Место проведения стадионного спринта, первого и главного олимпийского состязания, неоднократно менялось в первые несколько столетий существования этой традиции атлетического фестиваля. К IV веку до н. э. забеги проводились уже за пределами главного святилища, вдали от древних алтарей, посвященных герою и богу. Беговая дорожка стадиона была перенесена на свое нынешнее место – в неглубокую котловину с зелеными травяными склонами с трех сторон.

Здесь греки сидели на траве, наблюдая за соревнованиями. Здесь сидел Аристотель, когда смотрел игры. Аристотель находился среди толпы примерно в 45 000 зрителей, большинство или все из которых были мужчинами. Лишь одна взрослая замужняя женщина официально имела право присутствовать на состязаниях – жрица Деметры, богини урожая. Жрица сидела на особом месте – мраморном алтаре богини – сбоку от стадиона, примерно на середине беговой дорожки. Возможно, что молодые женщины, особенно если они были помощницами жрицы, тоже присутствовали на играх, но свидетельства на этот счет неясны.

Примерно через четыреста лет после смерти Аристотеля в Олимпию прибыл путешественник из римской колонии Малая Азия, писатель, оставивший не имеющие себе равных в подробности описания этого места, его статуй, памятников, истории и мифов. Большая часть наших знаний о древних Олимпийских играх происходит из трудов этого человека – Павсания.

Когда Павсаний посетил Олимпию во второй половине II века н. э., атлетические соревнования, проводившиеся раз в четыре года, продолжались уже тысячу лет без перерыва; но Греция с тех пор изменилась. Завоеванная Римом, она стала провинцией Римской империи – самой престижной из возможных.

В высших кругах римского общества люди соревновались в том, кто сможет больше походить на грека. Быть похожим на греков означало быть легитимным, солидным, уважающим историю.

В лучших римских школах, по-прежнему называвшихся гимнасиями, ученики учились говорить на диалекте греческого, на котором общались афиняне за 700 лет до того. (Павсаний писал свою книгу о путешествиях на этом диалекте.) Они также изучали технику физических упражнений и методы ухода за телом у двух разновидностей специалистов – тренеров и врачей, чье соперничество поддерживало и углубляло существовавшую издревле напряженность между атлетикой и медициной.

Чарльз Стокинг перевел многое из написанного Павсанием об Олимпии. Некоторые места кажутся почти мистическими – текст словно становится точкой соприкосновения далеких эпох. Однажды в Олимпии мы со Стокингом говорили о Томасе ДеЛорме, о том, как его прорывные медицинские эксперименты с силовыми тренировками в армейском госпитале выросли из его личного опыта: в юности он тренировался с тяжестями, чтобы восстановиться после ревматической лихорадки. История ДеЛорма напомнила Стокингу один фрагмент из работы Павсания, и к следующему утру он перевел несколько строк о человеке по имени Гисмон, некогда побеждавшего на Олимпиаде в пятиборье.

«Говорят, что еще мальчиком Гисмон страдал от „течения“ в нервах, – писал Павсаний (греческое слово для обозначения „течения“ – „ревма“, rheuma), – и он тренировался в пятиборье, чтобы вырасти здоровым мужчиной и избавиться от болезни благодаря своим трудам. Так его тренировки привели его и к знаменитым победам на играх».

По утрам в Олимпии, а иногда и вечерами, когда археологический комплекс пустеет, освобождаясь от толп туристов, а Стокингу выпадает возможность ненадолго отвлечься от обязанностей по организации конференций, он спускается к древнему стадиону и пробегает спринт по античной дорожке. Иногда один, иногда – с женой и маленькой дочерью Стеллой. Это правило, которому он неизменно следует, находясь в Греции: если он посещает древнее святилище и в нем есть беговая дорожка, он обязан пробежать по ней – и обязательно спринт.

Когда я прошу его объяснить, почему ему нравится бегать по древней дорожке, Стокинг смеется и слегка смущается. «Дай мне секунду», – говорит он и замолкает секунд на десять.

Затем он повторяет то, что уже говорил, проводя экскурсию для большой группы по руинам святилища Олимпии: «Точка соприкосновения между нами и древними людьми – это то, что у всех нас есть тела. Знаешь, я иногда шучу: я еще не встречал человека без тела. Конечно, телесный опыт древнего грека был совсем иным, чем наш, – то, как они его воспринимали, как говорили о нем: многое отличается. Но физическое тело остается более или менее тем же. И бег по этой дорожке – это максимально близкое приближение к религиозному опыту древнего грека».

Он продолжает: «Почти в каждом святилище есть беговая дорожка. Многие преуменьшают ее значение. Они утверждают, что для древних греков все было религиозным, поэтому спорт не имел особого сакрального смысла. Но я категорически с этим не согласен. В нем есть что-то уникальное. Неспроста дорожки находятся именно в святилищах и редко встречаются в других местах. Через физическую практику атлеты получали доступ к ощущению потенциала, и это ощущение проецировалось на безграничные возможности богов. Так что ты, будучи атлетом, временно приобщаешься к этому – чувствуешь, каково это – бежать быстро. А теперь представь, что ты бог, у которого нет предела скорости. Для древнего грека бег или участие в состязаниях – это причастность к божественному потенциалу. Так что для меня бег по древнегреческой дорожке, где они приобщались к этому, позволяет мне тоже разделить этот опыт – но уже на третьем уровне удаленности.

Первый уровень – это бог, его скорость или его сила, его физические возможности. Второй уровень – атлеты, которых сравнивали с богами в их скорости и умениях: это они приобщаются к божественному потенциалу. И именно поэтому спортивные состязания проходили на дорожках в святилищах – потому что это форма божественного участия в этих способностях».

«Третий уровень, – говорит Стокинг, – это наша с вами жизнь – его, ваша и моя – прямо сейчас».

«Быть в святилище в качестве туриста – для начала просто осознавать, что здесь когда-то бегали древние атлеты, уже невероятно, правда? Ты начинаешь чувствовать что-то, связанное с их опытом. Даже если это лишь романтическая реконструкция, в этом что-то есть. Просто быть здесь – это одно. Но заставить свое тело повторить те же движения и механику, которые ощущали древние атлеты – значит подойти максимально близко к тем чувствам, что испытывали они. Потому что биологические процессы, которые происходят при беге или занятиях борьбой, не изменились за столетия: пульс, АТФ, гликолиз. И порог лактата при длинных забегах – что, конечно, бывает болезненно. Ты можешь это прочувствовать.

И ты чувствуешь это с точки зрения древности, а не только со своей личной. И это придает спорту совершенно иной контекст, отличный от современного. Потому что, знаешь, предполагается ведь, что бог не чувствует накопления молочной кислоты. Так что ты можешь приобщиться к божественному и в то же время через это приобщение почувствовать свои собственные пределы по сравнению с божественными».

Позже, размышляя над его словами, я осознбю, что это был своего рода рефрен. Когда Чарльз Стокинг бежит по древней дорожке – боги здесь.

* * *

Одним поздним утром в Олимпии, через несколько часов после утренней тренировки, Стокинг возвращается на археологический участок, на этот раз с десятками студентов. Студенты тоже хотят пробежаться по древней дорожке. Они хотят бежать там, где бегали древние атлеты.

Тем, кто давно не бегал, Стокинг дает предупреждение и совет. «На этой дорожке, наверное, было больше порванных подколенных сухожилий, чем на любой другой в мире, – говорит он. – Все вдруг чувствуют прилив вдохновения и начинают бежать без подготовки. С ужасной техникой. Так что я рекомендую сначала размяться».

