Сюжет первой истории об атлетах, рассказанной в первой книге по истории, написанной на древнегреческом языке, «Истории» Геродота, вращается вокруг подвига… нижней части тела. Это тот тип подвига, говорит Чарльз Стокинг, который можно увидеть на современных соревнованиях силачей; однако совершен он был не на состязаниях. Это был славный акт служения.

Давным-давно, начинается история, одна мать томилась ожиданием. Она была одета и готова отправиться в путь – отправиться в святилище, чтобы принять там участие в обряде в честь богини. Но когда пришло время выходить из дома, мать оказалась в затруднительном положении. Пара волов, которые должны были тащить ее повозку, все еще находилась в поле. Без этих могучих животных она не успела бы на праздник вовремя.

Тогда появились ее сыновья – двое сыновей, оба атлеты-чемпионы, каждый силен, как вол, – и спасли положение.

Они взвалили на свои плечи ярмо, предназначенное для волов, и протащили повозку, в которой их мать пребывала в качестве пассажира, пять миль до святилища. Когда они прибыли, толпа обступила всех троих, восхищаясь сыновьями за их силу и поздравляя мать с тем, что она родила таких достойных мужей. Воодушевленная похвалами, гордая мать вознесла молитву богине. Она попросила, чтобы ее сыновьям было даровано «лучшее, что может иметь человек».

Что же касается сыновей, то после тяжелых трудов по перетаскиванию повозки они хотели лишь одного – отдыха. Они нашли место внутри святилища, где можно было прилечь вздремнуть. И они уснули и больше не проснулись.

Они умерли.

«История» упоминает этих братьев под именами Клеобис и Битон, когда мудрейшего правителя Афин просят рассказать о лучших примерах счастья, которые он видел.

Интерпретируя слова мудреца, археолог Античности Стивен Г. Миллер в своей книге «Древнегреческие атлетические состязания» (Ancient Greek Athletics) пишет, что Клеобис и Битон «умерли на пике славы, когда их любили, когда ими восхищались все, – это идеальный дар».

В представлении Чарльза Стокинга история Клеобиса и Битона поднимает вечный вопрос – Как атлетика связана со счастьем и благополучием? – и дает на него два ответа.

Первый ответ несет в себе успокаивающий флер стабильности. Когда видишь, как эта пара награжденных атлетов использует свои большие, мощные, тренированные тела для решения практической проблемы своей матери, становится очевидно, что спорт может улучшить твою жизнь и жизнь тех, кого ты любишь.

Второй ответ, впрочем, ставит первый под сомнение. В случае Клеобиса и Битона, которые «умерли сразу после того, что по сути представляло собой соревнование стронгменов, – отмечает Стокинг, – крайнее физическое усилие привело не к улучшению состояния тела, а к смерти – не просто как к трагедии, но к смерти в хорошем смысле». Скрытый подтекст этой истории, как считает Стокинг, лежит в плоскости «трансцендентности – выхода за пределы тела посредством тела».

Древнегреческие врачи начали критиковать атлетов именно за такое поведение – стремление к достижению пиков совершенства, несмотря на любые риски, – в V веке до н. э., как раз в тот в период, когда история о братьях была записана. Самое подробное рассуждение о физических упражнениях в трудах, приписываемых Гиппократу, традиционно считающемуся основателем медицины, гласит: «Все, что сверх меры, противоестественно».

Подобные высказывания породили напряженность между атлетикой и медициной, которая сохраняется и сегодня, – во вражде и конфликтах между тренерами, помогающими атлетам достичь пиковой формы к соревнованиям, и врачами, советующими пациентам придерживаться умеренного режима в расчете на достижение идеалов стабильного, сбалансированного здоровья.

Чарльз Стокинг долгое время жил в этом противоречии между стабильностью и стремлением к превосходству, пытаясь сбалансировать его напряжение. Посредством тщательных исследований и экспериментов, не без некоторой доли везения, а также через настоящую боль и страдания он вывел тренировочные программы, которые оказались действенными для него, и адаптировал их для других. Методы, которые он предпочитал как атлет и тренер, основывались на нескольких принципах.

Первый принцип учитывает материальные свойства мышц. Мышечные клетки становятся сильнее, выдерживая напряжение; а правильная работа целых мышц требует баланса напряжений внутри и между конечностями, а также между конечностями и корпусом. Управление этими напряжениями и их увеличение – то есть развитие силы – это навык.

Второй принцип касается долгосрочного развития этого навыка. Процесс увеличения силы не линейный, а циклический; и как бы усердно люди ни работали и как хорошо бы ни планировали тренировки, результаты этого циклического процесса всегда бывают предсказуемыми лишь отчасти.

Этот факт показывает, что основополагающий миф тренировок с отягощениями – легенда о Милоне и теленке – имеет ограниченную область применения и даже может быть опасным, если воспринимать его буквально. Однако если творчески интерпретировать его в определенных рамках, пример Милона может помочь выработать эффективные стратегии увеличения силы. Следование этим стратегиям может дать то, что кажется (как кажется Стокингу) великим даром богов: выход за рамки пределов, который удивит даже нас самих.

* * *

Отмотаем пленку к лету 2002 года, лету окончания Стокингом колледжа, когда он тренировался по программе российского тренера по пауэрлифтингу Бориса Шейко – месячным программам, предусматривающим огромный объем работы. «Просто безумные объемы, – говорит Стокинг. – Например, двойные тренировки по приседаниям по понедельникам и пятницам. Становая тяга по средам. Двойные сессии жима лежа в понедельник, среду, пятницу. И я стал очень сильным».

Но Стокинг признает, что у него «не было ни малейшего понятия о циклах стресса и восстановления», и он не знал, что «после одного такого месяца интенсивных тренировок нужно взять неделю или две отдыха». Он накладывал слоями месяцы высокоинтенсивных, высокочастотных тренировок в больших объемах один за другим и довел себя до грани истощения.

Приближались большие соревнования по пауэрлифтингу, а у Чарльза болела спина. Он понимал, что что-то не так. Он пошел к врачу, который диагностировал растяжение спины и выписал миорелаксанты, таблетки для облегчения боли. Терапевт, будучи врачом общей практики, вероятно, не слишком часто сталкивался на работе с другими пауэрлифтерами, всерьез увлекавшимися этим делом, а Стокинг, по собственному признанию, вероятно, не слишком строго следовал его рекомендациям. Как бы то ни было, случилось следующее: Стокинг принял несколько миорелаксантов прямо перед тяжелой тренировкой на присед. И это было ошибкой.

Он нагрузил штангу блинами, подсел под нее, отшагнул назад, опустился в присед – и затем, на подъеме, когда ему было нужно, чтобы мышцы сократились и напряглись, передавая усилие через тело при подъеме веса, мышцы не справились, потому что миорелаксант их расслабил.

Стокинг почувствовал щелчок в нижней части поясницы. Затем серию щелчков – целую вереницу, ужасных, – как лопающийся попкорн, вдоль всего позвоночника вверх – до середины спины.

К врачу он не вернулся.

Он стал отдыхать от нагрузок и какое-то время очень, очень осторожно тренировался. Пока шло восстановление, Стокинг как-то забрел в книжный магазин Barnes & Noble. В разделе «Фитнес» он нашел толстую книгу в мягкой обложке, изданную небольшим издательством Dragon Door. На обложке был изображен мускулистый чувак без рубашки, в джинсах Levi's. Он стоял с руками на бедрах, так что его левый бок частично закрывал фоновую иллюстрацию – черно-белую гравюру собора Василия Блаженного, легендарной московской достопримечательности, украшающей своими пестрыми луковичными куполами Красную площадь.

Называлась книга «Сила народу! Русские секреты тренировок для каждого американца» (Power to the People! Russian Strength Training Secrets for Every American). На обложке был изображен ее автор, Павел Цацулин.

Цацулин иммигрировал в США из Латвии в 1990-х. Он получил диплом в области спортивной науки в Институте физической культуры в Минске и служил инструктором по физической подготовке в спецназе, силах специальных операций Советской армии. В качестве новоиспеченного эмигранта он начал писать для журнала MILO: A Journal for Serious Strength Athletes, издаваемого компанией IronMind, производителем оборудования для силовых тренировок из Невады. На страницах MILO он познакомил многих западных читателей с таким инструментом, как гиря.

Его статьи в MILO обеспечили ему преданных последователей среди мастеров боевых искусств, военных и сотрудников правоохранительных органов, так что его наняли в качестве эксперта в Корпус морской пехоты, Секретную службу и SEAL («морские котики») США. «Сила народу!», опубликованная в 1999 году, – лишь одна из более чем дюжины написанных им книг. Сейчас они издаются его собственной компанией StrongFirst, Inc., которую Цацулин называет «глобальной школой силы».

Все «образование», которое было у Стокинга как у пауэлифтера до того момента, как он нашел «Силу народу!», получалось им на «стажировках» у мастеров. «Меня научил правильной технике приседаний кто-то из пауэрлифтеров, которого в свою очередь научил кто-то еще, в череде людей, передающих друг другу знания, – рассказывает он. – YouTube тогда не было». Чтобы дополнить эти уроки, он хотел разжиться хорошим чтивом, но не мог найти ничего, кроме книг Арнольда Шварценеггера и журналов по бодибилдингу. Павел Цацулин вещал на другой частоте. Будучи популяризатором доказательной науки о тренировках, он фокусировался на развитии силы, а не мышечной массы (это не одно и то же – и мы вернемся к этому позже). Цацулин наполнил «Силу народу!» фактами, которые могли бы помочь Стокингу избежать прежних ошибок – работы на износ, слишком продолжительной и без отдыха.

«Сила народу!» определяет силу следующим уравнением, выделяя его жирным шрифтом: «Напряжение = Сила», поясняя: «Чем сильнее напряжены ваши мышцы, тем больше силы вы проявляете».

Это можно продемонстрировать на примере сгибаний бицепса, пишет Павел Цацулин, и дает читателю инструкции: возьмите карандаш в руку и согните локоть, поднимая его к плечу. Затем отложите карандаш, найдите пылесос и «поднимите пылесос», обращая внимание, насколько сильнее напрягаются бицепсы, сопротивляясь большей силе тяжести, действующей на пылесос. Даже после того, как вы опустите пылесос, мышцы останутся напряженными на мгновение, потому что мышечный тонус – это «остаточное напряжение в расслабленной мышце».

Силовая тренировка в своей сущности есть «приобретение навыка генерировать больше напряжения», – утверждает Цацулин, ссылаясь на Томаса Д. Фэхи, почетного профессора кинезиологии Калифорнийского университета в Чико и соавтора учебника «Физиология упражнений: биоэнергетика человека и ее применение» (Exercise Physiology: Human Bioenergetics and Its Applications).

Чарльз Стокинг интуитивно почувствовал, что концепция силы как напряжения находит в нем отклик – отчасти потому, что поэты, врачи и физиологи выражали эту идею тысячелетиями, начиная как минимум с «Илиады», где рассказчик описывал умиравших воинов, силы которых «ослабевали».

Античный взгляд на силу как напряжение четко прослеживается в работах Чарльза Скотта Шеррингтона, нейрофизиолога, лауреата Нобелевской премии и авторитетного историка своей области. Шеррингтон описал традицию греческой медицины времен Римской империи, в которой «здоровое напряжение мышц, сохраняющееся даже в покое, сравнивалось с натянутой струной музыкального инструмента» и называлось tуnus – от греческого слова tonikуs («натягивающий»).

