Богато иной раз бывает наше Прикамье на черемуховый и сиреневый цвет. Ломятся сады и палисадники от тяжелых гроздьев, доверху окутанные тонким и пряным, кружащим голову ароматом. В эту пору буйного цвета приходят к нам белые ночи.

Давным-давно в одну из таких ночей засиделись мы в гостях у друга нашего, поэта, фронтовика.

Вечерело медленно и незаметно. Вместе с сумерками на город не торопясь и неслышно опускалась тишина. Мы сидели в сиреневой густой беседке. Ветви над нами сплелись шатром и застыли в недвижности. Сквозь невозможное это переплетение кое-где просвечивало белесое зеленоватое небо.

А там, совсем далеко, тренькали трамвайные звонки. Рядом, за дощатым заборчиком, мимо нашего деревянного дома по дощатому ступенчатому тротуару постукивали каблуки редких прохожих: идущих вверх — медленные, спешащих вниз — дробные.

Мы сидели, разговаривали, читали стихи. Хозяин наш, поэт, время от времени вскидывал на колени перламутровый трофейный аккордеон. Мы нестройно и неумело подтягивали…

Никак нельзя было освободиться нам от их колдовского влияния — этих песенок военных лет, от их грусти и от их ненавязчивой радости. Слишком больно сидела война в каждом из нас.

Небо темнело. Так же постепенно затихал и город. На голубом и зеленом — вперемешку — гроздья сирени казались белыми, только чуть тронутыми пепельным полуцветом.

Пусто пролязгали на Пермь-вторую последние трамваи. Не слышалось больше и стука каблуков на той деревянной лестнице. Незаметно погасли, словно растаяли, пунктиры уличных фонарей. Посвежело. Звезды так и не успели, так и не сумели проклюнуться.

Мы тоже сидели, притихнув. Все вино было выпито, все песни были спеты, все стихи были прочтены. Мы только изредка переговаривались.

Говорили мы о тихом, лежащем ближе к сердцу. Я не могу сейчас припомнить подробностей того разговора. Да и ни к чему это. Просто шел он у нас обо всем и ни о чем, каждый говорил, вероятнее всего, о будущем. И это понятно: война позади, а мы все молоды и верим в свою счастливую звезду. Впереди, как и положено, нам мнилось только доброе и только светлое.

Слова наши медленно и неторопливо перепархивали от одного к другому.

Да дело даже не в словах! Виновата была во всем эта кудесница ночь, эта ночь без тьмы и без лязга, без шума и ветра — теплая, тихая, ровная ночь, когда заря с зарею встретились, когда тишина и полусвет, мягкий и ровный полусвет, не дающий теней…

Где-то сначала робко и неуверенно подала голос птаха. За нею другая, третья. А потом гомонье принялось встречать новый родившийся день дружно, весело, радостно.

Ни о чем не сговариваясь, мы все поднялись и пошли из садика, раздвигая руками тяжелые, влажные, полные цветения ветви. Вышли на пустынную и безмолвную улицу, поднялись по тем самым дощатым тротуарам и скрипучим лестницам на взгорье, пошли по хрустящему гравию — и перед нами под обрывом распахнулась Кама.

Казалось, река застыла, отражая призрачную бегучесть красок недвижимого неба. На тихой воде, нигде не тронутой ни рябью, ни волной, лежали небесные опрокинутые краски — голубые, зеленые, палевые, серые, стальные. Вода курилась еле приметным туманом. На той стороне, в Закамье, таинственно закутанный в безмолвие, далекий и такой близкий, стоял синий лес.

Для меня Кама была просто красивой. А для Олега, моряка, Кама была живой. Говорили ему, наверное, свои слова огоньки бакенов, сигналов, водомеров, все эти зеленые, белые, красные звездочки…

После долгого молчания Олег тихо проговорил:

— Не знаю, почему… кажется, будто это первая моя, совсем первая мирная ночь…

Но так ли в ту пору, как, впрочем, и поныне, все было тихо и мирно на нашей земле и в душах наших? Да и мы с вами — так ли безмятежны были тогда? А и ныне?

Надеюсь, Олег Константинович Селянкин не будет на меня в обиде, если я скажу, что в те давние времена он был куда как более подтянут и строен, чем ныне. Что делать, неумолимые годы берут свое. И осанка не та, и силенки не те…

Но тогда, в дни нашей молодости, он выглядел просто великолепно в своем флотском. Казалось бы, обыкновенная мичманка — но как она сидела на нем! Попробуй другой примерь на себе — куда там! А у него какое-то незаметное движение, чуть приметный наклон на левую бровь — и мичманка красуется, как влитая.