После этих слов студенты оживляются. До этого они казались просто глазами и ушами. Их тела можно было бы представить блуждающими «столпами с мозгом», с участливым вниманием скользящими за спиной учителя. Но после его намека на разминку большинство начинает менять позы, превращаясь в подвижные, вертящиеся центры рычагов-конечностей – делая высокие махи ногами, крутя бедрами, бегая на месте и подпрыгивая, – в то время как Стокинг говорит им: «Только подумайте, люди бегали по этой дорожке больше двух тысяч лет назад. А теперь по ней бежите вы. И то, что происходит с вашими ногами и легкими, происходило и с их ногами и легкими. Но, возможно, они воспринимали это иначе, чем вы».

Он собирает студентов у дальнего конца дорожки. Затем обходит группу, чтобы все повернулись к нему лицом и, что важнее, к руинам святилища, разбросанным позади него. Как в древних ритуалах жертвоприношений перед состязаниями, говорит он, они будут бежать «к священному, а не прочь от него».

Стокинг начинает отсчет… и когда он кричит «Марш!», группа новоявленных спортсменов срывается с места, изо всех сил пытаясь прийти к финишу первыми – один крепыш даже бежит босиком, – но большинство бежит спокойнее и финишную черту встречает всплеском смеха. Смех разный по тону – расслабленный и вымученный, смущенный и раскрепощенный, – студенты улыбаются, и после забега кажется, что им чуть комфортнее в своей коже и рядом друг с другом.

Перемена в настроении едва заметна, но реальна. Как будто все, что нужно для того, чтобы стать чуть ближе друг к другу, – это усилия, дыхание и пот, пробившийся от совместных попыток быстро двигаться куда-то сообща.

Стокинг хотел бы, чтобы забег прошел немного иначе.

«Если бы все зависело от меня, я бы сначала заставил всех студентов освоить правильную технику спринта, прежде чем они выйдут на дорожку, – говорит он. – Потому что есть большая разница между тем, когда кто-то просто пытается бежать быстро, и теми ощущениями, которые ты испытываешь, когда тебя несет вперед правильная механика движений».

Эффективная биомеханика, говорит он, может приблизить опыт бега по этой дорожке чуть ближе к божественному благодаря «отсутствию усилий. Многие великие атлеты после выдающихся выступлений говорят, что чувствовали, будто не они контролировали процесс, а словно их что-то вело вперед. Отчасти это техника. А отчасти – опыт, почти выходящий за пределы телесного, не подчиненный воле. И это можно полностью прочувствовать в религиозном святилище, смысл существования которого именно в этом».

Затем он слегка смягчает свою точку зрения. «Может быть, – добавляет он с некоторой веселостью, как бы отстраняясь. – В смысле, это нельзя убедительно доказать в академической статье».

Но он может утверждать на основе доказательств, что древние атлеты знали ту же технику спринта, которую он практикует и преподает; и в другой день, во время очередного посещения музея, он это делает.

«Я уже рассказывал вам о биомеханическом изображении спринта на панафинейских амфорах? Оно идеально точное», – говорит он. Как стоп-кадр из видео о правильной беговой технике, снятой сегодня. Амфора – это тип греческой вазы, большой сосуд для хранения, около 75 см в высоту, с ручками по бокам узкого горлышка. Панафинейские амфоры были призами для победителей атлетических соревнований на Панафинейском религиозном фестивале, где Афины и их союзники приносили жертвы Афине, богине – покровительнице города.

Ценность приза была не в самом сосуде, а в его содержимом: почти 40 литров оливкового масла, больше 10 галлонов. Победитель в стадионном беге, вероятно, получал 80 таких амфор. Согласно расчетам Дэвида Янга, сделанным им в книге «Олимпийский миф греческого любительского спорта» (The Olympic Myth of Greek Amateur Athletics), общая стоимость приза за победу в стадионе могла быть эквивалентна примерно 185 000 долларов в современной валюте. Победа в стадионе или в любом другом состязании на Панафинейских играх, пишет Янг, «приносила заметно больше денег, чем целый год работы».

Любимая панафинейская амфора Стокинга украшена изображением пяти бегунов – обнаженных и босых. Описывая рисунок, он перечисляет сильные стороны их спринтерской техники: «Постановка стопы на подушечку спереди. Работа рук. Работа коленей». И он слегка имитирует движения. «Никто не бежит с пятки на носок, – отмечает он. – Изображение стилизовано, но очевидно, что они понимали суть».

Древнегреческие бегуны понимали то, что в 2010 году подтвердил эволюционный биолог Дэниел Э. Либерман: бег босиком может быть гораздо безопаснее для тела, если приземляться на переднюю часть стопы, а не на пятку. Данные, собранные Либерманом и его коллегами, показали, что каждый шаг с приземлением на пятку создает на 300% больше ударной нагрузки на суставы по сравнению с бегом на передней части стопы. Поскольку такое приземление снижает пиковую вертикальную нагрузку, исследователи предположили, что эта техника может помочь бегунам уменьшить риск травм от повторяющихся нагрузок, таких как подошвенный фасциит.

«Вы никогда не увидите бега с пятки на носок на древнегреческой вазе», – говорит Стокинг с тем благоговейным облегчением, которое возникает, когда находишь предмет искусства, отражающий твой собственный взгляд на мир.

* * *

Понимание Стокингом биомеханики спринта, изображенной на греческой керамике, как и его интерпретация божественно данной силы в греческих эпических поэмах, основаны на его опыте и знаниях в области физической подготовки, что крайне полезно при изучении древней атлетики, поскольку литературные источники полны пробелов. «Самая большая сложность в изучении древней атлетики – это нехватка источников», – говорит Стокинг. Большая часть современных знаний о древнегреческой атлетике состоит из умозаключений, сделанных на основе упоминаний о ней в работах по другим темам, таким как философия, политика и медицина.

Те немногие древние тексты, которые посвящены атлетике, обычно краткие, хвалебные и в своей массе концентрируются на самых благоприятных исходах: например, это надписи на постаментах статуй победителей или хвалебные стихи, сочиненные по случаю их спортивных побед. (Лирическая поэзия расцвела как искусство, когда поэты писали об атлетах – они пытались запечатлеть их мимолетные победы в слове навечно.) Единственное дошедшее до нас подробное описание физической тренировки из античных времен – это схематичное изображение приемов борьбы, нацарапанное на фрагменте папируса.

Учебники по тренировкам вскользь упоминаются в текстах на другие темы, так что мы знаем, что они существовали – и их было много, по узкоспециализированным вопросам. В своей книге «Атлетика и литература в Римской империи» (Atheltics and Literature in the Roman Empire) классицист Джейсон Кениг пишет, что многие такие руководства «по-видимому, были довольно сложными и требующими эрудиции и некоторые из них могли быть схожи по форме» с медицинскими текстами. Согласно Кенигу, «у нас есть свидетельства существования трактатов, посвященных разным разновидностям пота и усталости», но все эти книги утеряны.

Со времен Античности сохранился всего один длинный текст, полностью посвященный атлетике, – это неполный трактат о тренировках, датированный III веком н. э. под названием «Гимнастика». Большую часть времени с момента его написания он оставался малодоступным и малоизвестным. Первый полный перевод «Гимнастики» на современный язык был опубликован в 1858 году на французском. Немецкая версия последовала в 1909-м. Первый полный английский перевод появился лишь в 1936 году в журнале для преподавателей физкультуры. В последующие десятилетия вышли переводы на другие языки – новогреческий, итальянский, испанский, шведский, – но прочесть всю «Гимнастику» по-английски без труда стало возможным только в 2014 году, когда перевод Джейсона Кенига был опубликован в двуязычном формате Loeb Classical Library – с греческим и английским текстом на соседних страницах в зеленом томике с твердой обложкой, умещающемся на ладони.

Примерно в то же время, независимо от Кенига, Чарльз Стокинг завершал собственный полный перевод «Гимнастики» в рамках другого проекта. Вместе со старшей коллегой Сьюзен Стивенс, профессором классической филологии в Стэнфорде, он собрал множество фрагментарных текстов о древней атлетике в однотомный сборник источников «Древнегреческая атлетика: основные источники в переводе» (Ancient Greek Athletics: Primary Sources in Translation).

