тополей из коричневых становились желтыми. Занималась заря. Туман полег на Иньву, слился с темным ее зеркалом.

А мы все ходили по пустынным улицам. Давно затерялась, растаяла песня соловья. На том берегу залязгало железо об железо — кто-то заводил трактор, но машина не просыпалась. Стало совсем светло. Пушистая глинистая пыль оседала на наших башмаках и — от наших шагов — на лопухах, что так густо росли по канавам вдоль высоких деревянных тротуаров.

Та ночь была такая мягкая, весенняя.

Мы говорили о человеке, которого уже не было в живых. Толковали о его литературной судьбе. И, как это обычно бывает, когда речь заходит об отошедшем, мы были щедры безмерно. Мы убеждали друг друга, что Анатолий был талантливым человеком.

Честно признаться, талантливым его считали и раньше. Но — тоже честно — ему об этом прямо не говорили. Тогда многие из нас обходились словами расплывчатыми, обтекаемыми и скучными. Например: да, здесь что-то есть… да, но это надо еще продумать… да, но надо еще поработать. Все это, вообще-то, было верно. Ему надо было и думать, и поработать, и поучиться. Но в то же время все это было и неверно.

Потому что в те времена мы, окружающие, говорили ему все, что угодно, кроме того, что в те дни Анатолию было, вероятно, всего нужнее, — внятное слово поощрения и крепкая, товарищеская, требовательная поддержка. В то смутное для него время, наполненное личными невзгодами и неудачами, именно это требовалось ему больше всего.

Только одно-единственное слово! Слово, сказанное вовремя и кстати. Скажи его — и человек поверит в самого себя, в свои силы, в свое призвание. Мы часто, к сожалению, боимся похвалой испортить человека — так мы внушаем себе. Мы предпочитаем критиковать. В быстротекущей жизни нашей мы порой забываем, что человеку время от времени нужны доброе слово и дружеская ласковая улыбка. Иногда бы и надо сказать человеку: послушай-ка, а ведь вот здесь-то и скрыт твой талант, бери-ка его!..

Соловьиная ночь напомнила нам это. Впрочем, это так, к слову… Сейчас совсем о другом.

Анатолий так и не увидел, не подержал в руках ни одной своей книги. Было, правда, у него несколько публикаций в газетах — то корреспонденция, то зарисовка, один или два рассказа. Но книги своей он так и не увидел.

Путь его к книгам своим был нелегок и извилист, дорога в литературу — долга и трудна. Истинное свое призвание, свою песню, он услышал и нашел не сразу, только после долгих блужданий и личных ошибок. Каждый писатель приходит в литературу своим путем.

Ему было семнадцать лет, когда началась война. На фронт он ушел добровольцем. Ему бы в девушек влюбляться и цветы им дарить, а вместо этого он попал в самое пекло беспощадное — на волжские берега. Боевое крещение он получил в уличных схватках, когда сражение шло за каждый дом, за каждый камень… Сто дней и сто ночей непрерывной битвы — и не поймешь, когда день и когда ночь: дни сумеречные от дыма и пыли, ночи светлые от зарева пожарищ.

Он сам написал об этих днях и ночах.

Анатолий как-то стеснялся, что ли, рассказывать о своих боевых делах. Быть может, бессознательно приберегал это для своих будущих произведений.

Однажды летним утром мы сидели с ним на берегу Иньвы, укрывшись в зарослях ивняка. Поплавки дремали — мы поздно выбрались из дому, — лишь иногда начинали легонько подрагивать: это склевывала червя мелкотная щеклея. В одной стеклянной консервной банке у нас плавало пять-шесть рыбешек в мизинец величиной, в другой переваливались жирные черви. Солнце поднялось высоко, припекало, морило. Мы сидели, лениво покуривая и столь же лениво вполголоса переговариваясь.