В те первые послевоенные годы солдаты донашивали «на гражданке» свои гимнастерки и галифе. Это была одежда. Обыкновенная одежда, честно заработанная на войне. Наши солдаты принесли на себе свое походное обмундирование.

А поскольку в то скудное послевоенное лихолетье на плечах российского люда было не так-то шикарно, фронтовая гимнастерка долго считалась одеждой номер один.

Однако все великолепие сухопутных мундиров блекло перед блистательным кителем флотского офицера.

И вот флотский офицер читает нам свою рукопись.

Собрались мы, помнится, в старом помещении книжного издательства. В единственной длиннющей комнате с единственным окном насупротив единственной двери. Вдоль казенных стен комната была уставлена неуклюжими разномастными редакторскими столами. За одним из них в тот раз поместили стеснительного автора.

Пришли на чтение, помнится, три ленинградских писателя, задержавшихся у нас, на Урале, в эвакуации. Понабились и мы в эту комнатушку, молодые, однако, как говорится, сочинители со стажем, поскольку имели на своей греховной совести жиденькие, но тем не менее напечатанные произведения.

Морской офицер Олег Селянкин читал отнюдь не капитанским голосом, просоленным морскими ветрами. Не было в том голосе и металлических интонаций. Военный за канцелярским столом даже как-то тушевался, то и дело приостанавливался в чтении, морщась и сам понимая, что в живом звучании иная написанная фраза «не звучит».

Он читал, и, видимо, где-то в глубине души своей его не оставляла забота: стольких людей собрали, оторвали от важных литературных дел… Словом, вел он себя подобно всем другим начинающим авторам, впервые выносящим на широкий товарищеский круг свое литературное детище.

Чтение закончено, начинается обмен мнениями. По неписаным законам, по устоявшимся литературным традициям автор при этом должен только прилежно сидеть, слушать, помалкивать да на ус мотать. Слушать, как другие говорят о твоем собственном произведении. Молча слушать, даже в том случае, если иные доморощенные критики при этом несут явную ахинею. Сидеть и делать заметочки на листочке — для себя. Авось пригодится. На литературных обсуждениях иной раз говорятся и здравые мысли.

И в тот раз все шло как положено: произведение прочтено, критика высказана, автором внимательно и добросовестно записаны замечания о стиле, о языке произведения, о характерах персонажей… Но почему-то одному из выступавших не понравилось описание ночной вылазки моряков во вражеское расположение, короткой и безмолвной схватки лицом к лицу, когда в ход идут лишь руки да ножи.

Критик не поверил в это описание. Он выразил сомнение в достоверности события. Более того, критик, человек сугубо гражданский, попытался уличить автора, фронтовика, в каких-то неточностях.

И тут мы увидели, как в смиренном авторе постепенно пробуждается моряк, десантник, один из той самой легендарной молниеносной морской пехоты, неудержимой и беспощадной.

Отодвинут в сторону листок бумаги с записями. Отложен в сторону карандаш. Немигающие серые глаза устремлены на говорящего очкастого критика. В серых его глазах явственно и зловеще замерцал тот самый металлический блеск.

Пружинистым легким движением он выпрямился. Беззвучно, с кошачьей грацией, встал. Прищурясь, медленно проговорил: «Это очень просто… это делается вот так… левая рука сюда… ребром правой ладони рубящее движение наискось… и все».

Это было моментально. Любо-дорого было видеть, как все это происходило.

А моряк все не унимался в авторе. Моряк заговорил. Он рассказывал, как ловко и бесшумно снять вражеского часового, как продвигаться по ночной лесной тропинке, чтоб ни одна хворостина не хрупнула под ногой. Он рассказывал и изредка показывал с такими тонкими и убедительными подробностями, каких не выдумать.

Мы слушали. Мы опомнились, лишь когда моряк сам спохватился, примолк где-то на полуслове, смущенно кашлянул и совсем уже обыденным, как и полагается, авторским голосом сказал положенное по распорядку:

— А за дельные замечания — спасибо. Учту.

Еще помолчали.

И тогда ленинградский писатель, седой, с усталыми глазами, в которых, казалось, навсегда затаилась неизбывная грусть и печаль, ленинградский писатель, безмолвно просидевший весь вечер в глубоком кресле, поднял седую голову и сказал:

— Олег Константинович, вот так и пишите.