Большинство подобных антологий организованы по тематическому принципу: например, отрывки о беге или борьбе собраны вместе, независимо от времени их написания – будь то 600 год до н. э. или 400 год н. э. Такие сборники удобны для поиска деталей по конкретным темам, но они же могут затушевать сложную эволюцию древней атлетики, создавая такое впечатление, будто все происходило в некоем размытом «древнем» времени.

Стокинг и Стивенс подошли к составлению своего сборника иначе. Они организовали его хронологически, и, как говорит Стокинг, «самое любопытное в этом – ты начинаешь замечать, как повторяются определенные темы и подхватываются формулировки. Например, дуализм души и тела, который буквально пропитывает дискурс» об атлетике после эпохи Платона и Аристотеля.

Работая над книгой в качестве редактора, Стокинг с растущим интересом изучал концепцию разделения души и тела. «Большинство людей сегодня принимают дуализм как данность и считают его универсальным», но это ошибочное предположение, говорит он. «У дуализма души и тела есть история. А раз у него есть история, значит, это не изначальные категории». Разум и тело – отнюдь не отдельные, объективные реальности, это продукт длинной череды решений, принимавшихся многими людьми на всем протяжении истории.

* * *

Студенты в Олимпии спустя несколько часов после забега по древней дорожке собираются в аудитории, чтобы послушать лекцию Чарльза Стокинга об этой череде решений. Античные тексты об атлетике помогли сформировать идею дуализма души и тела, и даже сейчас язык этих древних текстов продолжает влиять на «саму материю наших тел», – говорит он.

За кафедрой Стокинг нажимает клавишу на ноутбуке, и проектор выводит на стену за ним заголовок новости из The Guardian, выведенный заглавными буквами, и он зачитывает вслух: «Как физические упражнения улучшают работу мозга». Затем он задает вопрос: «Почему это считается сенсацией, если связь между умственной и физической тренировкой, как мы знаем, восходит к Древней Греции?»

Его краткий ответ звучит так: «Очень долгая история эволюции языка противопоставляет разум телу» – языка, который тоже берет начало в Древней Греции, где, как упоминалось ранее, разум и тело назывались psychē и sōma.

Более развернутый ответ требует обращения ко всему диапазону опыта и образования Стокинга – академического и спортивного: от телефонных разговоров со старшим братом Дэмианом о Платоне в годы учебы в старшей школе до травм, полученных на занятиях пауэрлифтингом после колледжа и работы над переводом «Гимнастики». И все начинается с Гомера – с напоминания о том, что у Гомера psychē и sōma были едины и разделялись только в контексте смерти, на похоронах.

Затем Стокинг переносится на несколько веков вперед – ко временам Платона. По его словам, мировоззрение Платона определялось жесткой границей между psychē и sōma. Хотя не все разделяли эту точку зрения, идея этого разделения в итоге легла в основу греческого образования. Но даже Платон, не считавший атлетическое тело (или любое тело) ценным само по себе, рассматривал атлетические тренировки как важнейшую форму телесного знания и, следовательно, как один из столпов образования.

Ученики гимнасий поддерживали psychē и sōma в отличном состоянии ради блага города и мощи его военной силы – в ту же эпоху оформилась и другая дисциплина: медицина, посвященная профилактике и лечению болезней sōma. Платон считал медицину другим важнейшим аспектом познаний о теле, равноценным атлетике.

Во время лекции в Олимпии Стокинг напоминает студентам, что атлетика не была основной темой ранних медицинских трудов, а когда о ней все же писали, ее порой осуждали. Трактат о питании гласит: «Атлетическое сложение неестественно, здоровое состояние предпочтительнее». Сборник афоризмов утверждает: «Для тех, кто занимается гимнастической подготовкой, пиковая форма опасна, если достигла предела». Для тренера или атлета это были, должно быть, провокационные слова.

«И вот здесь мы начинаем наблюдать переход, – говорит Стокинг. – Между медициной и атлетикой начинается соперничество» – соперничество идеалов телесного состояния. Медицина стремилась к сбалансированному, стабильному здоровью, тогда как атлетика ценила пиковую форму, ведущую к победам в соревнованиях.

Стокинг продолжает: «Что следует за пиком? Спад». По этой причине в ранних медицинских трудах пиковая форма «не может считаться жизнеспособным определением здоровья».

В своей лекции Стокинг снова совершает прыжок во времени – на пятьсот лет вперед – и оказывается в Римской империи. В I веке н. э. философы-стоики в Риме по-прежнему называли тело и разум sōma и psychē, но значение этих слов продолжало эволюционировать.

Если Платон считал душу чисто духовной материей, стоики утверждали, что души также обладают материальным качеством. По мнению некоторых стоиков, действия тела влияют на то, чем становится душа. Следовательно, рассуждали эти философы, атлетика может быть практикой души. Атлеты могли участвовать в самой высоко ценимой философской практике именно как атлеты – не по аналогии, а на деле. Тренировка могла быть «ковкой души».

При условии, что атлеты тренируются осознанно.

Поскольку душа обладает материальным качеством, писали некоторые стоики, разум и тело имеют ограниченные ресурсы. Философ Сенека, например, предостерегал, что тот, кто проводит слишком много времени в гимнасии, пренебрегая изучением философии, «здоров так же, как здоров безумец или сумасшедший». Сенека проводил резкую грань между здравомыслящим философом и человеком, тренировавшим только тело, называя последнего «буквально психически неуравновешенным», – замечает Стокинг.

Худший вид тренировки – самый опасный для духа – по словам Сенеки, написанным им в письме к другу, – это наращивание мышечной массы:

Упражняться, чтобы руки стали сильнее, плечи – шире, бока – крепче, – это, Луцилий, занятие глупое и недостойное образованного человека. Сколько бы ни удалось тебе накопить жиру и нарастить мышц, все равно ты не сравняешься ни весом, ни силой с откормленным быком. К тому же груз плоти, вырастая, угнетает дух и лишает его подвижности.

Стокинг перефразирует основную мысль Сенеки, чтобы подчеркнуть ее: «Физическое наращивание массы, материальной массы и мускулов, каким-то образом подавляет сам разум и дух, словно отягощая их». В качестве отступления Стокинг рассказывает студентам, что, когда он учился в колледже, его дед говорил, что поднятие тяжестей может сделать грудные мышцы молодого человека настолько большими, что это повредит его способность дышать, – заблуждение, которое звучит настолько в духе Сенеки, что заставляет студентов смеяться.

В стоицизме дуализм души и тела перестал быть метафорическим, каким он был у Платона. Труды стоиков, таких как Сенека, знаменуют «начало враждебности между разумом и телом, – говорит Стокинг, – хотя одновременно с этим они пытаются продвигать определенные виды тренировки тела».

Примерно сто лет спустя Гален стал самым известным врачом со времен Гиппократа, самым амбициозным исследователем биологии со времен Аристотеля и одним из самых пламенных ораторов Античности. Гален был доминирующей фигурой в римской имперской культуре споров, где толпы собирались на публичные дебаты, предполагавшие долгие, страстные, сложные речи на многие темы, такие как медицина, наука, философия и искусство. Аргументы Галена сохранились в ста пятидесяти дошедших до нас книгах (хотя он написал вдвое больше), и этот корпус работ сформирован его главным убеждением – здоровье заключается в балансе противоположных качеств, таких как горячее и холодное, влажное и сухое.

Вторя Платону, Гален утверждал, что медицина и атлетика – это две формы одного вида мастерства, которое поддерживает тела в хорошем состоянии. Гален называл это всеобъемлющее мастерство «здоровьем» и заявлял, что медицина, а не атлетика доминирует в этой области.

