На литературных вечерах и читательских конференциях — в тех случаях, когда они не носят концертный характер, — читатели обычно задают писателям немало вопросов. Вопросы эти имеют, так сказать, профессионально-производственный оттенок. Любознательный читатель стремится вникнуть в сущность писательской работы, что вполне для читателя естественно.

Порою из любезности, а порою действительно из чистой заинтересованности в первую очередь обычно осведомляются, над каким именно произведением трудится сейчас уважаемый товарищ писатель. На такой вопрос ответ обычно следует незамедлительно — короткий ответ или пространный, в зависимости от характера и разговорчивости самого уважаемого товарища писателя.

Частенько любопытствует читатель, сколько конкретно времени потратил автор вот на эту конкретную книгу. Что ж, можно и на этакое ответить более или менее вразумительно.

Иногда (в доверительной беседе) могут спросить, большое ли жалованье получают писатели. И в этом щекотливом деле не слишком трудно навести относительную ясность.

Гораздо труднее отвечать, когда дотошный книголюб начинает допытываться, не изобразил ли автор в образе Ивана Ивановича всем известного Ивана Спиридоновича и не имел ли в виду автор, описывая в своей книге деревню под названием Березянка, ту самую деревню Осиновку, в которой он, читатель, родился. И на это можно ответить с некоторой определенностью.

Но, пожалуй, самый трудный, самый каверзный вопрос такой: написанное автором, оно — «из жизни» или «из головы»?

Тут однозначным ответом не обойтись.

В самом деле, ну что может ответить на такой вопрос бедный автор своего романа, когда он и сам этого не знает!

Ироничный в жизни и в своих книгах Анатоль Франс в таких случаях с горечью задумывался: «Итак, сударыня, вы спрашиваете, откуда художник черпает сюжеты для своих произведений?» — И молча пожимал плечами.

Оно и правда: как и какими словами коротко и понятно объяснить, что, по существу, писатель в своих книгах описывает самого себя. Иначе говоря, он пишет своих персонажей и окружающую их обстановку, исходя в первую и главную очередь из своего собственного житейского опыта, — применительно к изображаемым персонажам и изображаемой обстановке.

И все-таки, что же, в самом деле, берется «из жизни», а что «из головы», и действительно, «откуда художник черпает сюжеты для своих произведений»?

Всяко бывает. Порою даже очень удивительное.

Я расскажу об одном писателе и об одной его книге. Расскажу я об Андрее Дмитриевиче Черкасове и о его книге «А до смерти целая жизнь». Из всех его произведений она получила наибольший резонанс: несколько изданий за короткий срок, добрые отзывы в прессе, груды читательских писем, литературные встречи, нескончаемые вопросы…

Книга эта — необычна.

Впервые об этом невероятном замысле я услышал от самого Андрея Дмитриевича. Возвращались мы тогда, помнится, из Свердловска, с какого-то писательского совещания. Андрей Дмитриевич был тих, неразговорчив, медлителен в движениях. Недавно, с полгода назад, он похоронил своего сына, солдата, погибшего там, на службе, под током высокого напряжения… И вот теперь, в вагоне, я, как мог осторожно, спросил: а как же так все-таки это произошло? Он отозвался не сразу. Ему трудно было начать. И потом, когда он потихоньку начал рассказывать, в его голосе не было ни надрыва, ни слез, ни, казалось, горечи. Видно, все перегорело и пеплом отложилось на сердце, подумалось мне. Он рассказывал будто не о сыне своем родном. Он рассказывал будто о знакомом юноше, которого знавал когда-то, и знал очень близко и в то же время как бы издалека.

Сейчас-то я понимаю, почему так было.

Он рассказывал, и тихая боль проскальзывала, прорывалась изредка в его словах. Ведь всего не спрячешь в себе, всего не захоронишь. Боль проскальзывала, но то была особая боль. Тоска по тем, кто погибает безвременно.

Слушал я тогда, что-то понимал, а что-то и не понимал.

Подняв тоскующие глаза, Андрей Дмитриевич сказал тогда, что он напишет книгу.

— Как — книгу?

Да, подтвердил он, он должен, он обязан написать о сыне книгу.

Я был ошеломлен. Как можно перенести на белые страницы бумажных листов алую кровь безвозвратной утраты! И, понимая совершенно профессионально, по-писательски, что можно превратить горючий пепел в золотую розу, — что бывало, как известно, — я в то же время думал о нем: «А хватит ли мужества?»

Хватило и мужества, и сил душевных, и литературного мастерства. Прошло время — и книга появилась.

«Апрельским утром упал в забайкальской степи солдат.

Огонь прожег сердце.

Пряный запах шел от прогревающейся земли: так пахнет она только в апреле.

И солнце было ласковое.

И все утро было по-весеннему хрупкое и словно недосказанное.

Это случилось шестого апреля в необыкновенный для Земли год — полвека свершалось Родине солдата…

…Этот солдат — мой сын».

Так открывается книга. И далее — как выдох, как откровение:

«Обычно отцы завещают сыновьям. Жизнь перепутала все сроки: сын сгорел раньше меня».

Такие книги пишутся раз в жизни. Лучше бы не иметь повода их писать. Но она написана.

Надо признаться, что читать эту книгу нелегко. Она не из тех, которые прочитываются залпом от первой и до последней страницы. Это не развлекательное произведение с ловко закрученным сюжетом, хотя есть в нем, кажется, все для этого необходимое: юный герой и юная героиня, и подобно пламени вспыхнувшая молодая любовь, и разлука, и письма, и трагедия есть, и есть, наконец, смерть, грянувшая подобно молнии.