Углубляясь в историю слова, Шеррингтон цитировал римского врача Галена из Пергама, чей трактат «О движении мышц», написанный во II веке н. э., описывал тоническое сокращение мышц как парадоксальное состояние, при котором мышцы «активны, но кажутся совершенно неподвижными», но это лишь кажущееся противоречие, а не реальное. Через 15 веков, в эпоху Возрождения, концепция Галена была повторена «практически без изменений», как выяснил Шеррингтон, в трудах Иеронима Фабриция, профессора хирургии и анатомии из Падуи.

К XVII веку, как отмечал Шеррингтон, отслеживавший слово дальше, произошел «сдвиг в понимании значения слова tonus»: ученые стали рассматривать мышечное сокращение как «некий критерий самой жизни», проявление «имманентного витального принципа».

В середине этой книги мы вернемся к этому «витальному принципу». Пока что нам важно то, что он говорит о прогрессе в сфере физиологии мышц. Как и прогресс в большинстве других областей человеческих знаний, представления о мышцах развивались не линейной неразрывной цепочкой, а циклически – знания терялись и обретались вновь. Шеррингтон проследил, как к XIX–XX векам термин tonus вернулся к изначальному значению. В своей лекции в преддверии начала Второй мировой войны Шеррингтон повторил музыкальную античную аналогию. «Нервы и мышцы – как натянутая струна, всегда готовая зазвучать», – сказал он.

К концу XX столетия эксперименты по усилению мышц подтвердили не только то, что напряжение – базовое условие развития силы, но и то, что для обретения большей силы мышц необходимо подвергать их напряжению. Когда Ричард Л. Либер, нейрофизиолог и профессор медицинской школы и реабилитации Северо-Западного университета, проанализировал исследования 1980-х на предмет того, какого рода стимуляция лучше всего способствует формированию силы, он сделал следующий вывод: «Высокоинтенсивные сокращения необходимы для увеличения мышечной силы». Это записано в его труде «Скелетные мышцы: структура, функция и пластичность» (Skeletal Muscle Structure, Function, and Plasticity), общепринятом медицинском учебнике о мышечной физиологии.

Двадцатидвухлетний Чарльз Стокинг, изучавший книжные полки в магазине Barnes & Noble, не осознавал, сколько порождений человеческого воображения и экспериментов слились воедино в формуле, выведенной Павлом Цацулиным «Напряжение = Сила». Но эти забытые старые мысли проложили путь новому озарению. И с каждой перевернутой страницей Стокинг делал открытия, которые вели к следующим открытиям.

* * *

Кое-какие важные исследования о том, как атлеты развивают навык силы, пишет Павел Цацулин, были проведены советскими учеными во второй четверти ХХ века.

В тот период, в правление Иосифа Сталина, научная работа во многих областях ограничивалась и искажалась советской идеологией. Однако коммунистические лидеры, стремившиеся к международному престижу олимпийских побед, дали некоторым спортивным ученым достаточно свободы для изучения методов тренировок, способных обеспечить существенный прогресс в понимании спортивной подготовки, включая силовые тренировки.

Эти ученые обнаружили, что «для достижения пиковой формы атлет должен существенно исчерпать свою адаптивность, или способность к улучшению, – пишет Цацулин. – Это означало, что за пиком неизбежно следует спад результатов».

В конце 1950-х, на заре эпохи Никиты Хрущева, исследователь Леонид Матвеев «проанализировал тренировочные дневники множества спортсменов и заключил, что результаты улучшались, если спортсмен добровольно снижал нагрузку после рывка вперед, вместо того чтобы продолжать на пределе, ожидая краха, – добавляет Цацулин. – Шаг назад после двух шагов вперед – вот суть его периодизации, или, по-другому, циклического подхода к силовым тренировкам».

Периодизация, которую также называют цикличностью, или вариативностью, – это движение к цели «через постепенное наращивание интенсивности до достижения личного рекорда, а затем возврат к легким тренировкам». Чтобы прогрессировать год за годом, лучшие пауэрлифтеры 1960-х, не только советские, но и американские, выстраивали свои тренировки по циклам, пишет Цацулин.

Как и идея о том, что сила – это напряжение, утверждение из «Силы народу!» о цикличной природе силы, опирается на авторитетную базу источников, от античных текстов до современных научных экспериментов. Эти разнообразные наблюдения изображают тренировки с весами как сложный, многослойный процесс, суть которого можно свести к следующему: Подъем больших тяжестей оказывает большой стресс на человека. Адаптация к этому стрессу требует времени. Тренировочные программы организуют стресс и адаптацию в постепенный процесс, который можно структурировать концепциями прогрессии и периодизации.

Из этих двух концепций прогрессия имеет бульшую значимость, являясь основополагающим принципом силовых тренировок с весами. Легенда о Милоне – притча о ней. Каждый день поднимаешь теленка, пока он не станет быком. Но это лишь притча, а не готовая модель прогрессивных тренировок, потому что с точки зрения физиологии легенда имеет изъян. Даже самый одаренный пауэрлифтер рано или поздно выйдет на плато и заработает истощение.

«Этот феномен препятствует тому, чтобы один и тот же человек постоянно бил мировые рекорды», – говорится в пространном учебнике по силовым тренировкам «Супертренинг» (Supetraining), написанном Юрием Верхошанским, ведущим советским специалистом по спортивной науке (который в 1995-м перебрался в Италию работать научным советником Национального олимпийского комитета этой страны) в соавторстве с южноафриканским инженером-биомехаником Мэлом Зиффом.

Вскоре после знакомства с «Силой народу!» Стокинг получил от друга экземпляр «Супертренинга», где разбирается легенда о Милоне и демонстрируется проблема чистой прогрессии:

Более тщательное изучение сказания о Милоне выдает его незавершенность. Милон, будучи предприимчивым силачом, несомненно, стремился бы к дальнейшему увеличению силы, поднимая все более тяжелых быков. Если бы он прогрессировал очень постепенно, из этого следовало бы, что через несколько лет он должен был бы поднимать значительно больше 500 кг. Аналогично, если вы начали свои первые тренировки на жим лежа с 60 кг в возрасте 16 лет и увеличивали бы нагрузку всего на один килограмм в неделю, то к 26 годам вы должны были бы жать 580 кг, а к 36 годам – 1100 кг. Очевидно, что этого не произойдет. Другими словами, прогрессивное увеличение нагрузки дает убывающую, а в итоге и нулевую отдачу.

Или хуже нулевой. Непрерывный рост нагрузки «увеличивает риск травмы еще до достижения физических пределов человека».

Прогрессия, возведенная в абсолют, как в мифе о Милоне, – не стратегия, а фантазия.

«Феномен увеличения силы и роста других физических показателей в ответ на тренировки – явное доказательство биологической адаптации к стрессу», – пишут Юрий Верхошанский и Мел Зифф. Они продолжают курсивом: «В таком случае тренировки можно описать как процесс, при котором систематическое воздействие стрессорами на организм позволяет приучить его эффективно справляться с ними в будущем». Любые физические упражнения «строятся на принципе оптимального стресса и восстановления». Это справедливо в отношении любых тренировок, от ходьбы до олимпийских соревнований по тяжелой атлетике.

Получив подсказки в «Силе народу!» и «Супертренинге», Чарльз Стокинг углубился в изучение стресса, понятия, который вывел эндокринолог Ганс Селье, первый исследователь этого явления. Этот ученый писал о многих аспектах стресса с 1936 года, когда начал работать в лаборатории университета Макгилла в Канаде, и до самой своей смерти в 1982 году, когда он уже был директором Международного института стресса при Монреальском университете. Он определял стресс как совокупную реакцию организма на весь спектр воздействующих на него стимулов. Селье различал негативные и позитивные состояния, называя их дистресс и эустресс – приставка «эу–» происходит от греческого слова, означающего «хороший», как в слове «эйфория» (euphoria).

В одной из своих книг, «Стресс жизни» (The Stress of Life), Селье показывает развитие стресса в процессе, называемом «общим адаптационным синдромом», который состоит из трех фаз: фазы тревоги, фазы сопротивления и фазы истощения. Фаза тревоги начинается, как только организм воспринимает стрессор – стимул любого вида, предъявляющий какое-либо требование. Тело переключается в режим «бей или беги», запуская «генерализованную мобилизацию защитных сил организма». Фаза сопротивления реагирует на требования стрессора, пока тело обращается к резервам энергии и активирует различные биологические системы. Уровень гормонов резко возрастает, учащаются пульс и дыхание. Но если воздействие не ослабевает или требования продолжают расти, тело теряет способность адаптироваться, в конечном счете достигая фазы истощения, потому что «ни один живой организм не может постоянно находиться в состоянии тревоги». Селье мрачно заключил: если организм испытывает полное истощение, «наступает смерть».

В циклическом процессе силовых тренировок самые высокие результаты, как ни парадоксально, достигаются во время периодов простоя. Авторы книги «Супертренинг» пишут, что «восстановление и рост тканей происходят преимущественно во время восстановительных и переходных периодов между тренировками, а не во время фаз интенсивной нагрузки». Более того, «адаптационные процессы», связанные с силовыми тренировками, «по-видимому, не просто ограничивают телесные процессы, заставляя их всегда производить один и тот же, заранее определенный максимальный уровень сопротивления», но, кажется, «заставляют тело адаптироваться сверх меры, или суперкомпенсировать, до несколько более высокого уровня». Однако уровень достижений, возможный благодаря суперкомпенсации, невозможно предсказать с точностью. Суперкомпенсация может добавить атлету один фут к прыжку в длину, а может добавить три фута. Она может добавить 5 фунтов к результату пауэрлифтера в приседе, а может добавить 30 фунтов.

* * *

Чарльз Стокинг нашел важные идеи в книгах «Сила народу!», «Супертренинг» и «Стресс жизни» и приложил все усилия, чтобы применить их на практике, начав другую тренировочную программу, написанную тренером национальной сборной России по пауэрлифтингу. Но Стокинг снова переусердствовал и снова травмировал спину – хотя и не так сильно, как в прошлый раз, – пусть и переживал эту травму уже с большими знаниями, чем раньше. «На этот раз я подумал: „Так, ладно, мне нужно что-то противоположное миорелаксанту по эффекту“, – вспоминает он. – А именно: я травмировал спину из-за того, что мышцы были слишком растянуты. Значит, мне нужно их натянуть».

Исходя из постулата о том, что сила – это напряжение, Стокинг начал делать много повторений на гиперэкстензию. Гиперэкстензия – это упражнение, которое предполагает неполный наклон в талии, движение, выполняемое ягодицами и мышцами задней поверхности бедер, в то время как мышцы корпуса стабилизируют позвоночник. Стокинг часто делал гиперэкстензии, в подходах с большим количеством повторений, чтобы повысить мышечную выносливость нижней части спины; и, как он говорит, «гиперэкстензии до жжения на самом деле улучшали состояние моей спины».

Он пришел к убеждению, что «боль не обязательно является проблемой целостности тела как таковой. Это, по сути, функция баланса напряжения, – говорит он. – И это стало основой моего взгляда на то, как тренироваться, особенно в контексте спортсменов, но не только их, а вообще всех, кто просто хочет стоять прямо: идея балансирования напряжения».