Это было нечто большее, чем интеллектуальное и философское утверждение. Для Галена, как и для других врачей того времени, это был вопрос профессиональной саморекламы. Хотя «врачи и тренеры часто работали вместе в рамках постоянно расширявшейся культуры гимнасийного образования в имперском Риме, – как писал Стокинг, – врачи и тренеры также, казалось, рассматривали друг друга как прямых конкурентов в области знаний о теле».

Атлетика – это противоположность здоровью, говорил Гален, потому что атлетические тренировки порождают дисбаланс, в том числе «избыток плотной плоти и большое количество крови». Как и Сенека, Гален считал наращивание массы самым отвратительным аспектом атлетической подготовки, губительным для всей личности, тела и души.

Когда Гален говорил о наращивании массы, он в меньшей степени рассуждал об упражнениях и в большей о том, сколько еды поглощают атлеты. В одной книге Гален писал, что употребление большого количества пищи проталкивает лишнюю кровь в вены, нагревая тело до состояния дисфункционального дисбаланса, что приводит к ужасным сценам:

…некоторые теряли голос, другие – зрение или становились парализованными и полностью калеками из-за своего неестественного размера и массы, которая блокирует естественно горячий воздух и выдох. Наименьший вред, который некоторые из них испытывают, – это разрыв кровеносного сосуда с последующей рвотой или кровохарканьем.

В другой книге Гален не стеснялся в выражениях. «Теперь всем очевидно, – заявлял он, – что атлеты никогда не участвовали в благах души, даже во сне. Во-первых, они не знают, есть ли у них вообще душа, настолько они лишены знания ее разумной природы». Его слова снова звучали как слова Сенеки, когда он добавлял: «Постоянно занятые увеличением массы плоти и крови, они имеют душу, которая полностью угасла, словно под грузом грязи. Такая душа не способна ясно мыслить, но безрассудна, подобно неразумным животным».

Труды Галена о душе, по словам Стокинга, «известны своей двусмысленностью. В своих работах Гален часто неоднозначен в том, что именно представляет собой psyche, и тем не менее это не мешает ему снова и снова говорить о ней и ее связи с soma в своих трудах».

Гален перенял философские и медицинские традиции, которые, как уже обсуждалось, приписывали душе две основные функции: познание и произвольное движение. Философ Р. Дж. Хэнкинсон отмечает, что «одно из самых ранних сохранившихся философских описаний души принадлежит врачу: Алкмеону Кротонскому», который считал, что «душа бессмертна, потому что она всегда движется». Позже идея Алкмеона была интерпретирована многими на разный лад, но основная концепция оставалась прежней: движение имело священный характер. Это убеждение оживляло труды Галена об атлетике, так же как священность коленей оживляла батальные сцены с участием воинов в «Илиаде».

Стокинг говорит: «Гален не против физической активности в целом, но только против институционализированных форм спортивной подготовки своей эпохи». Гален звучал прямо-таки восторженно, рассуждая об упражнениях в небольшом труде под названием «Упражнения с маленьким мячом». Упражнения с мячом лучше любой другой формы упражнений, писал Гален, потому что эта деятельность «способна принести пользу душе во всех отношениях и тренирует все части тела равномерно».

Упражнения с маленьким мячом также имеют большую социальную ценность, говорил Гален, потому что они развивают качества, необходимые для компетентного военного командования. «Говоря прямо, необходимо, чтобы генерал был хорош и как страж, и как вор. Это самая важная часть его мастерства, – писал Гален. – Есть ли другое упражнение, которое так же хорошо приучает охранять то, что получено, возвращать то, что ранее утрачено, или предугадывать мысли противника?» Многие другие упражнения «имеют противоположный эффект, делая людей медлительными, сонными и тяжелыми в мыслях», – утверждал он, указывая на элитных атлетов, таких как участники олимпийских соревнований, которые «продвигают наращивание плоти, а не тренировку для достижения совершенства». Затем Гален вернулся к своей излюбленной теме: «Многие настолько раздулись, что не могут дышать без затруднений». Большие, массивные атлеты никогда не смогут стать хорошими генералами, добавил он с пафосом. «Скорее можно ожидать этого от свиней, чем от таких людей».

Но, восхваляя тех, кто упражняется с маленьким мячом, как отмечает Стокинг, «Гален настаивает, что psyche и soma действительно взаимозависимы».

Упражнения с маленьким мячом в описании Галена – это ключ к здоровью: благо и бальзам для разума и тела, для отдельных индивидов и для общества в целом. Контраст с тирадами Галена против атлетических тренировок, связанных с наращиванием массы тела, не мог быть более резким; и для большинства из нас сегодня этот контраст, вероятно, звучит знакомо.

Долгое время многие относились к упражнениям так же, как это делал Гален, склоняясь к тому, чтобы рассматривать физическую активность в спектре, где на одном краю развлечения, такие как упражнения с маленьким мячом, а на другом – спорт, такой как борьба. Многие из нас, так же как Гален, по крайней мере в какой-то степени или время от времени склонны делать вывод (даже если при более глубоком размышлении мы отвергаем эти предположения), что люди на развлекательной стороне спектра – менее габаритные и более худые, ловкие и подвижные – вроде как умнее или здоровее, чем люди более массивные, тяжелые и сильные.

Дихотомии, структурирующие такие древние и в то же время современные взгляды на физические упражнения и активности, запирают нас в рамках культурных предубеждений, и это может происходить даже тогда, когда мы как индивидуумы прилагаем согласованные усилия, чтобы сопротивляться им. Во время выступлений Чарльза Стокинга в Олимпии, когда я услышал, как он читает выдержки из тирад Галена против атлетических тренировок, связанных с наращиванием массы тела, я думал, что это тирады против тренировок для наращивания мышц. Я не соглашался сознательно с тем, что говорил Гален, но предположил, что, в сущности, понимаю, что он имеет в виду, потому что все это звучало так похоже на распространенные суждения о больших мышцах, которое я слышал всю жизнь. После того как я вернулся из Олимпии и прочитал некоторые труды Галена о мышечной анатомии и функции – особенно его описания роли мышц в произвольном движении, – я стал настороженнее в отношении этой взаимосвязи.

Я стал настороженнее из-за вопроса, поднятого ранее, – вопроса о том, что конкретно Гален подразумевал под мышцей. Чтобы кратко повторить ответ на этот вопрос: хотя научные труды Галена о мышцах по современным меркам точнее, чем сохранившиеся работы его предшественников, Гален также допустил то, что современные физиологи назвали бы категориальной ошибкой. Как и Аристотель, и Платон до него, Гален принижал значимость мясистых средних частей мышц – их брюшки – как играющих лишь пассивную или второстепенную роль в движении. Когда Гален смотрел на большие мясистые мышцы борца, он видел мягкую набивку и изоляцию, тогда как ученые более поздних эпох увидели бы сокращающуюся ткань, необходимую для осуществления движения. Гален полагал, что мышца выполняет свою работу по перемещению нас в пространстве вопреки той своей части, которая, как теперь считают ученые, выполняет большую часть этой работы.

Учитывая все это, ответ на вопрос Чарльза Стокинга о древних и современных телах – «Одинаковы ли они?» – в контексте мышц и взглядов Галена на них, кажется, отрицательный.

Основываясь на своем понимании анатомии и функции мышц, Гален имел основания осуждать атлетические тренировки, направленные на наращивание массы. Возможно, именно в этом заключалась его настоящая и серьезная претензия к тяжелоатлетам и их тренерам: избыток менее важной части мышцы мешает душе выполнять ее предназначение.

Некоторые элементы личной истории и опыта Галена дают более широкий контекст для понимания его яростных обличений массивных, мясистых тел тяжелоатлетов и поднимают новые вопросы о его суждениях. Первым местом работы Галена в качестве врача была школа гладиаторов, располагавшаяся в его родном городе Пергаме, что на западе современной Турции (ныне там находится город Бергама). Тогда ему было около тридцати.