Недавно при случае я спросил его: как, собственно, получилось, что он, офицер запаса, преподаватель речного училища в ту пору, занятый по горло служебными обязанностями, принялся писать?

Вопрос, что и говорить, совершенно наивный, но задан он был мною не без умысла.

И ответ, конечно же, получил точно такой, какой и следовало ожидать: ему захотелось рассказать о друзьях-товарищах и о том, как все это было-происходило. Вот так — и более ничего.

Таково и название его первой книги — сборника рассказов — «Друзья-однополчане»…

Разумеется, «захотелось рассказать». Без такого желания книги не пишутся. Без такого желания, когда взять в руки перо позарез приспичило, писателями не становятся.

Тем более, когда речь идет о войне.

Об этом хорошо сказано в одном из его рассказов: «Нет, видно, войну никогда не забудешь: столько лет прошло с тех пор, а я, как вспомню, будто снова с боевыми товарищами в строю, снова силен и молод…»

Вся его творческая жизнь отдана этой теме. Война и человек на войне. Долг — мужество — подвиг. Негасимое, терзающее пламя. Боль его человеческая и счастье его писательское.

…Все очень просто, предельно ясно и трагически прекрасно в этой короткой истории, маленьком эпизоде большой кровавой войны. Трое, выполняя задание, заведомо пошли на верную смерть, и все трое один за другим погибли в неравной и яростной схватке с врагом. Смерть — штука простая, а на войне и того проще.

Они приняли смерть свою стоя, с оружием в руках.

Их было трое — командир группы старшина первой статьи Лобанов, радист Губенко и матрос Зураб. Глухой ночью высадились они на пустынном каменистом островке и укрылись в развалинах разбитого маяка. Задание было четкое: разведать в минном поле свободный для прохода кораблей фарватер и сообщить координаты командованию. Только тогда путь для нашего победного десанта будет открыт.

А как можно разведать? Лишь по передвижению вражеских кораблей. Но до поры до времени пустынен в этом месте Финский залив. И для разведчиков наступают нудные и напряженные дни и ночи — не смыкая глаз — ожидания. Проходят сутки, вторые… На пятые сутки корабли врага наконец засечены. И тогда в условленный ночной час запиликала рация. Нашим кораблям завтра можно будет двинуться на штурм намеченной цели. Но только подав кораблям световой сигнал с островка, трое смельчаков получат право покинуть свой пост.

Однако фашистские пеленгаторы обнаружили радиопередатчик разведчиков. Надо готовиться к бою. И надо сделать так, чтобы последним из них погиб радист, — если ему тоже суждено погибнуть. Его замаскировывают в стороне от убежища, а Лобанов и Зураб готовятся вдвоем принять бой.

Утром к островку подходят вражеские катера. Завязывается перестрелка. Но слишком неравны силы.

Первым гибнет Зураб. Тупой удар в грудь, липкая кровь, тошнота, минутное забытье…

«Он как сквозь сон слышал треск автоматных очередей, крики, но не мог ничего понять, не мог оторвать головы от камня, казавшегося ему таким мягким и теплым… На какое-то мгновение он увидел немца, поднявшего над ним приклад автомата. Зураб выстрелил в немца, видел, как он упал, и тут вдруг тело его стало невесомым, полетело куда-то…»

Погиб Зураб, застыл в своем тайнике Губенко, час которого еще не пробил. А бой не прекращается. Бой ведет старшина Лобанов. Он продолжает отстаивать свою жизнь и этот затерянный в море клочок родной земли. Из своего укрытия Губенко видит:

«Вдруг над одним из валунов, что лежали на мысочке, приподнялся Лобанов. С лицом, залитым кровью, он несколько секунд стоял, покачиваясь, потом упал, срезанный пулей. К нему бросились два фашиста, начали топтать его тело. Вот тогда Лобанов и встал неожиданно, взмахнул ножом… Но уже мало было сил у старшины: нож выпал из ослабевших пальцев. Один из немцев вскинул автомат и выстрелил. Лобанов зашатался, колени у него подогнулись, и он рухнул на камни».

Стихла стрельба. Обшарив развалины, немцы не нашли более никого. Оставив дозорных, они покидают островок. Постепенно все замирает. Только доносятся до убежища, где затаился Губенко, звуки немецкой губной гармоники… Медленно тянется время. Скоро ли кончится этот нескончаемый день?