На следующий год, руководствуясь открытием о том, что сила циклична, Стокинг объединил то, что он узнал из российских тренировочных программ с периодизацией, с ключевыми принципами из работ Павла Цацулина и книги «Супертренинг», в попытке обуздать мощный эффект суперкомпенсации. И это сработало. Он легко превзошел свой личный рекорд в приседании в 529 фунтов (239,95 кг), перекрыв предыдущий результат более чем на 30 фунтов (13,61 кг) и побив юниорский рекорд в своей весовой категории в Калифорнии.

Опыт Стокинга с суперкомпенсацией, достигнутой с помощью периодических тренировок, помог ему по-новому взглянуть на физические достижения древних атлетов и воинов.

«Когда ты тренируешься, тебе тяжело, а затем, когда начинает проявляться эффект суперкомпенсации, тебе уже не тяжело, – говорит он мне. – Это сопротивление больше не ощущается, и не потому, что ты даешь себе установку: „У меня сейчас получится!“»

«В „Илиаде“, когда говорится, что Зевс дал воину кратос» – силу победителя состязания – это объясняет аномалии в его производительности, – считает Стокинг. – Я думаю, что поэт пытается выразить именно эти моменты суперкомпенсации. Эти моменты впечатляющей производительности, которые выходят за грань того, на что человек способен в повседневной жизни».

Готовясь к своему рекордному приседанию, объясняет Стокинг, «я вызвал эффект суперкомпенсации, говоря с точки зрения спортивной науки. И мы могли бы научно попытаться объяснить, как это было достигнуто. Но другая часть этого, ненаучная, заключается в том, что ты не можешь на самом деле предсказать масштаб суперкомпенсации. Это для меня своего рода трансцендентное свойство тренировки. Говоря другими словами, аргумент суперкомпенсации не отрицает божественного вмешательства».

Он произносит последнюю фразу с легкой интонацией в голосе, и эта легкость сохраняется, когда он продолжает: «Когда эффект суперкомпенсации добавляет один фут к твоему прыжку, или три-пять фунтов к твоему приседанию, или сразу тридцать фунтов – что на самом деле происходит? Я думаю, что основа религиозной составляющей атлетики кроется именно в этом. Она была так тесно связана с религиозными ритуалами и поклонением богам именно из-за фактора неизвестности, который всегда присутствует в спорте. И приписывание успеха и победы божественной милости – это способ как-то выразить участие в неизвестном. Это чувство, когда ты знаешь, где твой предел, затем испытываешь себя, почти достигая его, доходя до полного изнеможения, затем восстанавливаешься и вдруг чувствуешь, будто становишься неудержим. Откуда взялась эта сила? Это не от моей силы воли. Это не я решил: „Я сейчас подниму этот вес“. Нет. Мое тело просто среагировало, и у меня сейчас есть эта мощь, или эта сила, которая кажется, будто пришла из внешнего источника».

* * *

Для Стокинга как молодого спортсмена эти два прозрения – что сила есть напряжение и что накопление силы циклично – стали началом мудрости в древнем смысле этого слова.

Археологический музей в Олимпии хранит стригиль, датируемый примерно 500 годом до н. э., то есть созданный уже после поединка Милона Кротонского, ставшего для него последним на Олимпийских играх. На стригиле выгравирована надпись «В дар Зевсу». И дар этот был от атлета по имени Дикон, который самолично изготовил стригиль, поскольку «обладал навыком» – по-гречески sophia.

По прошествии ста лет после того, как Дикон изготовил свой стригиль, греки привыкли использовать слово sophia в другом значении, обозначая им абстрактную, философскую мудрость, которая и сейчас является общепринятым значением слова. Однако, как говорит Стокинг, такая мудрость развилась из «физического мастерства».

Многие утверждали, что поднятие тяжестей – это наследие древней атлетической мудрости.

Относительно малое количество современных врачей, которые прописывали своим пациентам тяжелые силовые тренировки, обосновывали такой тренировочный режим ссылками на его якобы античные корни – как, например, Томас ДеЛорм, который ссылался на многие «века» существования знания о том, что, «если человек поднимает постепенно увеличивающиеся веса», мышцы будут становиться больше и сильнее – и в этом утверждении есть доля правды. Как оказалось, самые ранние свидетельства о тренировках с отягощениями в греческой Античности относятся к тому веку, когда жил Милон.

Самый древний свидетель поднятий тяжестей греками – камень. Это блок песчаника размером с микроволновую печь, весом около 315 фунтов (142,88 кг). Когда Стокинг показывает его мне в музее в Олимпии, он указывает на две глубокие, гладкие выемки, прорезанные вдоль длинной верхней стороны камня. Выемки выглядят как ручки, и, глядя на них, я могу представить событие, описанное фразой, вырезанной на камне:

Это утверждение могло вдохновить похожую надпись на более крупном и тяжелом камне, найденном за сотни миль от этого места, на острове Санторини в Эгейском море. Черный вулканический валун семи футов в длину и шести футов в обхвате, весом более 920 фунтов (417,3 кг) несет на себе высеченное утверждение:

Многие антиковеды скептически относились к заявлениям, высеченным на этих камнях. Мало кто из них хорошо разбирался в поднятии тяжестей. «Тяжелая атлетика Античности: достижения и тренировки» (Weightlifting in Antiquity: Achievement and Training) – самое подробное исследование на эту тему – было опубликовано в 1977 году единственным специалистом по древнегреческой атлетике (до того, как этой темой занялся Стокинг), который сам был регулярным участником соревнований по пауэрлифтингу. Найджел Кроутер, которому сейчас за восемьдесят, утверждал, что оба заявления на камнях правдоподобны, поскольку сопоставимы с подтвержденными результатами современных пауэрлифтеров.

Кроутер отмечал, что камень Бибона в Олимпии не тяжелее гантелей, которые поднимал знаменитый прусский силач XIX века Артур Саксон. Что касается камня Эвмастаса на Санторини, добавлял он, то его, возможно, могли поднять движением, отдаленно напоминающим становую тягу, поскольку на момент написания Кроутером его работы мировой рекорд в становой тяге составлял 885,2 фунта (401,52 кг), что близко к 920 фунтам (417,3 кг), которые поднял Эвмастас. (С тех пор рекорд вырос. В 2020 году в Исландии Хафтор Юлиус Бьернссон поднял в становой тяге 1104,5 фунта (500,99 кг).)

Во всей Греции археологи обнаружили еще лишь два камня, сохранившие признаки их вероятного использования в контексте, отдаленно напоминающем современное поднятие тяжестей. Оба были найдены в Олимпии. Один был куском известняка, который мог бы поместиться в продуктовую сумку и, вероятно, весил почти 100 фунтов (45,36 кг). На нем была надпись: «Я – метательный камень Ксенарея». Также существует «фрагмент известнякового шара, который, возможно, был подобным камнем».

С учетом этих скудных сведений о четырех камнях итоговый обзор Найджела Кроутера, охватывавший тысячу лет свидетельств о подвигах с поднятием тяжестей и тренировочных режимах – с VI века до н. э. вплоть до IV века н. э. – уместился в девять страниц. Эти девять страниц включали как материальные, так и письменные свидетельства. Все письменные источники относятся к нашей эре, I веку н. э. и позже. Ни единого слова на эти темы, кажется, не сохранилось со времен древней и классической Греции, кроме надписей на камнях для поднятия.

Сохранившиеся произведения искусства Древней Греции тоже крайне редко изображают что-либо, похожее на тренировки с тяжестями или поднятие тяжестей. Один расписанный фрагмент винной чаши – возможно, тоже VI века – показывает худощавого мальчика, вероятно раба, с трудом поднимающего камень.

В тот же период появились первые и наиболее убедительные материальные свидетельства того, что некоторые женщины тоже придерживались тренировочных режимов, позволявших развить внушительную мускулатуру, бросавшуюся в глаза, хотя доказательства скудны: около сорока небольших бронзовых фигурок девушек и молодых женщин, похожих на атлеток или танцовщиц; причем как минимум несколько из этих статуэток происходят из Спарты.

Элитные молодые спартанки занимались спортом, потому что физическая культура была частью их воспитания. «Активная вовлеченность спартанских женщин в такие занятия, вероятно, не имела аналогов в греческом мире», – отмечает антиковед Сара Б. Помрой. В своей книге «Спартанские женщины» (Spartan Women) она пишет: «Свидетельств – как текстовых, так и археологических – об участии в атлетической активности сохранилось больше, чем о любом другом аспекте жизни спартанок», и «доказательств спортивной активности одних только спартанок больше, чем всех остальных женщин греческого мира, вместе взятых». Тем не менее, как отмечает другой антиковед, Эллен Миллендер, исследования о спартанках вынуждены довольствоваться «относительной скудостью информации» в ранних письменных источниках и «возможной предвзятостью и предубеждениями, присущими сохранившимся свидетельствам».

Одна из самых ранних письменных историй Спарты описывает атлетическую подготовку как вопрос гендерного паритета, якобы установленного легендарным спартанским законодателем, который постановил, что «женщины должны упражнять свои тела не меньше мужчин». С детства спартанские юноши из элиты обязаны были следовать строгим программам физической подготовки – это было частью образовательной системы, призванной взращивать солдат с сильными телами, которые к тому же выглядели сильными. В той же ранней истории Спарты содержится лаконичное описание эстетического идеала для мужчин: «хорошая кожа, сбитая плоть, крепкое здоровье».

Гендерный паритет в спартанской атлетической подготовке не означал гендерного равенства. Спартанки получали физическое воспитание потому, что правившие Спартой мужчины считали, что сильные воины должны жениться на сильных женщинах и вместе они должны производить на свет сильных детей – будущих солдат и будущих матерей солдат. «Как и большинство других гречанок, – пишет Эллен Миллендер, – спартанки вступали в брак по решениям отцов или ближайших родственников-мужчин и посвящали свою жизнь деторождению и уходу за домом». Занятия спортом девушек и молодых женщин «в конечном счете были подчинены интересам общества с доминирующим мужским началом», – добавляет она. По словам Пола Кристесена, замужество означало «прекращение участия спартанских девушек в атлетике».

Спартанки подвергались обильной критике за свои занятия спортом. Критика исходила от жителей других полисов. Поскольку большая часть сохранившихся античных текстов о Спарте была написана посторонними (а все они были мужчинами, и большинство являлись гражданами заклятого врага Спарты, Афин) – причем немногие видели Спарту своими глазами, – эти слова почти всегда говорят больше о предубеждениях авторов о спартанцах, нежели о самих спартанцах. Осуждение и стереотипы встречаются уже с VI века до н. э., когда спартанок называли «оголяющими бедра». В V веке в пьесе Еврипида один персонаж заявляет, что спартанки от природы необузданны: «Даже если бы она захотела, спартанская девушка не смогла бы быть скромной; в компании юношей они выходят из дома с голыми бедрами и свободными хитонами», а также, продолжает он, спартанки бегают и борются, соревнуясь друг с другом, совсем как спартанские мужчины.

Бронзовые статуэтки, созданные в Спарте, – возможно, единственный наш шанс уловить проблеск того, как сами спартанки воспринимали свои тела. Некоторые из этих фигурок были посвящениями богам или элементами ритуальных сосудов. Другие служили ручками зеркал. Согласно историку искусства Эндрю Стюарту, эти зеркала принадлежали спартанским девушкам и женщинам и были привычной частью их повседневной жизни. Некоторые из бронзовых предметов, вероятно, старше любых сохранившихся текстов чужаков о Спарте – за исключением одной строки одного поэта. Та самая насмешка про «обнажающих бедра» была написана примерно в то время, когда спартанский скульптор создал эту бронзовую фигурку, – и остается только гадать, что она сама думала о таком прозвище.