«Гладиаторы были массивными мужчинами, откормленными на особой высокоуглеводной вегетарианской диете», – пишет античный историк Сьюзен П. Маттерн. Диета гладиаторов и крупные тела, которые она помогала формировать, способствовали рождению уничижительного прозвища. Римляне называли гладиаторов hordearii – «поедатели ячменя» на латыни. Некоторые переводы подчеркивают насмешливый тон этого прозвища, передавая его как «ячменные мальчики».

Их толстая, обильно покрытая жиром плоть «защищала от серьезных травм, позволяя демонстрировать зрелищные поверхностные раны: истекая кровью из зияющей раны, не затрагивавшей основные нервы или мышцы, гладиатор продолжал сражаться, не сдаваясь, пока толпа зрителей бесновалась от восторга», – добавляет Маттерн.

Одной из обязанностей Галена как врача было залечивать эти раны, и он хвастался, что делал это лучше любого другого лекаря. Эта работа дала ему глубокое понимание тех тягот, которые испытывают люди, носящие на себе столько лишнего веса, что они способны выдержать несколько ударов мечом и продолжить драться.

Однако взгляд Галена на массивные тела не был взглядом со стороны. Через несколько лет после ухода из школы гладиаторов, когда ему было чуть за тридцать, он уже жил в Риме и, как показывают его труды, любил бороться.

Во время одной из борцовских тренировок, в возрасте тридцати четырех лет, Гален сильно повредил плечо. Его ключица вышла из сустава. Сьюзен Маттерн пишет: «Травма Галена была серьезной и, вероятно, затронула мышечные крепления, а также связки, которые полностью разошлись. Между ключицей и кончиком плеча можно было прощупать промежуток шириной в три пальца». Тренеры и посетители спортзала пытались исправить ситуацию, но, возможно, только усугубили ее. Следующие сорок дней Гален терпел мучительное лечение – и в итоге полностью восстановился, как он позже написал.

Поскольку его критика некомпетентных спортивных тренеров никогда не была чисто интеллектуальной и философской, но всегда частью его неутомимых усилий по саморекламе, кажется правдоподобным, что личный опыт перенесенных спортивных травм – лечение ран гладиаторов и восстановление после повреждения плеча на борьбе – мог в той же степени повлиять на его философское неприятие массивных атлетов.

Но предостережения Галена касательно увеличения массы тела в долгосрочной перспективе, вероятно, породили не меньше проблем, чем изначально пытались предотвратить. Его убедительная риторика сделала так, что большие объемы плоти на телах атлетов стали ассоциироваться с чем-то сомнительным и опасным. Орган произвольного движения становился источником тревог и опасений.

В традиционном повествовании о древнегреческой атлетике все портит христианство. В конце IV века н. э. христианский император Рима запрещает Олимпийские игры, и вся культура атлетики исчезает под натиском пыхтящих, ворчливых, яро ненавидящих физическое тело священников, монахов и пап.

Но на самом деле греческая атлетика угасала постепенно. Как показала античный историк Софи Ремейсен, Олимпия пережила множество потрясений. Когда германские и готские варвары вторглись в Грецию в III веке н. э., греки построили стену, чтобы защитить святилище Олимпии. В процессе они навсегда изуродовали свое самое священное место. К началу V века все важнейшие атлетические состязания Греции, включая Олимпию, прекратились. Но одно соревнование во всей Римской империи, проходившее в Антиохии (Сирия), продолжалось вплоть до VI века – «как пережиток этой устаревшей традиции». (Чтобы представить атмосферу последних древнегреческих состязаний, вообразите ярмарку эпохи Ренессанса в декорациях пустыни близ Финикса, Аризона, или где-нибудь в пригороде Брисбена, Австралия, – и, возможно, будете недалеки от истины.)

Даже после прекращения игр, говорит Стокинг, «язык атлетики продолжает» повторяться, причем интерпретация Галена воспроизводится чаще, чем любого другого античного автора. А ведь все могло сложиться иначе. После падения Рима труды Галена были практически утеряны для христианского Запада, в то время как исламские и византийские ученые сохраняли, изучали и переводили его рукописи в поздней Античности и Средние века. Именно поэтому в эпоху Возрождения, когда европейцы снова начали читать Галена, многие воспринимали его авторитет как абсолют; и репутация Галена, граничащая с непогрешимостью, оставалась незыблемой вплоть до XIX века.

Никто не описал достижения Галена более лаконично, чем Хизер Рид, профессор философии из университета Морнингсайд в Су-Сити, Айова, которая была вместе с нами в Олимпии.

Рид говорит: «Гален победил».

Поскольку Гален победил, некоторые до сих пор воспринимают его язвительные нападки на элитных атлетов и тяжелые тренировки буквально, думая, что они соответствуют духу его эпохи. Чарльз Стокинг считает это ошибкой. «Не то чтобы древние всегда рассматривали спортивную результативность и здоровье как противоположности друг друга. Это Гален хочет представить их таковыми. Но лишь потому, что он борется с убеждением о том, что они на самом деле связаны» – убеждением, восходящим ко временам Платона и все еще влиявшим на римское гимназическое образование для элит. Когда Гален писал что-то наподобие «Атлетика – это культивирование не здоровья, а болезни», это звучало провокационно, потому что многие другие верили, напротив, что атлетика – это культивирование здоровья.

Однако голоса древности, ценившие и защищавшие атлетику, в основном утрачены для истории. Ближе к концу лекции для студентов в Олимпии Стокинг говорит, что, по его мнению, античные сторонники атлетики были «намеренно заглушены философами и врачами» – и настолько авторитетно, что и по сей день им все еще трудно добиться признания их интеллектуальной состоятельности.

Поскольку стоическая философия была принята в римской медицине, породив «дуализм разума и тела, который по сути антиатлетичен», и «поскольку этот язык воспроизводился на протяжении всей истории современной научной мысли», идея о позитивной и взаимодополняющей связи между умственными способностями и физической практикой «превратилась в сенсацию», – говорит он.

Пока такие издания, как The Guardian, провоцируют изумление или скепсис публики заголовками вроде того, который Стокинг процитировал в начале своего выступления, – о том, что физические упражнения улучшают работу мозга, – и пока это утверждение считается хоть сколько-нибудь необычным или эксцентричным, Гален продолжает побеждать.

* * *

Концепция спортивного парадокса Чарльза Стокинга, согласно которой тренировки развивают навыки, но одновременно порождают физический дисбаланс, подрывающий эти навыки, является частью более масштабного парадокса, говорит он: «Парадокс атлетики» для людей всех времен и народов заключается в том, что «человек тренируется и соревнуется ради укрепления жизненной силы, но всегда с риком умереть».

Наблюдение Стокинга очевидно справедливо для агрессивных видов спорта и при достижении экстремальных пределов человеческих возможностей, когда наращивание силы может сломать человека, как в легенде о Клеобисе и Битоне. Однако этот экзистенциальный атлетический парадокс пронизывает все представления о тренировках, что подтверждается исследованиями Ганса Селье и других ученых, изучавших физиологию стресса. Эти исследования показывают, как отмечает Стокинг, что любая программа упражнений для улучшения здоровья или спортивных результатов – это «тонкий баланс между применением стресса и способностью восстановиться после него. Слишком большой стресс – и состояние атлета ухудшится, а не улучшится».

Когда Гален заявлял, что атлетика культивирует болезнь, а не здоровье, он исказил спортивный парадокс, упростив его. Осознание рисков тренировки превратилось у Галена в пессимистичный догмат, уверенное предсказание наихудших исходов. Многие современные атлеты, принимающие допинг, тоже искажают парадокс, но иным способом. Одержимые наилучшими результатами из возможных, они готовы пойти на любой риск ради победы.