И все-таки она пришла, долгожданная ночь. Теперь у Губенко только одна тревожная мысль: чтобы непременно заметили наши корабли луч его фонаря. Только это — и долг его воинский будет выполнен полностью.

Он лежит в укрытии и ждет, ждет… Но вот в мерный рокот морских волн вплетается гул авиационных моторов, моря уже совсем не слышно, это наши самолеты идут обрабатывать цели. А вот во мраке ярко мигающая звездочка. Это наконец корабли. И Губенко направляет навстречу эскадре свой сигнальный фонарь. И тотчас возглас немецкого часового, следом автоматная очередь, пули высекают из гранита искры возле самого укрытия. Обнаружен Губенко, настал его решающий миг.

«Губенко, еще раз посмотрев на фонарь и проверив направление луча, поднялся, напрягся — и камни скатились с его широкой спины… Выхватил из кармана бутылку с зажигательной смесью и разбил ее о камень. Мгновенно вспыхнули обломки ящиков и бочек… На багровом фоне Губенко стал отчетливо виден… Отрывисто прозвучал выстрел немецкой винтовки. Губенко взмахнул автоматом, будто погрозил, и упал в огонь. Языки пламени еще робко бегали по рукаву его черного бушлата, а с моря на островок уже надвигалась громада корабля. Еще мгновение, и она пронеслась дальше. Длинноствольные корабельные пушки были нацелены в ночь».

Коротко, как сумел, пересказал я содержание рассказа Олега Селянкина «Маяк победы». Но вот что примечательно: этот рассказ, как и другие его произведения, — о войне и о мужчинах, и написаны они рукою воина и мужчины.

Олег Селянкин насквозь человек военный. Вся его молодость была отдана военной службе и войне. Он прошел ее всю, от первого дня до последнего. Его военную биографию можно считать похожей на биографии тысяч и тысяч. Ее можно изложить очень коротко, на двух страничках. Но можно и очень подробно, в двух толстых томах.

Они написаны. Это роман, и называется он «Школа победителей».

Недавно я вновь прочел его. Написанный много лет назад по самым свежим фронтовым воспоминаниям, насколько живо звучит он сегодня? Много воды утекло с той поры, как закончилась война, жизнь принесла нам возможность поглубже разобраться в делах и днях минувших, в своих думах и чувствах, насколько же верен настрой романа нынче?

Мы многое как бы заново поняли за эти годы, смогли глубже разобраться в существе минувших грозных событий, а время, как это положено, сделало немало переоценок ценностей. Умудренными жизнью и временем, повзрослевшими и много понявшими глазами смотрим мы ныне на минувшее, на причины наших первоначальных военных неудач и на истоки наших побед. Время и прожитые годы сделали свое дело. Насколько же современно звучание романа? Не много ли в нем наивностей, а то и просто ошибок в оценке исторических событий, порожденных слишком короткой дистанцией, на которую удалился автор, рассматривая и осмысливая минувшие события?

С внутренней тревогой принялся я перечитывать роман. Опасения, к счастью, оказались напрасными. Были, разумеется, в книге и наивности, и заблуждения. Да и как же иначе, посудите. Мы слишком опалены были жарким военным пламенем, слишком остры и болезненны были раны воспоминаний, к той поре они еще не успели как следует зарубцеваться.

И, конечно же, вспоминалось начинающему автору, бывшему моряку, капитан-лейтенанту запаса, в первую очередь свое, личное, пережитое. То, что видел своими глазами, то, что делал своими руками, те пути-дороги, что прошел он сам, те друзья-товарищи, бок о бок с которыми воевал. Странно, если бы в первой книге было по-иному. Это ведь так естественно: роман — как выражение своего личного фронтового опыта.

Но, всего лишь песчинка в военной буре, ты в то же самое время и неотделимая частица этой бури. Но все, что происходило с тобою, происходило и с другими — легионом таких же, как ты. И твой личный опыт, твое понимание войны — это в той же мере общий опыт и общее понимание — на ту пору и на ту обстановку.

Олегу Селянкину удалось главное, а именно то самое, в чем он силен: живописание людей подвига. А подвиг не стареет и не тускнеет, со временем он разгорается ярче. Роман живет потому, что в нем действуют, живут и воюют люди большого мужества, готовности к подвигу во имя Родины. Олег Селянкин рассказывает нам истоки этого патриотизма. Он рассказывает, почему и как мужают его герои и почему его герои именно советские.