«Бронзовая статуэтка бегущей девушки», как она названа в коллекции Национального археологического музея Афин, излучает атлетическую мощь. Как и ее бронзовые «сестры». До создания этих фигурок никто в Греции (насколько нам известно) не изображал женские тела с такими развитыми ногами; и после этого, похоже, никто не делал этого столетиями. Как же тренировались спартанки, чтобы добиться таких форм?

«Самые ранние и надежные письменные источники» о спартанках, отмечает Пол Кристесен, «указывают, что атлетические занятия спартанских женщин в основном состояли из бега и борьбы». Однако одни только бег и борьба вряд ли позволили бы развить такие ноги – разве что немногим генетическим уникумам. «Бронзовая статуэтка бегущей девушки» демонстрирует мускулатуру, которую у большинства молодых женщин можно развить только прогрессивными упражнениями с сопротивлением – такими как выпады или приседания с отягощением – либо интенсивными прыжковыми упражнениями, которые сейчас называют «плиометрикой» и которые могут наращивать мышцы не хуже, чем работа с весами.

Главная героиня одной афинской комедии, поставленной в 411 году до н. э. – спартанская женщина, которая прямо упоминает плиометрическое упражнение. Она выглядит настолько сильной, что другой персонаж заявляет: она, наверное, могла бы задушить быка. «Ну, еще бы нет! – отвечает женщина с вызовом. – Я тренируюсь. Я прыгаю и бью себя ногами по заду» – имеется в виду древнегреческое прыжковое упражнение под названием bibasis, которое мужчины-пятиборцы выполняли на тренировках.

Помимо атлетической подготовки, элитные молодые спартанцы обоих полов участвовали в хоровых танцах. Постановочные групповые танцевальные состязания и выступления занимали центральное место в социальной и ритуальной жизни Спарты и всех греческих земель. Репетиции спартанских танцев, столь же строгие в плане требований и регламента, как военные учения, возможно, включали движения, схожие с плиометрическими.

Эти скудные детали образуют квинтэссенцию свидетельств о том, какие виды упражнений могли развить столь впечатляющую мускулатуру нижней части тела, каковая запечатлена в бронзовых фигурках спартанских девочек и молодых женщин, причем большая часть этих свидетельств состоит из насмешек и клеветы. Даже когда сквозь резкие слова удается разглядеть что-то из реальной физической культуры спартанок, эта реальность в конечном счете формируется евгеническими мотивами.

«Спорт и хореографические танцы были ритуализированными действиями, требовавшими от незамужних спартанок воплощения социальных норм, согласно которым они должны были быть грациозными и прекрасными объектами эротического вожделения», – пишет Пол Кристесен. «Если атлетика в какой-то мере и наделяла спартанок силой, – добавляет он, – то в не меньшей, если не в большей степени она вплетала их в патриархальные порядки, которые являлись фундаментом спартанского общественного уклада».

Какие-либо свидетельства, касающиеся древнегреческой атлетики, крайне скудны. Письменные источники VI века до н. э. встречаются особенно редко. Однако в нашем распоряжении больше артефактов, произведений искусства и текстов почти о любом другом аспекте древнегреческой атлетики, чем о том, какие виды прогрессивных тренировок с отягощениями греки практиковали. Мы даже знаем некоторые правила олимпийских состязаний времен расцвета карьеры Милона-борца («Борец не должен ломать палец», то есть палец противника – это одно из древнейших сохранившихся в письменности правил олимпийских соревнований). Однако ничто – ни до, ни во времена Милона, ни многие века после – не дает реальных подробностей о том, как атлеты могли тренироваться, поднимая большие тяжести.

Легенда о Милоне, поднимающем теленка, вероятно, является самым ранним намеком в литературе на что-то наподобие современной системы прогрессивных нагрузок; и, насколько можно доказать, эту легенду начали пересказывать лишь спустя около пятисот лет после смерти Милона.

Заинтересовавшись мифом о тренировках Милона, Чарльз Стокинг выяснил, что он восходит к одной строке из римского учебника, датированного I веком н. э. Учебник посвящен не атлетике или упражнениям, а риторике, и соответствующий пассаж не имеет отношения к спортивным тренировкам вообще. Мимоходом, почти что случайно, автор отмечает, что некоторые ораторы склонны безо всякой на то причины вставлять в публичные речи анекдоты, слабо связанные с основной темой. Затем он приводит в пример типичные псевдомудрые сентенции, которые болтуны любят вставлять в свои речи:

Проследив миф о Милоне до его истоков, мы сталкиваемся с загадкой: как в древнегреческом искусстве может быть столько рельефных мышц при почти полном отсутствии свидетельств о том, что атлеты поднимали тяжести?

Когда Чарльз Стокинг размышляет над этим вопросом, он говорит, что всегда старается помнить о том, в каком именно месте временной шкалы он находится, – помнить, что «наше восприятие исторически обусловлено. Я имею в виду, что поднятие тяжестей стало настолько неотъемлемой частью современного спорта и фитнеса, что эти понятия почти синонимичны. Но это традиция, которая эволюционировала. И развивалась она параллельно спорту, но не была тождественна соревновательной атлетике».

В ранний период развития древнегреческой атлетики, когда спорт был не столько про физическую форму, сколько про ритуал, «тренировки с отягощениями и другие вспомогательные упражнения не обязательно занимали центральное место, как сегодня», – отмечает Стокинг. Камни Бибона и Эвмаста доказывают, что некоторые люди тогда поднимали тяжести, но Стокинг полагает, что главным ориентиром телесной силы в Древней Греции был скорее социальный, а не материальный контекст.

* * *

К эпохе Милона – второй половине VI века до н. э. – количество соревнований в Олимпии увеличилось, появилось больше видов. Борьба стала первым атлетическим состязанием, не связанным с бегом, и превратилась в самое популярное олимпийское мероприятие. К эпохе Милона некоторые дисциплины разделились по возрастным категориям с отдельными соревнованиями для юношей и взрослых мужчин. (Первая олимпийская победа Милона была одержана им в юношеской борьбе.) Участники «юношеской» категории, вероятно, были не младше двенадцати и не старше семнадцати лет, но поскольку у древних греков не было свидетельств о рождении, олимпийские судьи определяли границу между юношами и мужчинами, скорее всего, по физическому развитию. Позже борьба, наряду с другими единоборствами, включая бокс, стала относиться к «тяжелым видам» – вероятно, потому, что более массивные атлеты имели в них преимущество, а сами эти спортсмены обычно были крупнее и тяжелее бегунов.

Эволюция Олимпии была частью того, что историк Дональд К. Кайл называет «взрывным ростом числа, разнообразия и географического охвата соревнований», изменившим греческую жизнь к тому моменту, как Милон повзрослел. В своей книге «Спорт и зрелища в Древнем мире» (Sport and Spectacle in Ancient World) Кайл пишет, что «Олимпия стала жемчужиной в „круге“ престижных состязаний четырех святилищ» (остальные – Дельфы, Истмия и Немея). На всех четырех играх наградой за победу был венок, подобно оливковому венку Олимпии, сплетенный из листьев священных или символических растений. Все четыре соревнования привлекали участников со всех греческих земель, включая заморские колонии, такие как Кротон. И на все соревнования объявлялось священное перемирие, чтобы защитить путешествующих на игры от вездесущей угрозы древних войн, хотя перемирие соблюдалось не всегда.

«В ту же эпоху большинство греческих полисов преобразовали, расширили или заново учредили прежние культовые игры в честь богов и героев, превратив их в местные атлетические фестивали с материальными призами», – добавляет Кайл. Колонии последовали их примеру, и «подобно своим метрополиям ранее, поощряли местные состязания для укрепления гражданского самосознания и демонстрации своего статуса и ресурсов».

Именно тогда некоторые греческие полисы стали обществами, где, как сказал мне Пол Кристесен, представители разных социально-экономических групп массово участвовали в атлетике. В первой половине VI века до н. э., пишет Кристесен, «участие в атлетике стало для выходцев не из элиты способом заявлять о своих социополитических притязаниях, что в свою очередь обеспечило фундаментальный сдвиг в греческой жизни и сознании в части восприятия атлетики».

Участие в атлетических состязаниях открывало людям доступ к новым привилегиям, о чем свидетельствует рост числа наград, поощрений и почестей за победы в новых соревнованиях. Когда граждане некоторых городов побеждали на играх четырех самых престижных святилищ, они возвращались домой к торжественным приемам и осыпались дарами – денежными вознаграждениями и местами в первом ряду на общественных мероприятиях.

По выражению Дональда Кайла, новые награды за победы были «общественными проявлениями благодарности» выдающимся личностям. Эти награды имели политическое значение. Как пишет антиковед Дэвид Поттер, «причина, по которой атлетическая победа была так полезна городу, заключалась в том, что доблести хорошего атлета считались „мужественными“: победа доказывала наличие этих доблестей», делая победителя достойным «примером для других». Общественная ценность таких примеров была огромна. В Афинах даже приняли закон, согласно которому победители самых престижных игр получали право на бесплатное питание за государственный счет до конца жизни.

Незадолго до олимпийского дебюта Милона появился еще один новый способ чествования победителей. В святилищах начали устанавливать их статуи. Поскольку первые статуи посвящались чемпионам в тяжелых видах, Милон, как и все перспективные атлеты его поколения, стремился к награде, которая, возможно, была особенно желанной именно потому, что была новой. Стать статуей!

Некоторые ранние олимпийские статуи победителей были деревянными, затем стандартом стали мрамор и бронза. Статуи украшали цветной росписью, лаковыми вставками и драгоценными камнями; святилища наполнялись яркими, сверкающими, гиперреалистичными скульптурами победителей, вероятно, в натуральную величину. В Олимпии, кажется, существовало правило: «победителям не разрешается воздвигать статуи, превышающие размер их собственных тел», и один олимпийский чемпион по боксу заказал статую, «равную ему по высоте и толщине». Когда же создали статую самого Милона, говорят, он самолично внес ее в святилище – возможно, потому, что только он мог сдвинуть объект размером с самого себя.

«У Аристотеля есть прекрасное определение силы, – говорит мне Чарльз Стокинг. – Это способность двигать другие тела». Затем он цитирует собственный перевод строк из «Риторики» Аристотеля: «Сила состоит в способности двигать чужое тело по своей воле. Двигать другое тело можно либо путем тяги или толкания, поднятия или придавливания, либо сжатия, так что сильный человек силен во всех этих действиях или в некоторых из них».

Современные люди, добавляет Стокинг, «считают силой способность поднимать тяжести», но для греков, любивших борьбу, логично было полагать, что «сила измеряется способностью двигать другое тело. А как развить эту силу? В основном именно двигая другие тела. А не поднимая камни».

* * *

Как Аристотель пришел к такому определению силы? Возможно, он перенял его у своего учителя Платона, который разбирался в борьбе и обсуждал ее в некоторых своих диалогах.

Платон и Аристотель по очереди открывали свои философские школы в ведущих афинских гимнасиях – Академии и Ликее. Стокинг подчеркивает, что атлетическая подготовка и философия «фактически практиковались одновременно» и в одном месте – и их связь была глубже простого соседства. По его словам, сама суть греческой атлетики по мере ее развития, как феномена, «имела тесную связь с собственно философией». Он говорит, что диалоги Платона, построенные на противоборстве вопросов и ответов, подобны агону – спортивному состязанию – в том, что это «борьба или соревнование между двумя оппонентами».