Стокинг провел долгие годы в попытках осмыслить этот парадокс. В молодости, когда он получил серию травм в тренажерном зале, его опыт в пауэрлифтинге подтверждал точку зрения Галена: тренировки вредили ему не меньше, чем укрепляли. Позже, за годы работы тренером и получения докторской степени, затем и становления в качестве профессора, а особенно после женитьбы в 2011 году и рождения дочери в 2017-м, Стокинг переосмыслил свое отношение к атлетическому парадоксу.

Большую часть этого времени он изучал единственную сохранившуюся античную книгу о спортивных тренировках – «Гимнастику», попутно занимаясь переводом ее текста и написанием работ по ней. Читая ее через призму собственного опыта в спорте, Стокинг обнаружил, что этот древний текст понимает физиологию глубже, чем замечали другие исследователи. Он выяснил, что «Гимнастика» предвосхитила некоторые принципы его собственного подхода к тренировкам, включая спортивный парадокс, а также концепции науки XX века о физических упражнениях, такие как теория общего адаптационного синдрома Селье, лежащая в основе периодизации нагрузок. При этом автор «Гимнастики» критиковал любые попытки тренеров «создать чрезмерно объективное знание о теле», – пишет Стокинг.

Читая текст «Гимнастики», Стокинг словно видел в нем такую мысль: «Да, атлетика основана на эмпирическом знании», но «в тренировки и соревнования всегда нужно закладывать элемент неопределенности и случайности». Обнаружив в древней книге такие сложные идеи, Стокинг пришел к выводу: «Атлетический парадокс нельзя разрешить. Его можно только сбалансировать и переосмысливать в каждом отдельно взятом моменте» – моментах, из которых складывается наша жизнь.

* * *

«Гимнастика» – не инструкция, а, по выражению Стокинга, «довод в защиту спортивных тренировок», представляющий атлетику как «социально и культурно легитимную форму телесного знания».

В первом же абзаце книга заявляет главный тезис: «Что касается атлетических тренировок, давайте признаем их формой мудрости, не уступающей никакому другому мастерству», но тут же допускает возражение: большинство читателей не видят в тренировках мудрости, потому что атлетика пришла в упадок. В прежние эпохи – времена доблестных героев, греческих чемпионов вроде Милона и даже «времена наших отцов» – атлеты добивались впечатляющих результатов и побед, достойных памяти, тогда как современные спортсмены стремительно деградировали, говорится в книге.

Упадок атлетики так подорвал репутацию тренировок, что большинству людей даже сама мысль об «энтузиастах упражнений» казалась раздражающей, утверждает «Гимнастика». Поэтому цель книги – восстановить престиж атлетики через всестороннее исследование темы: от истоков олимпийских дисциплин (включая происхождение стадиона как забега от одного алтаря к другому для зажжения жертвенного костра во имя Зевса) до детального разбора внешнего вида атлетов и структуры их тренировок.

Автор книги Флавий Филострат писал художественную и научную литературу, исследуя в своих произведениях множество тем: философию, религию, искусство и путешествия. Его труды предлагали читателям новый взгляд на историю как способ осмысления современности. Филострат родился в афинской семье около 170 года н. э., в период расцвета славы Галена (тогда личного врача императора Марка Аврелия). «Гимнастику» он написал уже после смерти Галена, но, по мнению Стокинга, ее можно читать как «прямой ответ Галену» – будто отталкивание от поколений предшественников помогало книге достичь своей дерзкой цели.

«Гимнастика» стремилась изменить то, как люди видят и воспринимают спортивные тренировки: их цель и саму их суть.

Если Гален утверждал, что атлетические тренировки по своей природе нарушают баланс тела и души, Филострат заявлял, что весь смысл тренировок – как раз в создании баланса, который, как он верил, проявляется в симметрично развитом теле атлета.

Большая часть «Гимнастики», пишет Стокинг, посвящена описанию тела атлета. В книге утверждается, что тренер должен быть «своего рода художественным критиком тела» (по-гречески – phuseфs kritкs, «судья природы»). В идеале, говорил Филострат, атлет должен выглядеть как скульптура атлета. Его идеал соотносился с традиционными скульптурными канонами пропорций, основанными на symmetria – симметрии размеров частей тела. Например, он считал, что лодыжки и запястья должны быть одного размера, как и предплечья с голенями, плечи с бедрами, а также плечи с ягодицами. Однако Филострат, возможно, испытывал двойственное отношение к симметричным стандартам красоты. Его рассуждения о связи внешности и результатов полны противоречий.

Пропагандируя один идеал телосложения, Филострат одновременно одобрял разнообразие атлетических фигур, поскольку, как он утверждал, разные типы тел подходят для разных видов соревнований. Например, «Гимнастика» говорит, что у бегуна «мускулатура должна быть пропорциональной. Избыток мышц – это оковы для скорости». Также в книге отмечается, что у боксера не должно быть «массивных икр» (причины не объясняются), но выступающий живот был для Филострата допустим, так как он «может защитить лицо от ударов, выдвигаясь вперед и мешая противнику наносить точные удары».

Однако, как отмечает Стокинг, «Филострат обычно настаивает на эстетической форме в ущерб атлетической функции» – например, описывая тела борцов. Он уделил борцам больше внимания, чем другим атлетам, вероятно, из-за невероятной популярности борьбы. «Гимнастика» утверждает, что у борцов должна быть прямая спина, потому что это «приятнее глазу», несмотря на то что «слегка изогнутая спина больше подходит для тренировок, так как лучше соответствует позе борца – когда он согнут и наклонен вперед».

И вот тут, говорит Стокинг, и проявляется спортивный парадокс. Борцы проводят так много времени в схватках, согнувшись перед противником, что их широчайшие мышцы спины (лат. latissimus dorsi) гипертрофируются, образуя V-образный контур. В результате многие выдающиеся борцы приобретают сутулую осанку – ту самую изогнутую спину.

У этих борцов изогнутые спины, которые Филострат осуждает

Несмотря на противоречия, Филострат в целом ставил форму выше функциональности, потому что хотел «монетизировать культурный капитал греческой традиции», – объясняет Стокинг и приводит пример античной риторической стратегии. Объявив таких героев, как Милон, «вершиной физического совершенства», Филострат логично рекомендовал «подражание скульптурам, основанным на греческой традиции», как способ для атлетов Римской империи достичь пиковой формы, преуспеть в своих видах спорта – и тем самым приобщиться к древнегреческой добродетели.

Спустя столетия эти античные представления о том, что атлеты должны выглядеть как статуи, приобрели совсем иное значение. Как говорит Чарльз Стокинг, «греческая скульптура была присвоена современным боди-фашизмом: подчинением определенным стандартам красоты». В глазах многих это присвоение дискредитировало не только древнегреческую скульптуру, но и всю античную культуру вообще. Стокинг понимает эту дилемму и связанные с ней вопросы. «Возможно ли ценить красоту спорта и даже восхищаться ей, оставаясь свободным от идеологического давления дискурса прошлого? – пишет он. – Можем ли мы наслаждаться притягательностью спорта, не задумываясь об этической стороне вопроса?» Он считает, что да – если избегать ложного отождествления древних и современных стандартов красоты.

«Античные люди видели в красоте тела отражение движения, – говорит он. – Они воспринимали образы, наблюдаемые в скульптурах, в связи с тренирующимся телом, а не как самодостаточное изображение», как склонны делать современные люди в эпоху повсеместности фотографии. «Поэтому изначальное понимание этих вещей идет вразрез с современными концепциями боди-фашизма, ведь красота – это функция движения в первую очередь, а не внешней привлекательности».

Ни одно общее утверждение о стандартах красоты не может полностью охватить все взгляды какой-либо эпохи, но доказательства подтверждают точку зрения Стокинга о связи красоты и движения в Античности. Например, в другом переведенном им отрывке из «Риторики» Аристотеля размышления о «телесном совершенстве» уточняют: «Красота различна для каждого возраста». Для каждого этапа жизни Аристотель определял главную цель красоты в обществе, в котором жил. В юности, писал он, красота нужна «для труда, бега и актов насилия». В расцвете лет – для «подвигов войны», защиты полиса. «Для старика, – добавлял Аристотель, – красота означает способность к необходимым трудам и отсутствие страданий от типичных старческих недугов».