И вдруг он почему-то начал рассказывать о войне. О том, как однажды чуть не попал под трибунал там, на передовой, вот таким же знойным летним днем. Они, трое мальчишек, на которых топорщились еще необношенные солдатские гимнастерки, отбились от своей части, на какое-то короткое время оказались в окружении, чудом проскользнули сквозь кольцо и, чуть не плача от радости, кинулись к своим. На беду, допрашивать их принялся молоденький и совсем еще необстрелянный лейтенант, только что окончивший военное училище, которому, естественно, в каждом солдатском шаге, сделанном не по уставу, виделось нарушение присяги или — еще хуже — мерещились шпионаж, дезертирство и предательство. Что они могли ответить ему, растерянные и усталые? Им бы, парнишкам, несдобровать, не подойди в это время капитан («Старик уже, как нам казалось тогда, — сказал Анатолий, — лет сорок ему было, не меньше»). Подошел, прислушался, спросил лейтенанта:

— А ты их накормил, а?

Потом они, давясь, глотали дымящуюся кашу и взахлеб рассказывали капитану о своих злоключениях.

Откуда нам, сидящим на берегу Иньвы, в тот день было знать, что Маршал Советского Союза В. И. Чуйков в своей книге «Конец третьего рейха» в свое время, много позднее, скажет об Анатолии несколько добрых слов.

«Замечательные образцы отваги, высокого воинского мастерства и организаторского таланта показал в тот день молодой офицер 217-го полка гвардии младший лейтенант Анатолий Баяндин. Накануне он был избран комсоргом батальона.

Баяндин одним из первых ворвался в расположение немецкой обороны. Гвардейцы забрасывали вражеские траншеи гранатами, в упор разили врага из винтовок, автоматов, пулеметов. Комсомолец пулеметчик Горюнов уничтожил в этой схватке 16 гитлеровцев. Баяндин немедленно передал по цепи сообщение о его подвиге. Вскоре всему батальону стало известно о героизме отважного пулеметчика.

Комсорг знал свое место в бою: был всегда там, где создавалась наиболее трудная обстановка. Когда немцы перешли в контратаку, он находился с пулеметчиками и наладил выпуск «боевых листков», в которых сообщалось о подвигах героев. Двадцать молодых гвардейцев вступили после этого в ряды комсомола. Многие комсомольцы батальона получили правительственные награды».

Так пишет маршал.

А тогда, на берегу, я спросил:

— А правду говорят, Толя, что тебя чуть ли не к Герою представляли?

Он не ответил. Только чуть заметно улыбнулся. Встал, раздвигая руками ветки ивняка, сладко потянулся, тряхнул кудрявым выгоревшим чубом и предложил:

— Искупаемся?

И с каким-то удовольствием выплеснул из стеклянной банки весь наш живой улов в реку (Гуляйте!), бросил туда же червей (Ешьте!) и спросил у всей речной живности — маяковское:

Повторил:

— Идем?

Он воевал три года с лишком. Битву на Волге я уже называл. Этой битвы за глаза хватило бы для биографии любого солдата. Анатолий выжил в ней и еще немало прошагал по военным дорогам — вплоть до Варшавы и Берлина. С войны он принес три ордена и пять медалей. Кроме того — три ранения и искалеченную кисть правой руки.

А кроме всего того он принес в себе незатухающие воспоминания о великой битве.

Эти воспоминания бередили раны и душу.

И они же сделали его художником.

Писать он начал поздно. Годы ушли на то, чтобы разобраться в самом себе.

Он был талантливый человек, об этом уже говорилось. Талантливому человеку талант зачастую дается не один. Попробуй разберись в этом брожении — когда хочется делать одно, и другое, и третье. Его одолевали желания — и рисовать, и петь, и писать.

Заложенное от природы так и бродило — а где выход?

Прошли годы, прежде чем главное и основное проявилось явственно.

Сначала он считал, что его призвание — быть художником. Окружающий мир во всем великолепии красок, цветов и линий просился на бумагу и холст. Он пробовал себя в пейзаже, натюрморте, портрете. Он работал оформителем стендов в местном краеведческом музее, был декоратором в театре. И он рисовал. Для себя.