В Афинах гимнасии начали процветать примерно в период становления демократии в конце VI века до н. э., когда обострился конфликт между народными и тираническими идеалами правления. Эти новые общественные институты, где юноши готовились к спортивным состязаниям и военной службе, назывались «гимнасиями», то есть «местами для обнаженных», или «голыми местами», – от слова «gymnos», которое в греческом обозначало «обнаженный», – поскольку к тому времени греческие атлеты уже тренировались и соревновались обнаженными. В Спарте над входом в гимнасий висела табличка: «Раздевайся или уходи».

Никто точно не знает, что породило традицию атлетической наготы, но она может быть связана с религиозной природой игр. Нагота была обычным элементом обрядов инициации, проводившихся в том же святилище, что и первые олимпийские бега. Но у атлетической наготы был и социально-гражданский смысл.

Занятия в гимнасии в обнаженном виде, как пишет Чарльз Стокинг, «могли усиливать демократизирующий эффект спорта как общественного блага, где социальная сплоченность достигалась через коллективное обнажение и испытание себя на прочность».

Однако если атлетическая нагота и имела демократизирующий эффект, она же была инструментом исключения, поскольку «делала социально-экономический статус очевидным через телесный облик», как отмечает Пол Кристесен в книге «Спорт и демократия в древнем и современном мире» (Sport and Democracy in the Ancient and Modern Worlds). Он поясняет:

Регулярные тренировки в обнаженном виде обеспечивали атлетам ровный загар по всему телу – уникальный, поскольку не существовало других социально приемлемых ситуаций для постоянного пребывания в полностью обнаженном виде. Мужчины из бедных семей обычно проводили много времени на полях, работая в коротких туниках (очень похожих на те, что носили спартанские девушки во время упражнений), и в результате получали античный аналог «загара фермера». Либо они работали в помещениях как ремесленники и поэтому были заметно бледными. Эти мужчины могли приходить в гимнасий потренироваться, но, раздеваясь, они сразу же демонстрировали всем свой социально-экономический статус, что служило мощным сдерживающим фактором, препятствующим участию бедняков в спорте.

На протяжении большей части Античности, как и в Новое время, атлетика и физические упражнения были в основном уделом молодежи и богатых, хотя свидетельства указывают на исключения из правила, которые со временем становились все более многочисленными. По словам Аристотеля, низшие классы Афин могли создавать собственные борцовские школы. Он и Платон также писали о физической подготовке афинских старцев. Платон упоминал пожилых мужчин, тренирующихся в гимнасии, называя их «морщинистыми и неприятными для взгляда», хотя и утверждал, что в идеале физические упражнения должны быть практикой на всю жизнь. «Тренироваться – всю жизнь», – говорил он.

Однако ни один из философов не упомянул конкретных упражнений для пожилых или обоснования для продолжения тренировок в старости. «Первое явное упоминание упражнений для стариков в греческой литературе» появляется в медицинском тексте IV века, отмечает Найджел Кроутер. Текст рекомендует пожилым бегать – и при этом делать это в одежде, чтобы усилить согревающий эффект упражнений. Этот совет соответствовал медицинской концепции, согласно которой с возрастом тело человека охлаждается и для противодействия этой естественной, но вредной тенденции необходимо генерировать дополнительное тепло.

В основе этой идеи лежало убеждение, восходящее примерно ко времени Милона и впервые сформулированное одним из его земляков из Кротона, что «большинство человеческих вещей существуют попарно», то есть человеческое тело содержит множество пар противоположных качеств, или «сил». К таким противоположным силам относились горячее и холодное, влажное и сухое, горькое и сладкое. Автором этой теории – врач, ученый и философ (в ту эпоху эти дисциплины не разделялись) – являлся Алкмеон.

Сочинения Алкмеона сохранились лишь фрагментарно. По словам антиковеда Робина Лейна Фокса, один из фрагментов содержит древнейшую «теоретическую концепцию болезни и здоровья» из доступных историкам. В нем говорится, что здоровье заключается в сбалансированном равенстве сил, а болезнь возникает из-за неравенства, когда одна сила доминирует над другими.

Точная формулировка Алкмеона указывает на то, что древнегреческое представление о здоровье – подобно более позднему аристотелевскому определению силы – имело в основе социальную, а в данном случае явно политическую систему координат.

Алкмеон использовал для обозначения равенства слово isonomia, а для доминирования – monarchia. Это были древнейшие греческие термины для обозначения формы правления, породившей то, что сейчас именуют демократией, и корень того, что сейчас понимается как автократия, соответственно. Медицинский идеал здоровья, по Алкмеону, по словам специалиста по античной философии Грегори Властоса, «несомненно, смоделирован по демократической концепции политического порядка».

Оценивая изобретательность формулировки в этом дошедшем до нас фрагменте, Робин Лейн Фокс пишет, что Алкмеон «проецировал абстрактные термины политического языка на человеческое устройство, объясняя здоровье и болезнь как баланс и дисбаланс противоположностей». Алкмеон «описывал здоровье и болезнь в политических терминах, которые определяли его собственный опыт».

Соединение языка политики и здоровья, по-видимому, было оригинальной идеей Алкмеона, но более влиятельной его теорией стало представление о здоровье как о балансе между противоположными качествами, такими как горячее и холодное. Баланс таких качеств, позднее названных гуморами и связанных с телесными субстанциями (кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь), стал основным принципом античной, средневековой и ранней современной медицины.

И по сей день многие люди, включая врачей, считают здоровый баланс разумным стандартом благополучия – хотя представления о горячем и холодном в отрывке Алкмеона указывают на огромную разницу между древнегреческим пониманием тела и нашим. Более того, древнегреческие описания других аспектов телесного опыта, например базовых механизмов движения, лишь углубляют эту разницу.

* * *

После обучения в Академии Платона Аристотель открыл свою школу в другом главном публичном гимнасии Афин. Будучи величайшим эрудитом, Аристотель писал об этике, политике, экономике, музыке, театре, поэзии, риторике, физике, метеорологии, космологии, метафизике, психологии и биологии. Его труды содержат первые подробные объяснения движения животных и людей с точки зрения механики.

Для Аристотеля сердце было вместилищем души и центром восприятия человеком жизненного опыта, включая чувствование, желание и воображение. Хорватский философ Павел Грегорич отмечает, что «для Аристотеля было логично, что центральный орган расположен примерно в центре тела, откуда входящие и исходящие стимулы могут одинаково быстро достигать периферии».

Таким образом, Аристотель считал сердце центром движения. Он полагал, что крошечные жилы внутри сердца каким-то образом соединены с другими жилами, расходящимися по конечностям тела и прикрепляющимися к костям. Он не различал волокнистые структуры, которые позже будут идентифицированы как нервы и сухожилия. Для него все они были жилами; и там, где жилы крепились к костям, они могли тянуть их, приводя тело в движение, – примерно как нитки на марионетке, писал он.

Чтобы понять идеи Аристотеля, нужно обратить внимание на основные факты жизни, какими он их видел. Павел Грегорич в соавторстве с немецким философом Клаусом Корцилиусом подробно описывает аристотелевское понимание механики движения животных. У всех живых существ, включая людей, считал Аристотель, «существует телесное состояние, соответствующее природе», состояние, «способствующее сохранению и правильному функционированию животного». Он верил, что животные от природы стремятся к этому состоянию и желают его достичь.

Когда тело находится в хорошем состоянии, соответствующем этой природной норме, восприятия душой удовольствия и боли вызывают, по мнению Аристотеля, «термические изменения» в теле, иногда нагревая, а иногда охлаждая теплую газообразную субстанцию в сердце, называемую пневмой. Пневма, по Аристотелю, говорит Павел Грегорич, есть «порция воздуха, заключенная в теле с самого зачатия», и она «присутствует у всех животных и участвует во всех их движениях».

Корцилиус и Грегорич пишут, что пневма «играет роль преобразователя в причинности движения животных», превращая тепло и холод «в толкающее и тянущее усилие через сокращение и расширение» в системе рычагов, передавая силу сначала крошечным жилам в сердце, а затем через жилы, прикрепленные к костям, в конечности, двигающие тело за счет тяни/толкай.

В книге «История физиологии мышц» Эйвинда Бастхольма пневма названа «ядром античных физиологических систем». Вера в пневму существовала до Аристотеля, восходя как минимум к Алкмеону Кротонскому, который считал пневму «движущей силой» любого движения, а также верил, что души бессмертны, потому что всегда в движении. Бастхольм рассуждает, что «поскольку пневма рассматривалась как основной источник силы и движения, эта теория закрыла путь к более глубокому пониманию роли мышц в механизме движения», поскольку «вопрос сразу же был перенесен на более высокий уровень».

За столетия, разделившие эпохи Гомера и Аристотеля, греки так и не установили связи между мышцами и движением. А если и установили, никаких записей об этом нами пока не найдено. Греческое слово mys, которое выделяло мышцы отдельно от остальной плоти, появлялось в двух сценах битв в «Илиаде», после чего пропадало «с радаров». Платон никогда его не использовал, как и Аристотель, да и ни один другой греческий драматург. Даже авторы греческих медицинских текстов почти не упоминали мышцы, как отмечает историк Робин Осборн, подчеркивая общее «отсутствие интереса к тому, что делают мышцы», у древних врачей.

Согласно исследованиям классициста Тайсона Сукавы, только два дошедших до нас медицинских текста, написанных до I века н. э., упоминают мышцы по их названию – mys. Ни один из этих медицинских текстов не связывает мышцы с движением, и оба, по сути, берут греческое слово для обозначения мышц в кавычки, сопровождая его пояснениями о том, что читатели вряд ли знакомы с этим термином. (В одном говорится о «так называемых» мышцах челюсти. В другом упоминается «плоть, окружающая конечности, которую они называют „мышцей“» – и здесь под словом «они» подразумеваются другие авторы медицинских работ с тем намеком, что некоторые люди знали и говорили о мышцах, но большинство людей – нет.)

Почти полное отсутствие упоминаний мышц в древнегреческих текстах, как отмечают Робин Осборн и другие исследователи, кажется противоречащим повсеместному изображению мускулатуры в древнегреческом искусстве. Это несоответствие вызывает еще большее недоумение и поднимает другой вопрос о мышцах – параллельный тому, что поднимался ранее в этой главе о силовых тренировках в период Античности. Как может быть так много выпуклых мышц в древнегреческом искусстве и так мало свидетельств того, что древние греки осознавали их значимость?

Странный ответ заключается в том, что, когда греки смотрели на мышцы, они, вероятно, видели нечто иное.

* * *

Мышцы не очевидны сами по себе. Историк культуры Сигэхиса Курияма пишет, что «влечение к „мускулистому“ телосложению предшествовало широкому признанию мышц» среди древних греков: «Прежде чем они увлеклись особыми структурами, называемыми мышцами, греки восхищались телами, имевшими определенный вид – особой четкостью форм, выраженной „членистостью“, которую они ассоциировали с живым в противоположность умирающему, зрелым в противоположность несформировавшемуся, индивидуальным в противоположность безликому, сильным и храбрым в противоположность слабым и трусливым, европейским в противоположность азиатскому, мужским в противоположность женскому». Робин Осборн в своей книге «История, написанная на классическом греческом теле» (The History Written on the Classical Greek Body) добавляет: «Когда тело демонстрирует то, что мы могли бы назвать мягкими или слабыми мышцами, греческие тексты обычно описывают его как „бесчленное“».