Стокинг замечает, что лишь один тип греческой скульптуры Филострат счел «плохим примером для атлетов». «Гимнастика» предостерегает, что у борцов не должно быть «шеи, сросшейся с плечами, как у статуй Геракла». Здесь «сросшаяся», вероятно, означает гипертрофированные трапециевидные мышцы, соединяющие шею с плечами. Хотя Филострат признавал, что такая шея «естественно подходит» для борьбы (еще один кивок спортивному парадоксу), он считал этот облик не подходящим для борцов, так как он делал их «похожими скорее на наказанных, чем на тренированных».

Статуя «наказанного» Геракла – демонстрирующего шею, которую, по словам Филострата, атлетам не стоит иметь, – вероятно, относится к определенному стилю скульптуры, римским копиям греческого оригинала, занимавшим видное место в главных общественных термах Рима во время написания «Гимнастики». Две версии этого изваяния Геракла, высотой более 3 м (почти вдвое выше среднего римлянина), стояли в центральном зале.

Термы были самыми роскошными и дорогими общественными зданиями Рима, и не только местами для тренировок и купания. Некоторые включали библиотеки, лекционные и концертные залы, миниатюрные парки. Ни одно другое помещение в имперской столице, да и во всей империи не могло похвастаться столь грандиозными и впечатляющими скульптурами. Для древних римлян этот колосс Геракла был олицетворением абсолютного восторга.

Даже читатели «Гимнастики», жившие за пределами Рима и никогда не посещавшие те термы, знали этот скульптурный стиль. К моменту написания книги Филостратом героя изображали в подобных позах уже пятьсот лет. Описание этого Геракла как «наказанного» было понятно античным людям, знавшим, что его подвиги являлись карами, ниспосланными богиней Герой.

Часто называемый «Уставшим Гераклом», этот образ показывает героя изможденным, погруженным в размышления после завершения последнего подвига. По сути, Уставший Геракл «отдыхает после упражнений», – говорит Стокинг. – Он не просто позирует. Античные люди видели в нем того, кто изнурен после долгой тренировки».

Я спрашиваю: «Он показывает, что делает с тобой движение?»

«Верно, – отвечает он. – Тебе необходимо восстановление». Акцент подчеркивался расположением статуи в термах, в месте под названием фригидарии – зале для охлаждения, куда каждый мужчина отправлялся после тренировки. Для любого римлянина, увидевшего эту статую, подчеркивает Стокинг, очевидно, что «движение всегда присутствует. Оно уже запечатлено. Он не просто застыл, опершись на колонну».

Утерянная при разрушении римских терм в VI веке, эта статуя была вновь обнаружена в веке XVI. «С момента находки она мгновенно обрела известность» и стала знаменита как просто Lo bello – по-итальянски «Прекрасный», – пишет археолог и историк искусства Миранда Марвин. На излете XVIII века Наполеон, разграблявший Италию для того, чтобы пополнить французскую коллекцию искусства в Париже, где ее демонстрировали в музее Лувра, сильнее всего желал заполучить эту статую Геракла, но сделать это ему не удалось.

В современной физической культуре ни один образ не сравнится с «Уставшим Гераклом» по своей значимости и влиянию. Прусский силач Юджин Сэндоу (он же Евгений Сандов), «создавший индустрию бодибилдинга» в конце XIX века, казался, по словам его биографа Дэвида Чепмена, «ожившей греческой статуей». Многим поклонникам Сандова он казался ожившей версией именно этой конкретной статуи. На популярных фотографиях Сандова он часто изображен в позе «Уставшего Геракла».

Спустя почти сто лет Джо Вейдер, импресарио бодибилдинга, спонсировавший соревнования и выпускавший журналы, благодаря которым себе сделал имя Арнольд Шварценеггер, называл «Уставшего Геракла» «воплощением силы» и «эталоном внешнего вида для бодибилдера». Удивительный магнетизм статуи Вейдер описывал фразой, в которой прослеживалось почти что животное желание: «Он – то, чем мы хотим быть».

Филострат же хотел иного. «Гимнастика» учит читателей, что им не нужно стремиться походить на Геракла. Они не должны пытаться походить на самое монументальное и впечатляющее тело из виденных. «Вместо этого, – пишет Стокинг, – Филострат дает своего рода социологию мышц: их избыток означает наказание», а симметрия мускулатуры символизирует свободу.

«Гимнастика» учит, что тренировки – это не наказание, а освобождение.

* * *

Филострат был убежден, что огромное многообразие видов искусств, которыми обладают люди, следует разделять только на две категории: искусства материальные (такие как плотничество или кулинария) и искусства абстрактные, постигающие «незримое». Музыка, геометрия, философия, поэзия – все это формы sophia, мудрости. Как и атлетика – «не уступающая иному мастерству».

Филострат знал, что многие не воспринимают тренировки таким образом. Он знал, что для них упражнения – это следование инструкциям, как формуле или рецепту. Такие люди, писал он, находились под влиянием системы правил под названием «Тетрады», «из-за которых все аспекты атлетики были разрушены».

Тетрады представляли собой разновидность тренировочной программы, построенной на четырехдневных циклах. Как резюмирует Стокинг, каждая тетрада включала: «день подготовки, день интенсивных нагрузок, день восстановления, день медитаций». Изучая «Гимнастику», Стокинг поразился сходством между этой древнеримской системой и периодизированными циклами тренировок, которые он использовал в молодости (вроде тех, что писал Борис Шейко). Он признает, что по современным научным стандартам Тетрада – разумная тренировочная программа.

Так почему же «Гимнастика» осуждала систему, которая хорошо работала?

Филострат отвергал не сами правила. Как отмечает Стокинг, для Античности характерно понимание телесных процессов через четырехдневные циклы наподобие тетрад. (Например, в медицине от Гиппократа до Галена болезни рассматривались врачами как процессы, протекающие в четырехдневных циклах.) Филострат критиковал ригидное, догматичное мышление, игнорирующее непредсказуемость обстоятельств, в которых оказывается тренирующийся субъект.

Чтобы показать, как тетрады «разрушили» атлетические тренировки, Филострат приводил следующую историю.

Борец Геренос одержал победу на соревнованиях в Олимпии. Празднуя победу, он напился и провел в состоянии опьянения несколько дней. Затем с тяжелым похмельем он явился в зал на тренировку.

Тренер, увидев состояние атлета, пришел в ярость – как этот наглец смеет игнорировать правила? – и заставил его выполнить тренировку по программе от звонка до звонка. Ведь график есть график. И его следует придерживаться – и точка. Но нагрузка той тренировочной сессии в неподходящий для борца момент оказалась для него слишком большой: во время тренировки Геренос умер.

Смерть была трагической, писал Филострат. Этот борец был самым что ни на есть чемпионом. А чемпиона не следовало мучить только ради соблюдения графика – не было причин подвергать его такому тяжелому стрессу. Но, несмотря на катастрофический исход в результате ошибочного решения тренера, Филострат не назвал тренера плохим человеком. Он говорил, что тренер убил атлета «посредством невежества в тренировках», и добавлял, что лучшие тренеры, готовившие атлетов для лучших соревнований, никогда не работали так, как этот тренер. Когда атлеты прибывали в Олимпию, писал Филострат, они тридцать дней тренировались там под наблюдением собственной команды тренеров этого святилища, которые «не тренировали их по четким предписаниям, а предлагали упражнения, которые были „сымпровизированы согласно подходящему моменту“».

Ключевое слово здесь, переведенное как «момент», – это kairos. И если вы в состоянии запомнить только одно слово на греческом из упомянутых в этой книге, пусть им будет именно kairos.