Орудовать кистями и карандашом ему, с искалеченной рукой, было трудно. Первое время, пока не размялись уцелевшие пальцы, он привязывал карандаш к изуродованной кисти — и так и работал, пока не начинала неметь рука. Он любил живопись и не расставался с красками до самых последних своих дней. Комнатушка его была увешана этюдами и набросками, несколько работ находится в экспозиции картинного зала музея. И поверьте, среди них есть неплохие, очень неплохие.

Видеть — он умел.

Он любил петь. У него был великолепный баритон и тонкий слух. Он пел в художественной самодеятельности, получал свою долю аплодисментов, премий и похвальных листов. Он пел дома для матери и для своих друзей, и тогда к низенькому домику неслышно собирались соседи и соседки и, притаив дыхание, слушали.

Но все это было не главное. И он понимал это.

Не находя себя, он много мучился… Мучил себя, приносил неприятности и страдания близким своим. Было бы неверно умолчать о его срывах. Давали знать себя истерзанные войной нервы, неудовлетворенность собою, неустроенная жизнь и скудное существование на случайные заработки… В маленьком городке секретов нет, в нем все известно о ближнем твоем, особенно его промахи и неудачи. Пересуды досужих обывателей доставляли ему немало горьких минут.

Но с той поры, как Анатолий нашел свое главное, он стал иным человеком. Тем человеком, который встает ныне перед нами со страниц его произведений.

Это случилось не сразу.

Со временем все более властно охватывали его воспоминания о пройденном и пережитом. Перед глазами как живые вставали боевые друзья и подруги — те, с которыми он прошел по трудным, страшным и героическим дорогам войны.

Все его чувства обострились.

Он  в и д е л  лица друзей своих — гневные и радостные, скорбные и смеющиеся. Он видел лица, он понимал их характеры, он догадывался об их прошлом и проникал в их будущее. Он видел их, как они были в бою, он видел их в покое, он видел их в мирной жизни.

Он  с л ы ш а л  их голоса, слышал гул войны, слышал робкий шелест листьев в минуты передышек между схватками.

Он  о б о н я л, он чуял запахи пороховой гари, пшенной каши из солдатского котелка и тот невообразимый аромат лугового разнотравья, когда лежишь, уткнувшись лицом в траву перед последним броском на врага.

Он  о щ у щ а л  на ладони шелковистые теплые девичьи косы, и холодок автомата, и тугое горло противника в рукопашной схватке.

Он  ч у в с т в о в а л  бензиновый вкус воды из канистры, и первой в жизни махорочной самокрутки, и солоноватой крови, и горькой полынной дорожной пыли, и приторного трупного смрада…

Весь мир с его красками, звуками, запахами, мир с его горестями и радостями, смертями, любовью, трусостью и героизмом — этот мир зримо вставал перед ним.

Этот мир надо было передать. Передать можно было только словом, только на бумаге. Он стал писать.

Как он писал? Как и все начинающие — по ночам.

Первой укладывали в постель маленькую дочурку. Потом неслышно засыпала жена. Мать некоторое время ходила, шлепая мягкими туфлями и позвякивая посудой, затем утихомиривалась и она. Тогда он присаживался на кухне к столу, накрытому старенькой клеенкой, и плотно исписывал страницу за страницей в голубых ученических тетрадках. Ему не мешал даже пьяный сосед, который чуть не каждую ночь скандалил за тонкой перегородкой.

Тетрадные листки исписывались плотно, с обеих сторон. Тетрадки были ученические. В них писалось легко и быстро.

Только потом стало медленно и трудней. Но к тому времени он стал работать не в тетрадках. Мастерство уже распахнуло дверь в его кухоньку и вот-вот собиралось переступить порог…

Передо мною на столе его книги. Это те книги, которые Анатолий так и не успел подержать в своих руках. Они вышли после.

О Великой Отечественной войне написано немало книг. Подвиг народа воссоздан в лучших произведениях советских писателей. Анатолий Баяндин сумел сказать о войне  с в о е  слово.

Он сходился с людьми легко и свободно — он любил людей. Это помогало ему воевать, находить фронтовое беззаветное товарищество. Именно поэтому такой человеческой любовью проникнуты и его книги.