Эту книгу не прочесть в один прием, это невозможно. Читать ее надо, — и так оно получается, — медленно, страница за страницей, главка за главкой, письмо за письмом. Прочел, оторвался, отошел в раздумье — и снова через какое-то время возвращаешься к незахлопнутой книге. Вновь что-то перечтешь и еще дальше немного, несколько страничек или главку.

Книга-исповедь, книга-раздумье. О молодежи нашей. О жизни нашей. О судьбах наших. Так написана книга, так, в раздумье, ее и читать надобно.

В книге — правда. Именно суровой своей документальностью, именно тем, что она написана двумя — тем погибшим солдатом и его отцом, — именно это и потрясает. Надо же было такому случиться: двадцатилетний мальчишка в дневниках своих и в письмах проявляет незаурядный литературный дар, а его отец, писатель и журналист, находит в себе силы и мужество, чтобы все это собрать воедино и написать книгу — двадцать глав, «двадцать писем сыну и солдату».

Сам человек пишущий и сочиняющий, я пытаюсь представить себе, как все это происходило. Мне видятся длинные осенние вечера и темные зимние ночи, и он сам, писатель Андрей Черкасов, сидящий за своим рабочим столом. Свет настольной лампы выхватывает полукруг во мраке тихой комнаты. На столе кипа раскрытых писем сына, его дневники, тетради, конспекты, фотографии… Руки отца медленно перелистывают страницы. Задерживаются. Отец вчитывается еще и еще раз в такие знакомые строки, написанные рукою сына. И вот в этой тишине и полумраке возникает перед отцом облик сына, живого, родного мальчика. Он беседует со своим сыном. Перо его заполняет страничку за страничкой. «Письмо» за «письмом». Первое… второе… пятое…

Это, наверное, очень больно.

Я бывал в доме Андрея Дмитриевича. Я сидел в той комнатке, рабочем кабинете. Я перебирал письма солдата, рассматривал фотографии улыбающегося юноши, я перелистывал тетради, заполненные то прилежным почерком, то невозможной скорописью, понятной только лишь самому автору тех строк да его отцу. Я видел скрипку, на которой его отец для своего сына в свое время музицировал. Я разглядывал рисунки и картины сына, писанные маслом, — пейзажи, наброски, этюды, — они размещены на стенах квартиры.

Как вообще-то все просто, все очень просто — и в жизни и в книге. Жил-поживал мальчишка, звали его Саша, был он как все его сверстники. Пришло время — пошел он в школу, настала пора — стал пионером, потом комсомольцем. Был он, как и полагается, в меру прилежен и в меру шаловлив, был любознательный и настойчивый. Заглядывали в дневник его классный, и пятерки, и двойки, — как без этого…

Читаешь книгу и, зная ее финал с самого начала, невольно задаешься вопросом: но что же в самом деле утвердило его характер, что привело его к тому великому моменту, когда он, солдат, без колебаний и честно выполнил свой последний воинский долг?

Книга дает ответ на этот вопрос. Не сразу, не подряд и не прямо — тем более это убедительно. Крупинки воспоминаний, эпизоды раннего детства и более позднего времени, это подробно написанная юность, наконец. Воспоминания — это в первую очередь воспоминания отца.

Как больно, и как тяжко, и как сладостно, должно быть, все это доставалось писателю!

И как много рассыпано воспоминаний-блесток на страницах писем сына, в его дневниковых записях. «С величайшим волнением и сложным чувством радости и боли за тебя, слитых в одно, перечитываю я эти строки». Так пишет отец в книге.

А мы читаем — и перед нами постепенно возникает обаятельный образ нашего молодого современника. У него есть собственное имя, его зовут Александр, и все-таки имя ему — легион.

Парень, который делал все на совесть. Парень, напрочь отвергший зубрежку, приучивший себя вникать и думать. Работать всегда во всю меру сил своих — и не для того, чтобы со стороны приметили, нет, ему надо быть всегда самим собою.

Вот он впервые неуверенно открывает ленинские «Философские тетради» и старается во что бы то ни стало вникнуть в их глубочайший смысл. Вот он с мальчишеским задором и смелостью спорит с Кантом и «ниспровергает» Канта. Вот в письмах домой он, солдат, просит прислать ему для серьезной работы такие-то книги и в то же время не может не намекнуть, что не прочь получить комплект открыток «Пермь», немножко папирос и совсем немножко сладостей…

Юноша, в жизнь которого с самого детства прочно и властно вошли музыка, поэзия, живопись. Юноша, слабый от рождения, настойчиво и целеустремленно закаляющий себя спортом, «чтобы быть, как другие». Юноша, исполнивший свой солдатский долг. Кто формировал его характер? Школа и пионерия, техникум и комсомол. И, наконец, семья.

При всей трагичности финала и ее тональности книга оптимистична, потому что она — реквием, наполненный светлой грустью. Эту книгу писать было и трудно, и легко. Читать ее тоже и трудно, и легко, — так же, как и говорить о ней. Отгорев жгучим пламенем в сердце писателя и отца, невозвратимая утрата перешла в иное свое качество — стала искусством.

А вы говорите, сударыня… Впрочем, не будем об этом.

Но мне почему-то хочется завершить этот свой рассказ строками из стихов нашего поэта Владимира Радкевича. Может быть, потому, что они — тоже реквием. Реквием по утраченной любви. Но ведь если вдуматься, то и книга, о которой сейчас говорилось, тоже о любви.