У kairos нет точного аналога в английском, но Стокинг трактует его как «окно времени или возможность для действия». Ученая Кэтрин Эскин описывает kairos как «способность распознать „подходящий“ момент и, зная его, действовать решительно».

Kairos был важным понятием в античной атлетике. Павсаний, римский путешественник, писавший об Олимпии, упоминал, что у входа на олимпийский стадион был алтарь для kairos. Это понятие также играло важную роль в риторике и медицине. Первые читатели «Гимнастики» могли усмотреть скрытую благослонность к Галену в том акценте, который Филострат делал на kairos, поскольку Гален, несмотря на риторические крайности, всегда настаивал, что врачи должны лечить индивидуально, а не по шаблону, предполагая, что болезни протекают по фиксированному расписанию. Гален утверждал, что доктора должны быть гибкими в своей заботе о пациентах, опираться на логику и наблюдательность в процессе лечения и никогда не прибегать к заготовленным, шаблонным рекомендациям.

Осмысление культурной значимости kairos помогло Стокингу понять, почему Филострат не терпел слепой веры в тренировочные формулы вроде Тетрад или в авторитет тренеров наподобие того, который загнал Гереноса. Стокинг утверждает, что уважение к kairos «необходимо для адекватного реагирования на изменчивость времени. Тетрада же, на контрасте, игнорирует эти переменные», поскольку «стремится контролировать тело через контроль времени». Филострат, добавляет Стокинг, восхвалял тренировки, основанные на «навыках анализа и импровизации», которые «превращают спорт в полноценную форму знания и культурного образования».

Для Филострата главнейшим аспектом «мудрых» тренировок было правильное действие в правильный момент. Эта освобождающая и вместе с тем требовательная философия, описанная в «Гимнастике», обещала читателям преобразить даже привычные места обитания атлетов. «Долой тетрады! – писал Филострат. – Если последуем моему совету, мы докажем, что атлетика есть форма мудрости, укрепим спортсменов, а стадионы омолодятся благодаря разумным тренировкам».

* * *

Даже в самых патетичных пассажах своей прозы Филострат избегал дешевой сентиментальности в духе «будь собой».

Когда ставки высоки, утверждал он, атлеты обязаны показывать себя и отдавать ради победы все силы без остатка, ибо те атлеты, которые не отдают все силы, рискуют потерять все. Филострат иллюстрировал это еще одним любопытным анекдотом. «Говорят, тренер в Олимпии однажды убил атлета стригилем за то, что тот не выказывал рвения к победе. Так пусть же стригиль станет мечом против бездарных спортсменов», – писал он.

Убийство стригилем!

Хотя звучит варварски, в логике Филострата такая агрессия оправдана: атлетика по определению есть борьба за награду в соревновании.

Но что это за награда?

Для античных читателей Филострата – победа в играх.

Для молодого Стокинга – победа в соревнованиях по пауэрлифтингу.

Для нынешнего Стокинга награда и грандиознее, и вместе с тем проще: это сама жизнь.

Наградой за тренировки становится высокий уровень функциональности, позволяющий жизни протекать настолько гладко, насколько это возможно в непредсказуемом мире. День без боли за рабочим столом помогает Стокингу сохранять равновесие, необходимое для преподавания, исследовательской работы и заботы о семье, друзьях и коллегах, – равновесие, которое со времен Галена принято называть «здоровьем».

Однако, в отличие от Галена, Стокинг не считает спортивные достижения и здоровье взаимоисключающими понятиями. Сейчас, в зрелом возрасте, он приседает и жмет от груди больше веса (с максимальными мерами предосторожности), чем в молодости. Опираясь на уже внушительный и продолжающий расти массив медицинских исследований о том, как прогрессивные силовые тренировки могут снизить риск многих хронических заболеваний и сохраняют физические/когнитивные функции человека до глубокой старости, Стокинг планирует тренироваться с отягощениями всю жизнь.

«Атлетические тренировки – вопрос жизни и смерти, – говорит Стокинг. – Речь не о том, чтобы выглядеть красиво в Instagram, и не о самодовольстве. Нет, это буквально вопрос жизни и смерти. Вопрос не риторический».

Его собственный режим силовых тренировок и спринтов также отвечает на вопрос, который он поднял в наш первый день пребывания в Олимпии, – вопрос о телах: одинаковы ли древнегреческие тела и наши?

В тренировках Стокинг активно стремится получить тот же сакральный опыт античной атлетики – опыт, который сам называет «выходом за пределы текущего состояния». Объясняя мне это, он обращается к самому главному в своих познаниях о взаимосвязи древней религии и атлетики: физической реальности божественного, ощущению того, что боги рядом.

«Что такое боги?» – задает он вопрос. Боги – воплощение человеческих возможностей. Греки спрашивали: «Что возможно?» – и видели ответ в богах, чьи физические тела способны на большее, чем любой смертный. «Но этот потенциал заложен и в нашем теле», – говорит он; и точно так же, продолжает он, атлетика движима идеей преодоления, выхода за рамки: «Вот зачем ты бежишь к алтарю. Он заставляет тебя бежать быстрее, чем если бы ты просто вышел на пробежку».

Он продолжает: «Размышления о том, что возможно, позволяют нам делать больше. Превысить собственные пределы – значит просто жить лучше». Физиологическая адаптация к любому стрессу означает, что «ваше тело раньше чего-то не могло, а теперь может. Четко отвечать на требования стресса. А это ведь настоящая победа, не так ли? Победа как символ».

«Говоря о жизни в таких понятиях – в понятиях движения, действия и достижения, победа – это достижение за гранью твоих прежних возможностей. Такой победой может стать победа на Олимпиаде. А может быть просто способность донести покупки из магазина до машины, а после из машины домой».

Для Стокинга суть тренировок сводится к тому, чтобы «увидеть свои реальные физические возможности. Это присуще человеческой природе: поиск возможностей».

Его видение тренировок – не в подчинении мира собственной воле. Не в реализации «внутреннего героя», который якобы живет в тебе. А в том, чтобы сделать все, что в твоих силах, чтобы иметь возможность действовать в реальном мире, с полным осознанием хрупкости и непостоянности способностей, которые греки приписывали богам.

Тренировки для Чарльза Стокинга – практика выхода за пределы обстоятельств прошлого и настоящего. Практика создания будущего, где возможности можно распознать и в какой-то мере реализовать. В этом подходе к атлетическим тренировкам подготовка неотделима от победы, как неотделимы друг от друга такие аспекты человеческого естества, как «ум» и «тело»; и мышцы, и сила, которую мы накапливаем, позволяя нам действовать в реальном мире, есть нечто большее, чем просто инструмент: «Это и есть мы сами – и дар других».

* * *

Чарльз Стокинг научился видеть атлетику как практику возможностей и вопрос жизни и смерти благодаря Филострату, своему брату и учителю Дэмиену Стокингу, классицисту Грегу Надю, тренеру Павлу Цацулину, инженеру-биомеханику Стюарту Макгиллу и многим другим – включая тех, кого он никогда в лично не встречал. Даже Арнольд Шварценеггер в какой-то степени помог Стокингу, невольно показав ему, что тренировки с весами способны открыть новые жизненные возможности.

Для того чтобы стать спортсменом и ученым, каким он является сейчас, Стокингу требовалось много помощи со стороны и источников вдохновения. Он нуждался в примерах тяжелоатлетов, достигающих вершин мастерства без какого-либо допинга, и ученых, исследующих физическую культуру с тем же уважением, с каким академики обычно относятся к другим формам культуры, таким как высокое искусство, музыка или литература. Мало кому в мире удавалось сочетать оба этих идеала. Среди таких редких ориентиров – чей пример вдохновлял Стокинга на его длинном пути – женщина по имени Джен Тодд, начавшая тренироваться с весами по счастливой случайности.