Сегодня, глядя на спартанскую «Бронзовую статуэтку бегущей девушки», мы восхищаемся силой и мощью ее мышц ног, но спартанский скульптор, возможно, смотрел на ее ноги совсем иначе. Его главной заботой, скорее всего, была точная передача коленных и голеностопных суставов, особенно линий их сочленений. Акцент на коленях имел смысл, поскольку скульптор создавал статуэтку для мира людей, которые пристальное внимание уделяли коленям на скульптурах.

В увлечении коленями письменные и материальные свидетельства не расходятся. Как упоминалось ранее, Гомер часто описывал, как воины наносят смертельные удары, «ослабляя» колени врагов. Примерно с 600 года до н. э. статуи обнаженных юношей стали обычным делом в святилищах, на кладбищах и в общественных местах по всей Греции; эти статуи, называемые искусствоведами словом kouroi, также стремились сосредоточить внимание зрителей на коленях.

Эти статуи типа kouros изображают Клеобиса и Битона

«Начиная с самых ранних примеров, – пишет археолог и историк искусства Брунильда Сизмондо Риджуэй, – скульпторы, кажется, уделяли коленям большое внимание».

Другие части тела изображались с разной степенью тщательности, но, как подчеркивает Риджуэй, «мощные колени» ценились по всей Греции.

Две монументальные статуи этого стиля изображают Клеобиса и Битона – тех самых братьев, чей совместный подвиг во имя матери привел к их гибели. Когда Геродот рассказал легенду о них в «Истории», он завершил ее упоминанием статуй братьев, созданных, «чтобы увековечить то, что они доказали себя лучшими из мужей», – и эти статуи сохранились до наших дней.

Эти фигуры высотой в семь футов обладают массивной мускулатурой, и их коленные чашечки настолько глубоко вырезаны, что, если приглядеться к сочленениям суставов и постараться представить, какими видели эти колени древние греки, опыт их восприятия может начать напоминать оптическую иллюзию «фигура-фон» – рисунок, где можно увидеть то вазу, то два человеческих лица, но не то и другое одновременно: всматриваясь в массивные куски плоти на подобных греческих статуях, трудно разглядеть суставы, а всматриваясь в суставы, трудно разглядеть плоть.

Ко временам Аристотеля такие статуи уже столетиями были неотъемлемой частью греческой общественной жизни. Впрочем, постоянное созерцание массивов плоти, окружающих все эти выдающиеся суставы, не означало, что Аристотель осознавал функциональное значение этой плоти.

В своих описаниях движения Аристотель не приписывал активной, кинетической функции тем напрягающимся частям тела, которые сейчас называют мышцами. Он даже не рассматривал различные мышцы как отдельные структуры. Все они назывались у него одним словом – общим термином для обозначения мягких тканей: sarx, или плоть. Его тексты, кажется, выражают двойственное отношение к этой плоти. С одной стороны, утверждал он, плоть – это орган осязания, а осязание – самая базовая и универсальная форма ощущения. Следовательно, по его словам, «все остальные части существуют ради органа осязания (плоти)». С другой стороны, большинство функций, которые он приписывал плоти, были пассивными, или инертными. То, что мы сейчас называем «грудными и ягодичными мышцами», на его взгляд было главным образом «набивкой».

Ваши грудные мышцы, с точки зрения Аристотеля, – это защитное покрытие для сердца. Ваши ягодицы, по Аристотелю, – это встроенное кресло-мешок, «полезное для отдыха тела», как он писал.

Он также считал, что прослойка из плоти выступает в роли изоляции, защищая тело от крайних проявлений жары и холода. Однако, по его мнению, избыток плоти мог снижать интеллект (что отчасти объясняет, почему слово thick, «толстый», стало сленговым синонимом слова stupid, «глупый»). Многие из этих представлений о плоти, известной нам как мышцы, были унаследованы – в основном от Платона.

Единственную роль в движении, которую Аристотель, кажется, отводил плоти, можно назвать якорной – функцию стабилизирующей жесткости. Он писал о «внутренних частях» вокруг суставов, «устроенных так, чтобы изменяться от твердого к податливому и от податливого к твердому». Аристотель не уточнял, что это за части, но Клаус Корцилиус и Павел Грегорич полагают, что речь идет о мышцах. Ученые описывают биомеханику по Аристотелю так: «Плоть вокруг суставов должна уметь становиться твердой и жесткой, чтобы обеспечивать суставам стабильные части, относительно которых подвижные смогут двигаться».

Центром всего процесса движения, как интерпретируют Аристотеля Корцилиус и Грегорич, является воспринимающая душа. Чтобы прояснить, они добавляют: «Деятельность воспринимающей души не следует понимать как процесс, дополняющий физические движения, которые совершает тело животного».

Здесь важно подчеркнуть их ключевую мысль: Аристотель не рассматривал движение обязательно – или даже в первую очередь – как акт воли. «Скорее деятельность души – это та точка в физическом процессе движения, где включается осознанное восприятие», – пишут Корцилиус и Грегорич. «Другими словами, – поясняет мне Грегорич, – животные устроены таким образом, что, когда они воспринимают, что для них хорошо или плохо, они стремятся к этому или избегают этого».

В «Истории физиологии мышц» Бастхольм описывает двойственную, доходящую почти что до сюрреализма, кинестетическую роль души в движении и восприятии, как ее, по-видимому, понимал Аристотель: «Вероятно, он вообще не разделял движение и восприятие так, как это делаем мы».

Завершая свое изложение добровольного движения, Аристотель воспользовался приемом из арсенала Алкмеона Кротонского. Его заключительное слово о функциональном движении было политической аналогией. Когда тело работает правильно, утверждал он, душа относится к конечностям, как лидер к здоровому сообществу – такому, где люди соблюдают законы не потому, что за ними постоянно следят, а потому, что знают, как поступать правильно, и привыкли так делать.

Он писал:

Устройство животного следует рассматривать по аналогии с хорошо управляемым городом-государством. Ибо когда в городе установлен порядок, нет нужды в особом правителе с неограниченными полномочиями, который присутствовал бы при каждом действии, – каждый отдельный человек выполняет свою задачу, как ему предписано, и одно действие сменяет другое вследствие устоявшегося обычая.

* * *

Аристотель соткал такую картину плоти и движения, препарируя обезьян, свиней и других животных. Поскольку мириады существ двигаются схожим образом, он с уверенностью предположил, что люди двигаются, по сути, так же. Однако Аристотель никогда не вскрывал человеческие тела, так как греки его эпохи считали погребение усопших священным долгом. Они верили, что тела должны быть должным образом преданы земле, иначе живые, не оказавшие им должных почестей, будут осквернены.

Век спустя после смерти Аристотеля в Александрии – греческом городе Египта – нескольким ученым было позволено осуществить то, что историк Вивиан Наттон называет «знаковым прорывом в медицине: первые четкие и систематические попытки раскрыть, описать и исследовать внутреннее устройство и функционирование человеческого тела». Эти ученые стали анатомами. Они препарировали человеческие трупы. Они также проводили вивисекцию осужденных преступников. Спустя несколько поколений практика вскрытия вновь оказалась под запретом, но к тому времени скальпели уже успели нанести тысячи ударов теориям Аристотеля, открыв новые пути к пониманию движения.

На основании своих эмпирических исследований в Александрии анатомы пришли к выводу, что именно мозг, а не сердце является вместилищем того, что они называли гегемониконом души – «главенствующей частью». Они решили, что мозг сообщается с остальным телом посредством особого вида жил – нервов. Они считали, что нервы функционируют как каналы для передачи особого вида пневмы в мозг и обратно. Эту особую пневму, названную психической пневмой, они отождествляли с частью души. Они утверждали, что эта часть души, циркулируя по крошечным полым трубкам нервов, полностью отвечает за две вещи: ощущения и произвольное движение.

Генрих фон Штаден, историк античной науки и медицины, резюмирует представление о произвольном мышечном движении, сформировавшееся в Александрии, так: «В случае произвольного движения мышц психическая пневма – переносимая из мозга в мышцы по двигательным нервам (neura kinētika) – вызывает сокращение мышц, раздувая их: когда мышцы наполняются пневмой, они увеличиваются в ширину, но уменьшаются в длину, тем самым сокращаясь, после чего расслабляются в обратном процессе».

Вера в мышцу как сосуд некоей психической силы нашла страстного защитника во II веке н. э. в лице римского врача Галена из Пергама. «Произвольное движение различных частей тела осуществляется посредством сокращения мышц, – утверждал Гален, – а нервы, подобно каналам, переносят силу к мышцам из некоего источника в мозге». Основываясь главным образом на собственном многолетнем опыте препарирования животных, Гален полагал, что нервы, наполненные психической пневмой, переносят психическую силу для всех видов движений, включая тоническое сокращение мышц, которое он иллюстрировал яркой аналогией:

«Когда ты смотришь в небо и видишь птицу с распростертыми крыльями, парящую на месте, следует ли сказать, что она неподвижна, будто подвешена, – вопрошал Гален, – или же что она движется вверх с той же силой, с какой ее тело тянет вниз? Мне кажется, верно второе. Лиши ее контроля мозга или натяжения мышц – и ты быстро увидишь, как она рухнет на землю».

Сегодня некоторые ученые рассматривают это упоминание птиц в отрывке из трактата Галена «О движении мышц» как переломный момент в осознании роли мышц, поворотную точку в определении человеческой активности и даже как маркер культурной границы между Востоком и Западом.

В своей книге «Выразительность тела и расхождение греческой и китайской медицины» (The Expressiveness of the Body and the Divergence of Greek and Chinese Medicine) Сигэхиса Курияма показывает, что «само понятие мышц – отличных от плоти, сухожилий и связок – уникальным образом развилось в медицинских традициях, уходящих корнями в Древнюю Грецию. В других местах, например в Китае, „неведение“ о мышцах было общепринятым правилом».

Курияма интерпретирует слова Галена следующим образом: «Мышцы позволяют нам выбирать, что делать, когда и как; и этот выбор обозначает грань между произвольными действиями и непроизвольными процессами. Короче говоря, мышцы определяют нас как подлинных, субъектных деятелей».

Описание Галеном мышечного тонуса, по мнению Куриямы, ставит точку в споре о мышцах, окончательно утверждая их сокращение как акт воли. Тоническое сокращение мышц означает, что даже сидение за столом или неподвижное стояние – «даже кажущееся бездействие есть подлинные действия», – пишет Курияма.

Активное бездействие тонического сокращения мышц, как описывал его Гален, в конечном счете было актом разума, или души. Если мышцы и удерживали птицу – или человека – от падения, Гален все же не отдавал им главной заслуги в этом спасении. «Очевидно, – писал он, – что стремление вниз, присущее предметам в силу их тяжести, уравновешивается восходящей силой, исходящей из мозга».

Эта «сила из мозга», по убеждению Галена, была той особой разновидностью пневмы, которая так завораживала александрийцев, – психической пневмой. Гален утверждал, что психическая пневма возникает в результате последовательности процессов с участием многих частей тела. Воздух, вдыхаемый легкими, начинал превращаться в базовую форму пневмы, которая поступала в сердце и преобразовывалась во вторую форму, затем текла по артериям к мозгу, где наконец становилась психической пневмой. Из мозга психическая пневма попадала в верхнюю часть спинного мозга, наполняла нервы психической силой и «текла к инструментам души», таким как мышцы, чтобы совершать произвольные движения.