Наверное, уместно будет припомнить, что первоначально, в черновой рукописи, когда роман был только задуман и вынашивались его идейные концепции и написано было еще очень немного страниц, он носил название «Качественный анализ стали». Это для автора был как бы ориентир. Этой своей темой он перекидывал мостик между двумя поколениями. Сабельным поколением Павки Корчагина, в боях гражданской войны показавшим, каким путем закалялась сталь советского мужества и миропонимания, и броневым поколением, испытание твердости которого произошло в пламени войны Отечественной.

Собственно, эта тема звучит и в остальных его книгах о войне — сборнике рассказов «Когда труба зовет», в повести «Есть так держать!». В свое время Олег Селянкин опубликовал роман «Быть половодью» — там тоже война и тоже солдатские судьбы — трудные, порой извилистые, но всегда мужественные и ведущие к торжеству правого дела.

Наука побеждать и умение побеждать. Испытание нравственных качеств советского воина, и испытание того социального строя, что взрастил этих воинов.

В конечном счете, мало иметь оружие, надо быть достойным его.

В произведениях Олега Селянкина почти нет так называемого подтекста, к нему он прибегает лишь в исключительных случаях. Главное для него — динамика действия, стремительное развитие сюжета и фабулы. Действие, действие, действие — вот к чему стремится писатель, и это, надо отдать должное, почти всегда ему удается. В его книгах люди ходят, говорят, спорят, преодолевают препятствия, выполняют боевые задачи, стреляют, убивают, — их убивают, и они убивают, — и все это в вихре военной обстановки, военных событий.

На войне сражаются мужчины — в книгах Олега Селянкина тоже мужчины, солдаты решительного склада характера. Встречаются, разумеется, в его книгах, как и на войне, изредка женщины. Но как немного значат они для развития действия, для участия в мужских судьбах! Женщина зачастую появляется лишь затем, чтобы с особой силой и блеском мог проявиться бойцовский характер героя, характер мужчины. Это мужское начало настолько органично и прочно ложится в основание всего произведения, что при первом прочтении, как говорится, с ходу, и не заметишь, что на страницах говорят, спорят, стреляют и умирают только мужчины, мужчины, мужчины.

Олег Селянкин пишет сдержанно и просто. Его герой — это в первую очередь человек воинского долга, воинской чести, воинского подвига. Но какой внутренний накал скрывается за сдержанностью и простотой!

«Мы вгрызаемся в каменистую землю из последних сил. Нам приказано здесь удерживать немцев целый день, только с наступлением ночи мы имеем право отойти. И это будет так, ни минутой раньше мы не тронемся с места».

Тяжелая обязанность — воевать и стрелять, стараясь при этом остаться в живых, но это железная необходимость.

Все остальное придет, когда будет добыта победа.

Они немногословны, его герои, они боятся и стесняются громких слов, так же как и боятся слов нежности. Они прячут их. Что при случае могут позволить они себе — так это извечную и неистребимую соленую моряцкую шутку. Но и шутка порой призвана лишь к тому, чтобы за нею скрыть свое робкое душевное смятение. Внешняя грубоватость зачастую служит лишь защитным панцирем от окружающих — да и от самого себя. Они воюют со стиснутыми зубами.

Так что же, в самом деле, совсем несвойственны этим суровым морякам простые человеческие слабости и обычные человеческие чувства? Да нет, просто они, эти чувства, лишь ждут своего часа. И проявляются они не в словах, а в деле и поступках, порой будто бы мелких и незначительных. Как и положено, нежность и внимание прорываются будто бы внезапно. И, конечно, в первую очередь вниманием и любовью дарят моряки ребенка, женщину, товарища. Отдать им последнее, что у тебя есть, помочь, выручить в беде и трудности — таков у Олега Селянкина его моряк, его герой.

Герои книг его, как и в жизни, немногословны потому, что они слишком много видели, слишком много пережили и слишком много поняли.

Когда хоронят павших в бою товарищей и на некрашеном обелиске с жестяной звездочкой перечисляют химическим карандашом имена погибших, кто ведет над могилой друзей длинные речи?

Такова проза Олега Селянкина.

Долг — мужество — подвиг.

Можно по-разному относиться к такой писательской определенности. В ней и слабость его, художника, но в то же самое время, в этом я убежден, несомненная сила его, художника. Он умеет убеждать. Взгляд его писательский направлен точно и верно, как сквозь прицельную рамку винтовки. Глаз верен, рука тверда, а выстрел, который грянет вслед за прицелом, — безошибочен.