Немало дурного было сказано злыми языками о девушках на войне — санитарках, связистках, зенитчицах. А он рассказал о них в своей повести «Девушки нашего полка» ласково и целомудренно, — и не надо забывать, когда это было написано. Он рассказал о большой любви Андрея Копылова и Веры Берестневой, поведал о задиристой Фариде, о мужественных Нине и Розе, так и не доживших до радостных дней победы. Он написал о подвиге боевых подруг, наравне с мужчинами разделявших все тяготы и ужасы войны. В этой книге, как и в повести «Отчаянная», он показал их нам, читателям, настоящими девушками, «без всякого подвоха», друзьями и товарищами в беде и в радости.

В повести «Сто дней, сто ночей» — памятная всем Сталинградская битва. И в этой книге в полный рост встает молодежь — Дмитрий Быков, от лица которого ведется повествование, его друг и напарник Сережа Подюков, молодые командиры Ткачев и Федосов и многие другие. Суровая фронтовая судьба бросила их в самое пекло войны. На их плечи легли невероятные испытания. Но они сделали главное — они выстояли. В этом пафос книги.

В повестях своих, в военных рассказах — всюду у Анатолия Баяндина своя основная тема, свой основной герой. Главный герой его произведений — солдат. Тот, что сражался на самом-самом переднем крае, — как и он сам, Анатолий. Этот солдат принимал на себя яростные удары врага и столь же яростно отражал их. Он, этот солдат, быть может, не всегда мог видеть всю картину великого сражения, но он хорошо знает свой воинский долг и понимает его величие.

Митя Быков и Сережка Подюков — одногодки и добровольцы, они совсем еще мальчишки. Трудно им. Они рано повзрослели и посуровели. Но мальчишеское так и бурлит в них. Это хорошо подметил Анатолий Баяндин. В этом, пожалуй, самое главное.

Вот он пишет сурово, почти сухо:

«Садимся на камни и молчим. Ни говорить, ни думать не хочется. Я спускаюсь к воде и ложусь на гальку. Пью жадно, большими глотками. Вода пропитана нефтью, холодом и чем-то паленым… Ракеты вырывают из темноты куски кручи. За Волгой грохочут реактивные минометы. Мины с таинственным шорохом летят над нами… Мы отдыхаем через каждые сто метров. Случается, что кто-нибудь из нас спотыкается и падает. Тогда мы останавливаемся и ждем».

«Все, что мы могли сделать для погибшего, — это затащить его в вестибюль и положить рядом с Митрополовым. Бондаренко прикрыл лицо убитого его же пилоткой. Никто из нас не проронил ни слова».

Но вот передышка между схватками — и сразу меняется настроение, меняется авторский стиль.

«У нас на троих два котелка. Когда батальонный повар Костя разливает по котелкам пшенку, мы садимся вместе и едим сначала из одной, потом из другой посудины, так лучше и сытнее, потому что Семушкин часто мается животом и много не ест».

Но вот еще:

«Нам с Сережкой слишком много досталось, гораздо больше, чем положено человеку в жизни. Мы стали не по летам серьезными и злыми, не по летам научились понимать то, что в мирное время нормальный человек усваивает только к тридцати — тридцати пяти годам…»

Анатолий Баяндин сумел рассказать о подвиге просто, без навязчивости — под стать своим героям.

Он погиб не на войне, не в уличной сталинградской схватке, не в дальних странах, куда забрасывала его война, и не на вражьей земле. Он погиб тихим апрельским вечером на улице родного Кудымкара от руки трех молодых негодяев. Им бы, семнадцатилетним, учиться да работать, влюбляться да цветы девушкам дарить…

Нет, не погибла песня!

Анатолий Баяндин не успел написать всего, что мог. Книги его живут без него. Они есть, и они живут. У книг своя жизнь.

Время идет. У времени есть хорошая особенность: отметать все ненужное и дурное и оставлять хорошее и главное, что мы хотим сохранить, вспоминая человека и его дела на земле. Мы, к счастью, более помним то хорошее, что человек сделал в своей жизни.

…Об этом мы и говорили в ту памятную соловьиную ночь, бродя по весеннему Кудымкару.