Но что именно представляла собой эта психическая сила, вызывавшая движение? Гален не был до конца уверен, как отмечает Орли Льюис, преподаватель Античности в Еврейском университете Иерусалима. Гален называл эту силу dunamis – одним из греческих слов, обозначающих силу, которое использовал Гомер, подразумевая личный потенциал. Однако, по словам Льюис, Гален неоднократно признавал, что не знает, чем dunamis является материально: «Это объяснительное понятие, которое он часто использует», когда «нельзя точно знать, что именно заставляет что-то работать», – например, в случае движения.

Как мы увидим, объяснение материальной природы dunamis еще очень долгое время оставалось мучительной задачей для ученых.

Взгляды Галена на мышцы и произвольное движение поднимают один последний, ключевой вопрос: что именно он подразумевал под мышцей? Определение мышцы у Галена – его понимание анатомии мышц – может быть самым кратким доказательством того, что мышца не является чем-то самоочевидным.

Для Галена мышца представляла собой целый комплекс материалов, включая нервы, связки, кровеносные сосуды и окружающую их плоть. Он считал, что нервы, входя в один конец мышцы, разделяются на множество мелких волокон, подобно нитям, пронизывают мясистую середину и достигают другого конца мышцы, где вновь соединяются и сливаются со связками, претерпевая превращение. Это слияние нервов и связок создавало сухожилия – конечные активаторы психической силы, наполненные психической пневмой, которая тянула и приводила в движение кости, осуществляя движение.

В своем magnum opus «О назначении частей тела», написанном так, чтобы его могли понять не только его коллеги-медики, но и вся образованная элита, Гален изложил эти идеи о мышцах и движении простыми словами. Гален писал, что «сухожилие – главный инструмент движения. Мышца создана ради его производства».

Гален сформулировал более детальные и по современным меркам более точные представления о мышцах и их функциях, чем его предшественники. Однако он следовал той же канве, что и Аристотель, который в свою очередь повторял за Платоном, считая, что мясистая часть мышцы играет лишь пассивную роль в движении, служит своего рода изоляцией от крайних проявлений жары и холода, а также мягким амортизатором и защитой от ударов при падениях. Мясистая часть мышцы, писал Гален, была «подобна подушке» для волокнистых частей – нервов, связок и сухожилий, которые, как он верил, выполняли настоящую работу движения.

Для многих, кто жил после него на протяжении более чем тысячелетия, утверждения Галена о движении и мышцах считались истиной в последней инстанции, а его взгляд на произвольное движение остается влиятельным и сегодня. Многие из нас настолько привыкли думать, что наши мышцы могут или должны просто делать то, что мы им приказываем, что нетрудно предположить: психическая пневма, как описал ее Гален, – причина, по которой Nike (корпорация, а не богиня Ника) вряд ли когда-то перестанет выпускать рекламу с лозунгом «Просто сделай это» (Just Do It).

* * *

Притязания на абсолютный авторитет со временем всегда ослабевают. Чарльз Стокинг знал это из своих исторических исследований, и это помогло ему взглянуть с долгосрочной перспективы на некоторых авторитетных фигур, с которыми он столкнулся в следующем этапе своего образования: главных тренеров нескольких спортивных команд «Брюинз» в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA).

В UCLA, где Стокинг начал работу над докторской диссертацией в 2003 году, он проводил много времени в спортзалах. Иногда он ходил туда, чтобы потягать веса самостоятельно, а иногда – чтобы заработать деньги на учебу, работая ассистентом тренеров по силовой и физической подготовке для команд «Брюинз», включая женские команды по футболу и волейболу, а также мужские команды по американскому футболу и водному поло. Будучи тренером по силовым, он знакомился и с отдельными спортсменами-студентами, и одновременно осваивал тонкости функционирования огромной университетской спортивной системы, и пришел к выводу, что между интересами этих людей и интересами организации существуют определенные противоречия. «Здоровье и благополучие спортсменов не всегда являются приоритетом в университетской атлетической подготовке», – отмечает он.

Многие тренеры, насколько мог судить Стокинг, проявляли мало эмпатии к спортсменам. «Они знали, каких результатов хотят достичь, и не были способны услышать жалобы подопечных на страдания».

Однажды он случайно услышал, как спортсмен пожаловался тренеру на боль после предыдущей тренировки. Позже Стокинг описал их разговор в эссе, которое было опубликовано. Тренер «ответил, что спортсмен должен научиться не жаловаться и, если он научится не жаловаться, тренировки станут легче для всех».

Спортсмен ответил: «Я не могу с этим ничего поделать, тренер, это же мое тело».

Тренер парировал: «Твое тело? Нет, это не твое тело. Следующие четыре года твое тело принадлежит университету».

Но вместо того чтобы противиться или противостоять тренеру, спортсмен, по словам Стокинга, «пережил что-то вроде озарения и просто принял ярмо необходимости», он даже «поблагодарил тренера», заявив, что теперь лучше относится к тренировкам.

После этого Стокинг уже никогда не относился к футболкам с надписью PROPERTY OF UCLA («Собственность UCLA») так, как прежде.

Услышанный разговор заставил его задаться вопросом: «Насколько автономен и свободен спортсмен-студент на самом деле?» А еще он заставил его задуматься о том, сколько автономии и свободы такой студент действительно хочет иметь. Талантливые спортсмены, стремящиеся максимально раскрыть свои способности, обычно не претендуют на абсолютную автономию, по крайней мере в тренировках, считает он, потому что «часть радости от занятий спортом – в борьбе против голоса в голове, который то и дело твердит тебе остановиться».

Однако если усилить абсолютную эпистемологическую динамику идеи «Тренер знает лучше» и смешать ее с ключевым принципом физиологии мышц по Галену – убеждением, что движение в значительной степени является актом воли, – атлетические тренировки могут стать опасными.

Во время учебы в аспирантуре, работая тренером по силовым, Стокинг обладал суперспособностью: богатым опытом травм. Когда он говорит: «Я стал специалистом по профилактике травм благодаря собственному опыту и глупости», это лишь отчасти шутка. Неоднократно травмируя себя в зале и методично восстанавливаясь после каждой травмы с помощью безболезненных движений, он разработал простое объяснение тому, почему травмы иногда случаются на тренировках и соревнованиях: его теорию спортивно-специфического парадокса.

Спортивно-специфический парадокс отражает проблему, которую тренеры по силовым призваны решать. Проблема звучит так: мастерство сеет семена собственного разрушения. «Как стать лучше в спорте? Заниматься им. Но чем больше ты им занимаешься, тем больше перегружаешь определенные мышцы в определенном диапазоне движений. И в конце концов достигаешь точки, когда больше не можешь заниматься своим спортом». Чтобы решить эту проблему, «одной из первых задач тренера по силовым является восстановление баланса тела, чтобы оно могло продолжать, скажем, бросать бейсбольный мяч или бить по футбольному», – говорит он.

Стокинг приводит пример футболиста, который постоянно бьет по мячу на тренировках и играх, из-за чего мышцы-сгибатели бедра становятся больше и сильнее; они «напрягаются и укорачиваются, двигаясь раз за разом в одном направлении». Некоторые люди, говорит он, считают, что, если спортсмен хочет бить чаще и сильнее, «нужно много работать над сгибателями бедра, потому что ты их активно задействуешь в процессе». Но Стокинг утверждает: «Нет, все наоборот». У футболистов мышцы задней части тела – «поясница, ягодицы и подколенные сухожилия – очень слабы по сравнению с передней стороной». Этот дисбаланс силы повышает риск травм. Поэтому спортсменам, которые хотят достичь большого мастерства в ударах, «нужно больше работать над противоположными движениями» с интенсивностью и объемом, сопоставимыми с объемами работы на поле.

Одной из главных целей Стокинга как тренера по силовой подготовке женской футбольной команды было снижение риска самой разрушительной травмы в этом виде спорта – повреждения передней крестообразной связки (ПКС) колена. Разрывы ПКС – не самая распространенная травма (менее 5% игроков страдают от них ежегодно), но среди всех травм они связаны с самыми длительными пропусками игр и тренировок. Разрывы ПКС также могут привести к хроническим проблемам со здоровьем, способным ухудшить качество жизни. У молодых спортсменок, перенесших разрыв ПКС, риск повторной травмы в следующем году увеличивается на 700% по сравнению с их сверстницами, избежавшими таких травм. У женщин в возрасте 20+ лет с разрывом ПКС в анамнезе риск развития остеоартрита колена в дальнейшем возрастает как минимум на 400%. А у спортсменок с травмами колена, такими как разрыв ПКС, более чем вдвое повышается вероятность необходимости замены коленного сустава в течение следующих пятнадцати лет.

Разрывы ПКС ярко иллюстрируют спортивно-специфический парадокс во всей его губительной полноте. Мышцы передней части ног у футболисток чрезвычайно развиты из-за постоянных ударов по мячу и зигзагообразных рывков, поэтому поступательный импульс у них чрезвычайно силен. Несясь к воротам, футболистка должна суметь внезапно остановиться и сменить направление, из-за чего цепь ее задних мышц может не выдержать силы, генерируемой квадрицепсами и сгибателями бедра, усиленной скоростью ее шага. Когда эта сила спереди превышает силу сзади до такой степени, что мышцы задней группы не могут достаточно сильно сократиться для защиты сустава, большеберцовая кость ноги смещается относительно бедренной, в верхней части ноги, и ПКС, стабилизирующая коленный сустав и соединяющая эти две кости, может разорваться.

Изучив исследования по биомеханике футбола, Стокинг обнаружил, что «мышечная выносливость поясницы и сила подколенных сухожилий напрямую связаны со снижением частоты травм ПКС». Поэтому его тренировки для футбольной команды делали акцент на этих качествах – и, насколько ему известно, после внедрения его тренировочного протокола мышечного баланса ни у кого из подопечных не было разрывов ПКС.

* * *

Исследования Стокинга по биомеханике всех видов спорта, которыми он занимался в качестве тренера, находились под сильным влиянием работ Стюарта Макгилла, эксперта по биомеханике позвоночника из университета Ватерлоо в Канаде. Прочитав книги и статьи Макгилла, Стокинг пришел к выводу, что, как тренер по силовым, он не всегда должен ограничиваться традиционными силовыми тренировками. Макгилл показал, что спортсменам нужно не просто развивать сбалансированную силу в конечностях. Его исследования убедили Стокинга, что необходимыми условиями для силовых тренировок высокого уровня должны быть выносливость и координация мышц корпуса – мышц, окружающих позвоночник и прикрепленных к нему.

Это почти наверняка те самые мышцы «внутренних частей», о которых писал Аристотель, – плоть, «устроенная так, чтобы переходить из твердого состояния в податливое и обратно», чтобы, как выразились философы Клаус Корцилиус и Павел Грегорич, «образовывалась или растворялась стабильная опорная точка».

По мнению Макгилла, выносливость мышц кора – это предпосылка для развития силы конечностей, и причины у этого биомеханические. Он излагает доказательства этой точки зрения в трех книгах, обобщающих более чем тридцать лет исследований. «Болезни поясницы: профилактика и реабилитация на доказательной основе» (Low Back Disorders: Evidence-Based Prevention and Rehabilitation) – учебник для медицинских специалистов; «Абсолютная физическая готовность и производительность спины» (Ultimate Back Fitness and Performance) описывает упражнения для спины, которые могут предотвратить травмы или помочь реабилитироваться после них либо улучшить спортивные результаты; а «Механика спины» (Back Mechanic) – пошаговое руководство для читателей (включая неспортсменов), которые хотят понять и решить повседневные проблемы с болью в спине.

При любых мускульных усилиях – подъеме тяжестей, бросках, ударах ногами, прыжке, беге – сила передается через тело. В книгах Макгилла утверждается, что передача силы наиболее эффективна в теле с жестким и стабильным корпусом. «Рассмотрим старт спринтера, – пишет он. – Корпус напрягается так, чтобы при первом импульсе активации мышц бедра» с первым шагом бегуна «сила толкала кор, твердый как камень, а не мягкий, как веревку. Толкать веревку – значит терять огромное количество энергии».

Биомеханика позвоночника формируется мышечной анатомией. «Позвоночник – это гибкий стержень, – говорит мне Макгилл. – Но ни один инженер не стал бы проектировать гибкий стержень, ставить его вертикально и уравновешивать его грузом сверху. Стержень бы прогнулся и лопнул. Чтобы люди могли поднимать и переносить тяжести, гибкий стержень делается жестким». Макгилл иногда сравнивает человеческий позвоночник с радиовышками, закрепленными к земле тросами. Он пишет: «Функция этих тросов аналогична функции сети мышц и связок, окружающих наш позвоночный столб: они обеспечивают силу и поддержку. В случае со спиной эти „якорные“ мышцы также обеспечивают подвижность».

Мышцы, которые нас стабилизируют, как якорь, работают иначе, чем те мышцы, которые позволяют нам двигаться. По словам Макгилла, «мышцы конечностей инициируют движение, а мышцы торса в основном останавливают движение». Мышцы конечностей работают за счет сокращения: когда бицепс сгибает локоть или квадрицепс сгибает колено, движение происходит потому, что эти мышцы укорачиваются. Мышцы корпуса работают за счет напряжения: когда пресс готовится к удару кулаком или косые мышцы напрягаются, чтобы помочь сохранить равновесие и предотвратить падение, эти мышцы не становятся заметно короче – они в основном твердеют.

Поскольку «мышцы кора отличаются, – пишет Макгилл, – их нужно тренировать иначе». Мышцы в конечностях необходимо тренировать в диапазоне движений, чтобы они отрабатывали свою основную функцию, то, ради чего они и существуют: прилагать усилие вокруг оси наших суставов. Мышцы кора нужно тренировать, чтобы они умели сохранять жесткость и устойчивость, чтобы они выполняли свою задачу: поддерживать жесткость с течением времени.

Жесткость кора может считаться формой активного бездействия в высшей его степени. В биомеханике позвоночника, как описывает ее Стюарт Макгилл, концепция тонического мышечного сокращения по Галену является краеугольным камнем здоровой подвижности.

Всю мускулатуру корпуса – переднюю, заднюю и боковую части – следует тренировать главным образом на выносливость, утверждает Макгилл, чтобы заложить основу для силы всего тела. Игнорирование мышц корпуса или тренировка только некоторых из них, например прямой мышцы живота (известной как «кубики»), и пренебрежение другими, например квадратной мышцей поясницы (находясь глубоко в корпусе, она соединяет поясничные позвонки с реберной клеткой и тазом), приводит к дисбалансу напряжения в этой системе тросов, окружающих радиовышку позвоночника. Со временем эти дисбалансы постепенно подрывают целостность спины. В определенные моменты, когда человек наклоняется неправильно или поднимает штангу, ведро, ребенка или любой предмет, нагрузка от которых превышает возможности взаимосвязанных элементов – мышц, сухожилий, связок, хрящей и костей, – какая-то часть этой системы дает сбой, и результатом становится боль. В конечном счете эти системы могут даже отказать, вызывая мгновенную острую боль, а иногда и необратимую потерю функций.

Книги Стюарта Макгилла для широкой аудитории так ловко перемещаются между спортивными тренировками и повседневной жизнью, что граница между ними исчезает. «Все повседневные действия – это возможность либо пощадить позвоночник, либо сделать его уязвимым к боли. Выбор за вами», – пишет он в одной из книг, а в другой он приводит пример пауэрлифтера-рекордсмена, жившего в постоянной боли. Спина болела у него, даже когда он наклонялся к раковине, чистя зубы. «Невероятно, но он забыл, как наклоняться», – удивляется Макгилл, а затем рассказывает, как помог ему выработать новые привычки «позвоночной гигиены и применять их в течение дня» во всех бытовых делах. «Для чистки зубов мы вспомнили основы пауэрлифтинга» – базовую схему движения «шарнира бедра в сочетании с жесткостью и контролем позвоночника». Когда атлет понял, что должен наклоняться «одинаково дисциплинированно, независимо от того, чистит ли он зубы или поднимает штангу в 200 килограммов, он смог вернуться к тренировкам».

Научные публикации Макгилла также отражают его практический подход. Одна из его самых влиятельных статей установила «нормальные значения времени противостояния негативному воздействию» в контексте мышц корпуса. Если существует ключ к здоровью поясницы, говорится в исследовании, то он может крыться в выносливости разгибающих мышц в поясничном отделе – той группы мышц, которую Чарльз Стокинг усердно тренировал после своей первой серьезной травмы спины, выполняя разгибания до жжения, потому что многократные повторения этого движения облегчали боль.

«Я интуитивно делал эти вещи, – вдохновленный уравнением силы и напряжения Павла Цацулина, вспоминает Стокинг. – А затем, читая исследования, я понял, что дело в балансе напряжения, начал видеть важность балансирования его в теле». Стокинг проводил тесты на выносливость спины по методике Макгилла среди спортсменов команд «Брюинз», и эти тесты стали частью его программ для нескольких команд.

* * *

В качестве тренера Стокинг применял свои тяжело добытые знания о тренировках для того, чтобы защитить спортсменов от травм и более простыми способами – иногда просто понимая, когда сказать нет.

Игроки мужской команды по водному поло, по его словам, обладали феноменальной выносливостью как в бассейне, так и вне его. В 2007 году, после длившегося всю ночь празднования победы их сестринской команды в национальном чемпионате (100-го чемпионского титула NCAA, завоеванного женской командой UCLA по водному поло), мужская команда явилась на тренировку в семь утра, смердя алкоголем, – тем не менее они рвались заниматься. Но как только Стокинг учуял исходивший от них запах, он сказал: «Я ни за что не позволю вам поднимать тяжести, когда большинство из вас еще пьяны» – и отправил их на беговую дорожку, чтобы они «проветрились».

Это решение было для него типичным, говорит Крис Джозеф, футболист «Брюинз», которого он тренировал. Если Стокинг видел, что спортсмен не в состоянии поднимать вес, он не давил на него, рассказывает Джозеф. Если это значило прервать тренировку на середине, тренировка прерывалась.

Стокинг объясняет мне свою логику: «У меня были детально распланированные и периодизированные тренировки на весь сезон. И в любой день я был готов полностью от них отказаться. Для меня не существовало объективных измерений, способных определить, нужно ли менять тренировку. Все решалось исключительно на основе наблюдений». Он говорит: «Любой план или программа, как бы научны они ни были, всегда должны быть готовы к изменениям в самый последний момент».

Крис Джозеф играл центральным защитником футбольной команды «Брюинз». Джозеф был объективно огромным парнем – 193 см и 132 кг, но, по его словам, все равно недостаточно сильным и крупным, ведь ему приходилось закрывать квотербека от защитников соперника – лавины игроков, каждый из которых весил 136 кг и больше.

Желая стать сильнее, он иногда пытался «компенсировать это чрезмерными усилиями» в зале, но Стокинг его останавливал. Он помнит его слова: «Тебе не нужно так жестить. Больше – не значит лучше. Просто делай это умнее. И эффективнее».

Одной из главных целей Джозефа было набрать массу, что было необходимо, ведь он мечтал играть в NFL после выпуска из колледжа. Он попросил Стокинга помочь ему нарастить мышцы, одновременно с этим развивая функциональную силу, необходимую для своей позиции.

У Джозефа также были травмы в анамнезе – разрывы ПКС на обеих ногах, повлекшие за собой операции, что лишь усугубляло все сопутствующие риски: от повторных травм в краткосрочной перспективе до артрита или замены коленного сустава в долгосрочной.

Размышляя об этих рисках, он однажды спросил Стокинга в спортзале: «Я хочу играть в NFL или хочу ходить в сорок лет?»

«И вместо того чтобы тренировать его к просмотру в NFL, я помог ему с эссе для стипендии Родса, – говорит Стокинг, – которую он получил».

Их совместные тренировки, рассказывает Джозеф, изменили его восприятие мышц и силы. Раньше мышцы «не были для меня чем-то приятным, потому что я всегда чувствовал себя недостаточно сильным». После тренировок «мышцы стали для меня чем-то вроде территории для исследований. Местом, где можно открывать новое, где всегда есть возможности для роста. И даже если случается откат, нет чувства вины или мысли, что ты что-то потерял. Скорее просто ставишь новую цель – и впереди оказывается еще больше достижений».

Основное внимание в тренировках, как говорит Джозеф, уделялось укреплению мышц корпуса и развитию силы мелких мышц нижней части спины и бедер, которые, как он узнал от Стокинга, «действительно отставали» в развитии от более крупных мышц. «У меня не было связующих звеньев, чтобы передавать силу, которая у меня была в нижней части тела вверх, в движение против защитника или отталкивание соперника при розыгрыше внутренней зоны». Чтобы создать эти связи, Стокинг работал с Джозефом над «развитием всей задней мышечной цепи, чтобы наконец появилась передача, сцепляющая всю силу».

Когда Крису Джозефу было двадцать лет, он наращивал мышцы и силу, чтобы справляться с другими игроками, а пятнадцать лет спустя, в тридцать пять, он говорит, что его ранний тренировочный опыт до сих пор защищает его от мелких повседневных травм и растяжений – например, когда он моет руки или посуду. Будучи высоким, он вынужден наклоняться дальше, чем большинство людей, чтобы расположить руки на стандартной высоте столешниц, раковин и сушилок для рук. «Поэтому каждый раз, когда я делаю что-то подобное, я сосредотачиваюсь на напряжении задней мышечной цепи, выпрямлении поясницы, отведении бедер назад и удержании коленей над стопами, – говорит он. – Я сознательно думаю об этом каждый раз, когда мою руки. Просто чтобы защитить одно из уязвимых мест, с которым у многих начинаются проблемы, особенно в моем возрасте, – боль в пояснице. Я делаю это каждый день».

Когда я слышу его слова, мне кажется, что я слышу что-то похожее на истории из книг Стюарта Макгилла; и я понимаю, как исследования Макгилла, интерпретированные Стокингом, стали даром мудрости, изменившим жизнь Криса Джозефа.

Этот дар мудрости имеет и более глубокий смысл. Он указывает на еще один парадокс, бросая вызов давним противоречиям между медициной и спортом, которые формируют продолжающиеся по сей день конфликты между врачами и тренерами и их ценностями – стабильностью, с одной стороны, и стремлением к превосходству – с другой. Это парадокс тренировок «вдолгую»: превосходство требует стабильности, которая сама по себе является видом превосходства.